Пластырь

– Ну во-первых, не мы, а ты… – ответил ему Бобер. – так что, используй этот ресурс с умом. А во-вторых… – он немного задумался – …да без вторых.

Он спрыгнул на дно и вложил в руку Пластырю небольшой лист бумаги. Миа тоже спрыгнула за ним, но побежала к другой стороне бассейна.

– Подожди! – Бобер принялся неуклюже ее догонять.

6

Он смотрел на их удаляющиеся спины и думал о том, что они непременно станут его друзьями. Еще пока нет, еще пока внутри он чувствовал обиду на них за свое падение. Понимал, что он и так бы упал, но позже и может быть с большей скорости, но обида была. Он рассматривал кусок погрызанной бумаги, потом потрогал пальцами ее шершавую поверхность. Бобер сделал свое дело как надо: после его зубной работы пакет превратился в аккуратный лист размером 15 на 20 сантиметров, с рифлеными краями. Приподняв ногу, он вытащил из потаенного кармана внутри кроссовка маленький карандаш. За все пребывание в школе он ни разу еще не держал его в руках. Переложив его из левой руки в правую, он приладил гипс на бетон и стал выводить слова на листе медленно и с нажимом.

С каждым неторопливо появляющимся словом, серость небесного шатра приходила в движение. Как вода в стакане, куда ребенок опускает испачканную красками кисть, небо начинало кружиться. Маленькими искрами синева прорезывалась сквозь свинцовый настил, и с каждой минутой он становился более пористым, податливым. Платон этого не замечал, он был не здесь.

Он стоял на холме Авентис посреди апельсиновых деревьев. Крупные плоды лежали повсюду на земле сотнями бейсбольных оранжевых мячей. Он поднял один из лежащих подле его ног фруктов, поднес к лицу, но в нос ударил резкий запах костра. Переведя взгляд на горизонт он увидел купол Собора, вокруг которого кружили тысячи ворон, создавая своим полетом вихрь, воронку, столбом уходящую за облака. Определенно, это место теряло свою силу.

Платон с усилием оторвал карандаш от исписанного листа, углы которого быстро тлели. Он потер бумагу о джинсы, остановив невидимый огонь. Места на листе больше не было. Буквы, как всегда мелкие, лежали наскоком друг на друге (так помещалось больше). Строка шла нечитаемой волной. Платон взглянул на небо: мелкие голубые точки покрывали серое полотно. Их было не так много: четыре из них взгляд объединял в неровную трапецию, три складывались в дугу – и в ней крупнее всех остальных была точка Алион.

«Знак что ли?» – подумал Платон и аккуратно во второй раз за сегодня спрыгнул в бассейн и медленно пошел к противоположной стороне бетонной ванны. Достав из колоды, что находилась в кармане одну из карт он отчетливо увидел, что экран пробит мельчайшими иглами белых звезд. Он достал другую карту – и здесь так же экран был поврежден. На всех картах было одно и тоже, абсолютно во всех колодах.

7

– Че за фигня? – Гена бил пальцем по экрану. – Слышь, але, эй, – он швырнул карту в угол кровати и достал другую, – да е-мое, че вообще.

– Семен! – он крикнул товарища.

– Чего тебе? – отозвался тот, подняв глаза от экрана.

– Да не работает нифига, – Гена показал ему карту и пожал плечами.

– Сходи к Дино, махни пару карт, в первый раз что ли – скучающим голосом ответил Семен.

Гена поднялся с кровати, снял со стула висящий пиджак с ярко переливающейся эмблемой и вышел из комнаты в сторону белого корпуса, в разнобой насвистывая.

От Ирисов никто не мог отвести взгляд. Их синие нежнейшие лепестки гипнотизировали абсолютно всех, особенно Дино. Поэтому каждый раз, когда у Гены что-то не работало, он подкатывал к их компании и заводил игру в сотки. Дино с радостью бросались играть с ним, однако никто никогда не выигрывал: после каждого раунда их внимание слетало. Не запомнив ни одной из картинок, они с энтузиазмом разбивали башню изображений – картинки разлетались во все стороны на кусочки. Семен молниеносно собирал их воедино, пока Дино искали совпадения по цветам. Это был обман, благодаря которому Семен получал чужие карты в недолгое пользование. За это время он успевал высосать из них весь потенциал, а затем возвращал хозяину как ни в чем не бывало.

– Я прошел тебе пару уровней, – говорил он, отдавая карту, своей очередной обрадовавшейся было прогрессу жертве.

– Да вот так, вот, вот, дека, ага, сквот, ага, а это, как же это – он делал вид, что задумывается, – олли, это ж олли, смотри – он нажимал на картинку и изображенный на экране человечек подпрыгивал на доске, – видишь, ничего нет проще, олли.

Через 10 минут игры он довольный собой уже перемешивал полученные карты. С улыбкой победителя он включил первый заряженный экран и увидел на нем белые сколы в виде звезд. Выкинув карты на стол он поднялся и подошел к окну. Медленно поднимая жалюзи он уже знал, что увидит на небе несколько синих пятен. За 4 года в школе он ни разу не сталкивался с переменой погоды, сейчас же он смотрел на эти разбитые облака и эмблему на его пиджаке била мелкая дрожь, означавшая только одно: близится конфликт, победителем в котором станет только тот, у кого будут сильные козыри и эти козыри не добыть обычным смешением колод. Когда двери черного корпуса откроются, а судя по небу, это должно будет случится совсем скоро, ничто уже не будет прежним. И это понимали не только Семен, не только Ирисы, но и все остальные, кроме Дино, те смотрели только вниз.

8

Черный корпус. Черный. Коридор, ведущий к его входу, снаружи накрытый бликующими солнечными плитами, внутри представлял собой туннель из литого стеклянного пространства: по полу, стенам и потолку под тонким стеклом, как по до льдом, циркулировала черная вязкая жидкость. Нефть. Многие ученики, пытающиеся покататься здесь на своих скейтах, сначала всегда улыбались, но через несколько метров теряли улыбку и буквально в ужасе разворачивались к выходу. Никто никогда не получал из черного корпуса новостей, никто не переводился оттуда, но при этом каждый ученик понимал, что именно в этом корпусе кроется цель его пребывания здесь. Это была мечта, с привкусом страха. Даже Дино перешептывались друг с другом на специальных стримах и придумывали, что же там. Огромный живой экран, стопки колод из миллионов карт, лотереи трасс и может быть даже взрослые. Какой ребенок день за днем проводящий свою жизнь в белом и сером корпусах, не захочет увидеть взрослого? Но взрослых там не было. Как и колод.

Пластырь вглядывался в эту вытянутую черную дыру и думал о сгоревшем куполе. Ему казалось, что есть какая-то связь между этим Черным корпусом и его видением. И основана она не только на цвете. Рука его заживала, пальцы обретали прежнюю подвижность. Помогала визуализация.

Каждое утро, когда он съедал целую горсть разноцветных таблеток, запивая их стаканом воды, при этом не чувствуя никакого вкуса, Пластырь упорно представлял, что они включают в себя большое количество полезных для него материалов. Он представлял себе, как они, проходя по пищеводу, подвергаются анализу специальными рабочими-рецепторами и дальше уже в желудке их укладывают в разные емкости другие рабочие элементы: а затем они под воздействием желудочных соков превращаются в жидкость. Он представлял себе, как через какое-то время таблетки полностью растворяются, как их разливают по баночкам специальные молекулы и отправляют вместе с током крови по клеткам. Он старался пить их в одно и тоже время, чтобы поезда витаминов, как он называл таблетки, всегда отправлялись вовремя, чтобы заживление происходило, опережая график. Про настаивал на еще одном тесте и еще на одной гонке. Впрочем, Пластырь не хотел испытывать судьбу еще раз и поэтому подружился с Кулаками. Он как раз шел к ним в сквот, но остановился здесь, у подножия коридора, где и впал в задумчивость.

– Воу, воу, Пластырь, ну я просил тебя, ну хоть ради малейшего уважения, прикатывать, а не приходить – встретил его высокий и очень худой главарь Кулаков. Звали его Соло. Он раскачивался вправо-влево на доске, облокотившись спиной на перила и мешал в руках колоду, – ну чего это за стримы, – он повернул карту экраном к гостю – какие убогие лайны у Теней, ты только глянь на этот список! – десятки непонятных слов бросились Пластырю в глаза – носовые слайды у них видите ли по 5 метров, вот и весь хардкор. – Эй, Гиро, чище делай поп6, звонче давай! Шевели жопой!

Малец лет 8-ми методично щелкал доской о землю. Он натянул бейсболку так, что видна была только нижняя часть лица, от старания он все время прикусывал себе язык.

– Вот снял бы эту дурацкую кепку, – Соло щелкнул пальцами и убрав колоду в карман, покатил в сторону комнат, – давай, не отставай на своих двоих, расскажешь мне о плане. – Крикнул он, не обернувшись, а затем подпрыгнул, и, приземлившись, сел на корточки, в таком положении медленно докатив до дверей.

Пластырь медленно шел по следам Соло. Оглушительный звук работающих по разным поверхностям досок вызывал желание закрыть чем-нибудь уши. Он выуживал частый глухой щелчок из этой канонады и немного улыбался упорству, которого так не хватало многим в белом корпусе, но только не Кулакам, они кайфовали от того, чем занимались.

– Соло, ты знаешь, что такое резонанс? – спросил его Пластырь, когда они сели вдвоем на диван.

– Че? Резо, че? Может райзер? – он протянул руку к стоящему возле дивана шкафу и не глядя достал оттуда кусок черной резины, использовавшейся Кулаками для придания скейтам амортизации – Это что ли?

– Нет, Соло. Резонанс. Как бы тебе объяснить. Вот у рампы есть колебания?

– Че есть?

Пластырь вздохнул.

– Ну когда вы по ней туда сюда катаете. Флипы эти делаете. Она громыхает же?

– Ну да, это же музыка, чувак! – Соло хлопнул в ладони и поднял руки вверх, майка повисла на нем как простынь.

– Она колеблется, понимаешь?

– Э-э-э…

– Соло, – Пластырь серьезно посмотрел на него, – я придумал как мне попасть в Черный корпус.

– Ты это серьезно?

– Более чем, друг, но мне нужна будет ваша помощь.

– Да без проблем, только делать-то чего?

– Вы заставите лопнуть коридор.

Соло непонимающе посмотрел на него.

– Поэтому я и спросил тебя про Резонанс. Это такое явление. Чтобы его создать, вам нужно будет синхронно совершить несколько прыжков, не знаю как они у вас называются, но если вы сделаете все правильно, стекло лопнет.

– Но если оно лопнет, – медленно начал Соло, – вся эта нефть хлынет или что? А вдруг она ядовитая? А вдруг она затопит все корпуса? А вдруг…

– Я не знаю Соло, что произойдет, но это единственный способ выручить Бобра.

– Разве он в беде? – удивился Соло.

– Еще в какой. – печально ответил Пластырь.

Соло встал с дивана, подошел к одной из досок, стоящих без дела, посмотрел на нее, затем поставил на нее левую ногу ближе к переднему краю деки, оттолкнулся мыском правой от пола и стал медленно ездить по периметру комнаты, раздумывая над просьбой Пластыря. Конечно, он видел, что тот не таит злого умысла, что та энергия, с которой он рассказывал про резонанс – есть искренее чувство, но все-таки он сомневался. Катаясь по кругу, он пытался избавиться от этого "а вдруг".

“Он согласится, – думал Пластырь. – согласится на неизвестность.” И вслед за другом он тоже погрузился в мысли. Вчерашний день все еще очень ярко переживался им.

9

Вчера.

Для Дино, живущих в прямых стираемых эфирах, нет ни вчера, ни завтра. Они висят в настоящем моменте, постоянно смешивая карты, ни о чем не жалея и ни к чему не стремясь. У них есть их реальность, пределы которой равняются колоде. Пусть даже в ней работают только 10 карт – им достаточно, они принимают это как данность. Зачем Дино одиннадцатая карта, означающая, что хоть на толику, но он должен прилагать усилия к концентрации, а так, моргнул и все как в первый раз. Никакой тебе борьбы, никакой тебе воли.

– Все всегда интересно, да? – спрашивал он светловолосого Дино, сидящего в позе лотоса и гоняющего по экрану туда-сюда какие-то фигуры.

– Ага, – отвечал тот, даже не поднимая головы.

– Дино, сколько ты здесь?

Тот оглянулся по сторонам, будто не понимая, что этот вопрос тоже задан ему.

– Да сегодня прилетел. Вроде.

Пластырь помнил, что видел его еще тогда у фонтана с водным пистолетом. Ни вчера, ни завтра нет у Дино. Где их память?

– Думаешь, ты им можешь помочь? – спросила подходящая к нему Миа. Единорог опять был прикрыт.

Пластырь обрадовался ей, но не показал виду. С напускным равнодушием он пожал плечами, и они молча пошли на стык Теней, к стеклянным дверям, у которых их уже ждал Бобер. Тот стоял, близоруко озираясь по сторонам, и, как обычно, грыз нижнюю губу.

– Че он постоянно грызет губы, Миа?

– Ну, он же Бобер, бумаги и деревьев почти нет, вот он и колотит по губе.

– У него уже иногда даже кровь идет.

– За ночь заживает. За ночь все, Пластырь, заживает. Любая мысль успокаивается, любая обида рассеивается, любое знание укрепляется. Ночь все лечит.

– Думаешь в Черном корпусе живет ночь?

– И не только ночь, но и день. Хотя я не знаю точно. – Ответила она, понизив голос, – Хэй, Бобби! Заждался? – Она обняла его, и он, подпрыгивая от радости, расцеловал ее.

– Ну пошли, – произнесла она и, содрав вновь эмблему с толстовки, толкнула дверь.

Они очутились в большом зеркальном зале, похожем на спортивный, но только совсем не оборудованном ни лестницами, ни кольцами, ни воротами для игры в мяч.

– Почему так пусто? – спросил Пластырь.

– Тебе только так кажется, – ответил Бобер – смотри.

В дальнем углу зеркальная стена исчезла и в зале появились сразу 10 мальчишек. Они были все одного роста и кажется возраста, в одинаковых костюмах, украшенных всевозможными эмблемами. Рукава были усыпаны сплошь картинками, капюшоны пятерых были как из карбона. Обувь тоже была черной. Остальные переливались то золотом, то серебром.

– Ну и что пришли, обмылки? – начал первый, на полкорпуса стоявший ближе остальных.

– Привет, Умбро. – сказала Миа. Подошла поближе и, встав на цыпочки, шепотом сказала ему на ухо, – что-то ты зашкварно сегодня выглядишь. Идеи перестали тебя посещать?

Умбро залился краской и отшатнулся от девушки. Она была его сестрой.

– Это, – он взялся пальцами за свою кофту в районе грудной клетки и потряс ею, будто сбивал температуру на градуснике, – лучшая по качеству одежда, слышь!

– Эй, эй, эй, – Пластырь сделал шаг вперед.

– Прошу прощения, – смущенный Умбро, отпустил кофту, – просто она всегда так издевается. Эмблему ей сделали двойную, чтобы без швов и стыков, без лазерных сколов, чтобы цвета играли. И при этом она каждый раз надо мной издевается! – Повышая голос заводился парень.

Остальные стояли молча, кивая головами и убрав руки за спину.

– Ну ладно, к делу, – с натянутой улыбкой сказала Миа, – нам нужен кусок бумаги.

– Опять? – вскричал Умбро. – Я уже и так этому – он показал пальцем на Пластыря, – отдал целый пакет. Между прочим, я мог его по-другому использовать, отдать Ирисам.

– Это был ты? – спросил смущенный Пластырь.

– Нет, Дино пришли и подкинули тебе лимон. У них же целые лимонные поля! Посмотрите, посмотрите вокруг, сколько деревьев! – пищал Умбро.

– Ну ладно тебе, перестань. – Миа опять подошла к нему и на этот раз просто обняла.

– Дай нам всего один кусочек бумаги. Ну, брат! Ну у тебя же есть.

– У нас нет! – вскрикнул вновь Умбро. – Ничего нет! Откуда вообще у меня бумага? Я что Бобер?

– Ну если бы ты был Бобром, я бы с тобой не водилась. – задумалась было Миа. – Что же делать-то?

– Раз уж вы заговорили про Бобров, а дайте нам Бобра, – к разговаривающим подходил на голову выше остальных, но так же весь усыпанный эмблемами пацан, – и мы сделаем вам бумагу. – Улыбаясь, сказал он. Все поморщились. Улыбка была противной, зубы вновь прибывшего были сколоты больше чем в половину и имели зеленоватый оттенок.

– Не, не, я не хочу, – защебетал бобер. – они заставят меня сгрызать пластик в щепки, куски металла в стружку.

– Можно подумать для тебя это так сложно? – фыркнул Зеленозубый. – Ты же даже не пробовал? Точишь корешки, да какие-то силиконовые деревяшки и притворяешься при этом настоящим Бобром. Давай же проверим тебя в деле.

– Нет! Сложно мне, – выкрикнул Бобер, – сложно!

– Тогда нам не о чем говорить. – Зеленозубый в миг разозлился и, развернувшись, пошел обратно к зеркальному углу. – Умбро! – крикнул он через плечо.

– Блин, ну может, давайте на пару дней, а? – предложил он. – а мы вам дадим сразу кусок бумаги из старых джинсов Дино. Ну? – И он вытащил из кармана кусок голубой шершавой бумаги размером с задний карман.

Миа, Пластырь и Бобер переглянулись.

– Я не хочу, – сказал Бобер, на глазах наворачивались слезы.

– Ну, пожалуйста, – умоляла его Миа. – Действительно опробуешь свои силы.

– Ты ему доверяешь? – он показал пальцем на усыпанного эмблемами. – Ты видела его зубы? Он же того…

Пластырь стоял молча, наблюдая за Тенями. Те притаились, вслушиваясь. Миа продолжала смотреть на Бобра, умоляющим взглядом.

– Ну хорошо, только в последний раз! – Бобер ткнул кулаком в живот Пластырю, до груди он не доставал, – ты мне должен.

– Спасибо, – сказал тот и сам чуть было не расплакался.

Умбро отдал кусок бумаги Мие, та натянуто улыбнулась, и, коснувшись его толстовки, оторвала одну из эмблем.

– Я же собираю, ты знаешь. – затем развернулась к Пластырю и протянула ему бумагу – держи. – Потом отошла от Теней и молча направилась к дверям. – Не оборачивайся, – шепнула она Пластырю, и они ушли.

10

– Они его не вернут, – это первые слова, что она сказала, как только они дошли до бассейна и сели на край борта.

Их прогулка была молчаливой и медленной, их сопровождала какая-то непонятная грусть.

– Дай лист.

Пластырь достал из кармана сложенную бумагу и протянул подруге. Она взяла ее в обе руки, потом поднесла к носу, закрыла глаза, глубоко вдохнула. Открыла глаза, посмотрела еще раз на лист.

– Хорошая, – она вернула лист Пластырю. – но не стоит жизни Бобра.

– Жизни? – удивился парень, – но они же сказали, на пару дней.

– А ты хорошо разглядел Зеленозубого?

– Ну так, очень неприятный, – он поморщился.

– Раньше он тоже был Бобром… – произнесла Миа и, оборвав предложение, замолчала.

Пластырь достал карандаш. Несколько раз постучал пальцем по ступленному грифелю. “Надо бы заточить,” – подумалось ему. Первое касание листа всегда было для него самым важным. Как правило, он помнил из всего процесса только его, ощущая каждой клеточкой тела сопротивление листа. Встающего стеной на пути мысли, но разрешающего по этой стене медленно нарастающее движение. Он писал, как дышал. Не зазывая слова встать в круг и поводить хоровод. Они сами сбегались на острие карандаша, как утки на хлеб, изменяя свою форму. Твердая, как мрамор, мысль размокала под действием письма и растекалась словами по листу, а затем, через какое-то время, завершала свой цикл и испарялась в сказанном. Приобретая форму слова, она теряла всю изначальную твердость. Пластырь накинул капюшон на голову и, зажмурившись от пронизывающей руку боли, продолжил.

Он стоял на холме Авентис посреди апельсиновых деревьев. Крупные плоды, как елочные игрушки, украшали раскидистые ветки. Он сорвал один из плодов и поднес к лицу. В нос ударил горьковато-сладкий запах. Переведя взгляд на горизонт он увидел купол Собора. Он, и только он, был на высоте взгляда, все остальное лежало у подножья. Купол будто парил над городом. Небо было лучезарно пустым и легким, словно шелковый платок. Ни ветра, ни щебета птиц, ни звука. Он положил апельсин в карман и пошел в сторону Собора, медленно спускаясь с холма. Издалека казалось, что идти совсем немного, вот он, рукой подать, но на деле нужно было спуститься по тропинке, выйти через ворота и, блуждая по тоненьким пустынным улицам, идти. Только вот куда? Взгляда только и хватает, что на верхние этажи желтых глиняных зданий. Направо? Налево? Может быть через внутренний двор? Нет, тут тупик, глухая стена.

Он бродил около двух часов, не ощущая ни усталости, ни жары, ничего. Время от времени он останавливался, доставал апельсин из кармана и, вдыхая его запах, решал куда двигаться дальше. Улицы становились похожими друг на дружку как отражения в зеркале. Небо не давало никаких подсказок своей сплошной синевой, но вот он, показался кусочек купола за углом, как что-то живое, что-то выбивающееся из общей цветовой гаммы коллажа. Становился больше, мощнее. Сердце у Пластыря будто ожило: застучало сильнее, как от испуга. Будто он шел по песку и внезапно увидел извивающуюся змею. Вот как его пугала приближающаяся махина Собора. Но через метров десять страх утих, освободив место восхищению. Выйдя на площадь, Пластырь чуть оступился и вот-вот упал бы, но завис в неестественной позе обездвиженный самой красотой. Великолепием и масштабом. Ворота были открыты, приглашая вовнутрь. С каждым новым шагом Пластырь дышал все чаще. Всматриваясь, он не мог ничего разглядеть внутри, пока не подошел поближе. Внутри только набирающим силу смерчем переливалась маслянистая черная масса. Даже не дым. Нефть, как в коридоре черного корпуса. От испуга Пластырь раскрыл рот и, наконец, бросился бежать, выронив апельсин из кармана. Пока он бежал, фрукт медленно прокатился все 10 метров по брусчатке, выстилающей площадь, во внутрь Собора и двери за ним захлопнулись с таким грохотом, что Пластырь упал на колени и схватился за голову.

– Эй, эй, эй, – Миа дергала его за рукав, – туши!

Лежащий на бедре лист горел черным пламенем, обжигая обе руки. Пластырь вскочил, выбросив на борт лист и не удержав карандаш. Тот молниеносно улетел на дно, угодив прямо в одну из трещин. Бумага в момент сгорела.

– Акрил. – сказала очень тихо Миа.

– Ты же сказала она была хорошая? – спрыгнув вниз, Пластырь начал искать карандаш, его все еще била дрожь.

– Запах был как у настоящей, может быть они добавили масла…

– Какие масла, Миа?

– Я не знаю, может апельсинового дерева.

Пластырь выпрямился.

– Что ты сказала? Какого дерева? – паниковал.

– Апельсинового. Ну знаешь, масло маскирует запахи и…

Пластырь вылез из бассейна и подошел ближе к девушке.

– Я видел апельсиновые деревья, – серьезно произнес он, – и много самих апельсинов.

Она мотала головой из стороны в сторону.

– … Сначала они лежали на земле, а в прошлый раз, наоборот, плоды висели на деревьях.– продолжил он.

– Молчи. Ты не должен все это рассказывать.

– Почему? – удивился Пластырь.

– Потому что это твои ошибки. Твоя бездна. И ты тянешь нас всех за собой.

– Я ничего не понял, Миа.

– Не понял? – девушка была сильно расстроена. – Ты что, Дино? Не понял он…

Она стояла на краю бортика и смотрела вниз на растерянного парня с обожженными кончиками пальцев. Она не могла больше ничего ему сказать. Он должен быть дойти до всего сам.

– Тебе нужно к Кулакам, Пластырь. А я ухожу. – она резко развернулась и побежала в сторону белого корпуса.

– Куда ты побежала? – кричал он бессмысленно вслед. Потом отчаянно принялся искать карандаш. Он ползал по растрескавшемуся дну, карябая колени. Пальцы саднила боль, пыль щипалась как комар.

– О! Посмотрите на него, – Пластырь обернулся наверх и увидел Гену. – ты воду что ли ищешь? Ха-ха, нашел место! – Гена залился смехом. – Вали отсюда, писака. Здесь вообще нет места таким, как ты.

Пластырь вылез из бассейна и отряхнулся.

– Ой, а что это у нас с руками? Глаголом обжегся? – Гена продолжал смеяться. – Иди водички из фонтана попей, Козлик, авось поумнеешь.

Пластырь пошел прямо на него, но в последний момент взял влево и только задел плечом Ириса. Тот было покачнулся и чуть не упал в бассейн.

– Да я расскажу все Семену! Да я… – Гена достал из кармана колоду и стал хаотично мешать карты и бурчать себе под нос, – достали они, сидят тут все время, болтают о чем-то с этой мерзкой девчонкой. Вот о чем можно болтать с ней? Я бы вот показал все свои карты ей, и подписал на все ирисные каналы. Но я бы не стримил вместе с ней, ни за что. Вот еще, делиться с девчонкой стримами.