Раб моего мужа

Пролог

— Масса Джеймс! Просыпайтесь, масса Джеймс!

Джеймс лениво открыл глаза. Солнце вовсю пробивалось сквозь тяжелый бархат портьер. Роза лежала рядом. Утренний свет сияющим ореолом окутывал ее гладкое шоколадное плечо.

— Какого черта ты меня будишь в такую рань? — хриплым ото сна голосом проворчал Джеймс.

— Простите, масса Джеймс, — пролепетала рабыня, — но вы сами велели вас разбудить. Сегодня ваша свадьба.

Он пренебрежительно хмыкнул.

— И что с того? Свадьба никуда не убежит. Еще успею нацепить на шею это ярмо.

Его взгляд скользнул по лицу Розы. На миг задержался на толстых блестящих губах, затем опустился к небольшим округлым грудям, увенчанным черными сосками. Член тут же дернулся и отвердел.

«Интересно, какого цвета соски у моей будущей жены?» — закралась шальная мысль. Джеймс стиснул прохладную грудь рабыни и попытался вызвать в памяти образ своей невесты.

Лицо у мисс Макдауэлл было белое и чистое, глаза — большие, не то серые, не то зеленоватые. Нос маленький, аккуратно вздернутый. Пшенично-русые волосы она стягивала на затылке в тяжелый, строгий узел.

Миловидная, пожалуй. Но не красавица.

Ей недоставало того изящества, легкости и заманчивого кокетства, которыми хорошо воспитанные девушки умеют привлекать мужчин. Мисс Макдауэлл держалась слишком скромно, говорила слишком серьезно и смотрела на людей так, словно каждую их фразу собиралась обдумать.

Ни живости, ни лукавства, ни обещания удовольствия. Можно было не сомневаться: и в супружеской спальне она окажется такой же холодной и безучастной.

Впрочем, все это было не главным ее изъяном.

Она была северянкой.

А чего еще ожидать от девицы-янки? На Севере девушек учили читать книги, рассуждать и воображать, будто их мнение имеет значение. Им не внушали с колыбели простую истину: назначение женщины состоит в том, чтобы быть покорной дочерью, достойной хозяйкой дома и удобной для мужа женой.

Но, если рассуждать здраво, какое это имело значение?

Будь мисс Макдауэлл дурна собой, стара или вовсе лишена женского обаяния, он все равно взял бы ее в жены. Его интересовали не ее глаза, не волосы и уж тем более не нрав. Его интересовали ткацкие мануфактуры, текстильные склады и экспортно-импортная компания, оставшиеся после смерти ее отца.

В сравнении с таким приданым недостатки будущей жены казались досадной, но вполне терпимой частью сделки.

«Нужно будет поскорее заделать ей сосунка, чтобы ма, наконец, оставила меня в покое. — Джеймс покручивал пальцами затвердевший сосок рабыни. — А черные девки для утех никогда не переведутся».

— Иди сюда!

Он привлек Розу к себе и жадно вдохнул пикантный аромат ее кожи. От черномазых сучек вечно несет мускусом, но это почему-то еще сильнее распаляло его.

— Но масса Джеймс! Если ваша матушка меня тут застанет — пробормотала рабыня.

— Не неси ерунды, девка. Приступай!

Он зарылся пальцами в жесткие курчавые волосы и притянул голову Розы к своему паху.

Глава 1

Элизабет Макдауэлл сидела в коляске и, прячась под зонтиком от безжалостного южного солнца, украдкой посматривала на своего новоиспеченного мужа.

Джеймс Фаулер выглядел солидно и элегантно. На его голове красовался сверкающий цилиндр, вокруг шеи изящным узлом был повязан белоснежный платок, черный фрак сидел безупречно, а переливчатый шелковый жилет придавал всему облику непринужденный шик.

Обычно в конце лета, когда на Юге начинал созревать хлопок, в Трентон к ее отцу вереницей тянулись плантаторы, чтобы договориться о цене на будущий урожай. Среди них Элизабет и заприметила Джеймса Фаулера.

Когда этот высокий темноволосый мужчина с холодными серыми глазами появлялся на пороге их дома, ее сердце начинало биться быстрей.

Отец не посвящал Элизабет в свои дела, и она не знала, о чем тот говорит с Джеймсом в своем кабинете. Впрочем, ее это мало интересовало: куда больше ее занимал сам Джеймс — его сдержанная манера держаться, низкий голос и холодный взгляд, который ей так хотелось обратить на себя.

Увы, но, встретившись с ней в гостиной, Джеймс галантно целовал ее руку, выдавал дежурный комплимент и переставал ее замечать.

Элизабет не считала себя дурнушкой. Зеркало не давало ей поводов для недовольства, а мужчины задерживали на ней взгляд. Поэтому равнодушие Джеймса задевало особенно сильно.

Но разве он мог вести себя иначе в доме ее отца? Ни один из деловых партнеров мистера Макдауэлла не осмеливался открыто ухаживать за его дочерью. Джеймс тоже наверняка соблюдал осторожность. Возможно, за холодной учтивостью он скрывал куда больше, чем позволял себе показать.

Иначе зачем порой смотрел на нее чуть дольше обычного? Почему замолкал, когда она входила в комнату? Отчего однажды улыбнулся ей — едва заметно, словно эта улыбка предназначалась только ей?

Элизабет бережно собирала такие мгновения, снова и снова перебирала их в памяти. Случайный взгляд превращался в признание, короткий вздох — в признак волнения, дежурная любезность — в осторожный намек. Джеймс был не равнодушен. Он просто не мог говорить об этом открыто.

В каждый его приезд она ждала: вот сейчас дверь кабинета распахнется, и Джеймс выйдет оттуда уже не как деловой партнер отца, а как жених. Он попросит ее руки — и тогда останется лишь убедить мистера Макдауэлла.

При мысли об этом радость сразу меркла. Отец терпеть не мог южан и вряд ли согласился бы отдать дочь за «чванливого дикси», как он презрительно называл таких, как Джеймс.

Хуже того, отец уже присмотрел для нее партию. Сын одного из близких друзей и партнеров по бизнесу — Альберт Маккинзи — казался ему отличным преемником, раз уж его самого Господь обделил сыновьями.

Эдвард Макдауэлл, как деловой человек, все предусмотрел. Богатый, хорошо образованный Альберт станет для Элизабет прекрасным мужем, и ему можно будет без опаски доверить дела.

Отец не учел лишь одного: Элизабет терпеть не могла Альберта. Рыхлый, щекастый, в нелепых круглых очках Но внешность — это еще полбеды. От Альберта исходил такой навязчивый запах кислятины, что Элизабет не выдерживала пребывания с ним в одном помещении дольше пяти минут.

— Все это чушь, юная леди! — отмахнулся отец, когда Элизабет робко возразила против брака с неприятным ей человеком. — Альберт славный малый, из него выйдет толк. К такому делу, как создание семьи, нужно подходить с холодной головой. Ты выйдешь за него и точка! Я уже договорился с Маккинзи-старшим, и не могу взять свое слово назад.

Время шло, и отец все упорней настаивал на своем. К счастью Альберт после учебы в Принстоне укатил на год в Европу, и тема помолвки временно отошла на второй план.

Элизабет вздохнула свободнее. За год может многое измениться. Быть может, Европа вскружит Альберту голову, он увлечется другой девушкой или просто решит, что женитьба на ней — не такая уж удачная мысль. Оставалось надеяться, что к его возвращению о помолвке уже никто не заговорит с прежней уверенностью.

Жизнь в Трентоне текла своим чередом. Элизабет с отцом нечасто выезжали в свет, и редко принимали гостей. Ее это вполне устраивало. Шумным балам и пышным приемам она предпочитала игру на рояле, чтение и верховую езду.

Дни, наполненные сонатами Бетховена и шелестом страниц, проходили размеренно и спокойно. И казалось, что так будет всегда.

Но все изменилось в то злосчастное утро, когда экономка обнаружила бездыханное тело Эдварда Макдауэлла в его кабинете. Вызванный доктор сообщил рыдающей Элизабет, что ее отца сразил сердечный приступ. Обычное явление для человека его возраста и рода занятий.

Похороны, поминки — все прошло как в тумане, а потом нотариус огласил завещание. Ткацкие мануфактуры, склады и торговая компания — все досталось Элизабет, но с одним условием: она должна вступить в брак.

Правда, как разъяснил адвокат, после замужества распоряжаться наследством она тоже не сможет, так как по закону имуществом жены управляет ее супруг.

Временным опекуном назначили дядюшку Бенджамина. Этот занудный старик настаивал, чтобы она исполнила волю покойного Эдварда, и вышла за Альберта Маккинзи, когда тот вернется из Европы.

От его бесконечных наставлений Элизабет порой хотелось согласиться на любой другой брак, лишь бы навсегда покончить с разговорами об Альберте.

Вскоре дом наполнился визитерами. Бывшие знакомые и деловые партнеры отца приезжали выразить соболезнования дядюшке Бенджамину, а Элизабет присутствовала при этих встречах в гостиной.

Мужчины, прежде едва замечавшие ее, теперь приносили цветы, говорили комплименты и осторожно заводили разговор о будущем.

Их внимание немного смущало Элизабет, но вместе с тем льстило ей. Значит, она вовсе не была обречена на Альберта. Оставалось лишь выбрать человека, с которым она могла бы быть счастлива.

А потом на пороге ее дома появился Джеймс Фаулер.

Элизабет не поверила своему счастью. И когда разговор от соболезнований по поводу кончины отца плавно перетек в предложение руки и сердца, она, пренебрегая всеми приличиями, тут же ответила «да».

Дядюшка рвал и метал.

— Ты погубишь себя! — восклицал он. — Как ты будешь жить среди этих варваров-южан? Да они же все дебоширы и пьяницы! Строят из себя аристократов, а на деле — кроме рабов и спеси у них ничего нет.

Несколько часов кряду он пытался ее вразумить, но Элизабет была непреклонна. До возвращения Альберта из Европы оставались считанные дни, и медлить было нельзя.

Она плакала, спорила, запиралась у себя и повторяла, что скорее откажется от наследства, чем выйдет за человека, которого не любит.

Поняв, что угрозами и уговорами ничего не добьется, дядюшка потребовал хотя бы отложить свадьбу и хорошенько все обдумать. Элизабет согласилась лишь на короткую помолвку.

Уже через несколько дней о предстоящем браке объявили официально, а дату венчания назначили так скоро, что Бенджамину оставалось только сокрушенно наблюдать за приготовлениями.

В конце концов, дядюшка, напуганный ее угрозами выброситься из окна или уйти в монастырь, сдался и позволил объявить помолвку.

Последние недели на Севере слились для Элизабет в беспокойную череду примерок, визитов, подписей и прощаний. Она едва успевала осмыслить происходящее. Затем были утомительное путешествие из Нью-Джерси в Джорджию, ночевка в гостинице Мейкона, венчание и скромный свадебный завтрак.

Теперь она сидела рядом с мужем в коляске и ехала в его имение.

Прежняя жизнь казалась почти нереальной, словно приснилась ей, а теперь растворялась как сон на рассвете. Дом отца, прохладные комнаты, сонаты Бетховена, промозглые осенние дни над Делавэром — все это уже подернулось туманом.

Здесь, на Юге, мир был совсем иным. От буйства зелени захватывало дух, а небо сияло такой ослепительной голубизной, что глазам было больно смотреть.

По сторонам от дороги простирались бескрайние поля, на которых гнули спину полчища негров. Элизабет с любопытством глазела на них.

Конечно, ей и в Трентоне доводилось видеть чернокожих. Некоторые из них даже трудились на фабриках ее отца. Но то были наемные рабочие, а не рабы.

Негры мотыжили грядки, которые извилистыми зелеными рядами расчерчивали бурую землю и терялись на горизонте в дымке оранжевой пыли.

Крупные лапчатые листья, розовые и кремовые цветы — Элизабет никогда не видела, как растет хлопок, но, заметив кое-где коробочки с комьями белой ваты, догадалась, что это именно он.

Наряду с мужчинами, под палящим солнцем работали женщины и даже дети. Элизабет, сроду не державшей в руках ничего тяжелее книги, стало не по себе. На миг она даже устыдилась того, что родилась богатой и белой, и имеет все в изобилии, а у этих людей ничего нет.

Каково это, быть рабом? Принадлежать хозяину, который может тебя продать, избить и даже убить

Элизабет вздохнула и отогнала непрошенные мысли.

На все воля Божья. Кто-то раб, а кто-то господин. Не стоит забивать себе этим голову.

Нужно сосредоточиться на более важных вещах. Теперь она замужняя женщина, и у нее появились обязанности.

Правда, что это за обязанности, она понимала довольно смутно. Мать умерла, когда она была еще совсем крошкой, не успев посвятить ее в подробности супружеской жизни.

Зато матушка Джеймса была жива и здорова. Чопорная сухопарая дама во вдовьем наряде сидела напротив, обмахиваясь черным веером.

Свекровь поймала взгляд Элизабет, но ее бескровные губы даже не дрогнули в подобии улыбки.

«Надеюсь, мы с ней поладим, — ободрила себя Элизабет, но что-то внутри подсказало: — Просто не будет».

— Это все ваши поля? — спросила она, лишь бы нарушить затянувшееся молчание.

От звука ее голоса, Джеймс вздрогнул, словно очнувшись от сна.

— Вы что-то сказали?

— Сынок, твоя жена спрашивает, наши ли это поля, — пришла на помощь миссис Фаулер и тут же сама ответила: — Да, милочка. Все, что вы видите вокруг, принадлежит нам. Наша плантация называется «Персиковая долина».

— Красивое название, — улыбнулась Элизабет. — Здесь, должно быть, очень сладкая жизнь.

Миссис Фаулер изогнула бровь.

— Вовсе нет, дорогуша. Ничто не дается нам просто так. Чтобы добиться процветания, мы вынуждены трудиться, не покладая рук. Еще мой отец, царство ему небесное, выращивал здесь лучший хлопок во всей округе.

— Значит, эти земли прежде принадлежали вашей семье?

— Именно так. Отец дал мне их в приданое, когда я вышла замуж за мистера Фаулера, упокой Господь его душу. Владения наших семей лежали по соседству, и мой супруг присоединил этот участок к «Персиковой долине».

Миссис Фаулер чуть сильнее сжала рукоять веера и скользнула взглядом от Элизабет к сыну. Уголки ее губ опустились.

Элизабет выпрямилась. Неужели свекровь уже успела найти в ней какой-то изъян? Она постаралась сохранить вежливую улыбку.

— Раньше, вступая в брак, люди думали о том, как приумножить благосостояние семьи, — продолжила миссис Фаулер. — Молодежь чтила традиции. Но сейчас, увы, уже не те времена

Она замолчала, многозначительно поджав и без того тонкие губы.

У Элизабет неприятно заныло под ложечкой.

«Она просто брюзжит или говорит обо мне? Ей не нравится, что Джеймс женился на северянке?»

В поисках поддержки Элизабет посмотрела на Джеймса. Но тот равнодушно разглядывал окрестности, не слушая разговора — или делая вид, что не слушает.

В груди стало тесно. Элизабет вдруг особенно остро почувствовала, как далеко уехала от дома и как мало здесь ей знакомо.

Дядюшка сразу после венчания отбыл в Трентон. Хорошо хоть Анна, ее горничная, согласилась последовать за хозяйкой на Юг, и сейчас сидела рядом, обмахиваясь веером так энергично, что оборки ее чепца раздувались как паруса.

Накануне вечером, в гостиничном номере, Анна тактично поинтересовалась, знает ли Элизабет, что происходит в первую брачную ночь.

Кое-что Элизабет знала. Как бы строго отец и преподавательницы женского пансиона ни следили за ее воспитанием, ей все же доводилось тайком почитывать французские романы. Там — расплывчато, намеками и метафорами — описывались вещи, о которых приличным девушкам не полагалось говорить вслух.

Однажды она к тому же обнаружила в отцовском кабинете медицинский справочник. Статьи изобиловали научными терминами и латынью, однако общий смысл некоторых из них ей удалось понять.

Неужели уже сегодня ночью она останется с Джеймсом наедине?

Щеки вспыхнули. Да, она уже не первый год тайком вздыхала о нем, но мечты были одним, а действительность — совсем другим.

Ведь она почти не знала этого мужчину.

Поцелуй в церкви оставил после себя лишь неловкость. Жесткие усы царапнули кожу над губой, а его холодные губы на мгновение прижались к ее губам.

Впрочем, наверное, глупо было ждать чего-то необыкновенного, когда она так волновалась и чувствовала на себе взгляды всех присутствующих.

Но должно же было произойти какое-то волшебство. Неловкость должна была исчезнуть, уступив место той самой страсти, о которой с таким восторгом писали в романах.

Как часто, лежа вечером в постели, Элизабет представляла Джеймса своим мужем. Вот они венчаются в церкви. Вот он целует ее перед алтарем

А дальше? Дальше ее воображение не заходило.

Что, если она все-таки совершила ошибку? Связала судьбу с человеком, которого почти не знала, и уехала с ним так далеко от родного дома.

Элизабет огляделась. Бескрайние, залитые солнцем поля, ослепительная небесная лазурь — и рядом Джеймс: красивый, элегантный, единственный мужчина, при одном взгляде на которого ее сердце начинало биться быстрей.

Все будет хорошо. Он тоже любит ее — иначе не проделал бы такой долгий путь, чтобы просить ее руки. Да, после свадьбы под его управление перешли отцовские мануфактуры, но ведь и сам Джеймс далеко не беден. Не мог же он жениться на ней только ради наследства.

Элизабет крепче сжала сложенные на коленях руки и заставила себя отбросить тревожные мысли.

В этот момент коляска свернула на подъездную аллею, обсаженную могучими дубами. Узловатые ветви сплетались над головой, а свисающие с них бороды испанского мха погружали дорогу в густой и даже какой-то зловещий полумрак.

Через несколько минут впереди показались белые колонны особняка. За ними виднелись бледно-розовые стены, высокие окна с узкими зелеными ставнями и широкий балкон, опоясывающий второй этаж. Весь облик дома говорил о том, что здесь не стесняются своего достатка, а непогода обычно обходит эти края стороной.

Когда экипаж остановился на подъездной площадке, на крыльце показались чернокожие.

— Мисс Дороти! Масса Джеймс!

Черный как смола седовласый негр отпихнул негритянок и засеменил к коляске.

— Добро пожаловать домой!

Горделивая осанка, белоснежная рубашка, строгий жилет — дворецкий, скорее всего.

— Привет, Цезарь, — небрежно кивнул Джеймс.

Он выпрыгнул из коляски и подал руку матери.

Пока миссис Фаулер, шелестя вдовьим крепом, спускалась на землю, Элизабет с любопытством разглядывала слуг.

У двери переминались с ноги на ногу две молодые негритянки в синих платьях, накрахмаленных фартуках и белых тюрбанах. За их спинами маячила парочка черномазых юнцов, а из-за колонны выглядывал негритенок.

— Помоги моей жене, — приказал Джеймс дворецкому, а сам под руку с матерью направился в дом.

Элизабет слегка покоробило, что муж не помог ей выйти из экипажа, но она не подала виду. Ведь слуги и существуют для того, чтобы прислуживать господам.

— Вы, должно быть, молодая миссис? — почтительно обратился к ней Цезарь, подавая обтянутую белой перчаткой ладонь. — Какая красавица! Добро пожаловать! Буду счастлив вам услужить!

— Спасибо.

Элизабет оперлась на его руку и сошла вниз. Как приятно очутиться на земле после нескольких часов в тряской повозке! Она прошлась туда-сюда, разминая затекшие ноги, а Цезарь тем временем помог спуститься Анне.

— Прошу в дом, леди! — Он забежал вперед, чтобы с поклоном распахнуть дверь.

Элизабет и Анна вошли в прохладный вестибюль. Дворецкий закрыл за ними застекленные створки, и снаружи долетел его грубый окрик:

— Что встали, болваны недоделанные! Живо хватайте чемоданы и несите в комнату молодой миссис! И только попробуйте что-нибудь уронить! Я с вас шкуру спущу!

Глава 2

За ужином свекровь с вежливым безразличием поинтересовалась у Элизабет, как прошло путешествие, а затем пустилась в пространный рассказ о том, как её предки осваивали эти земли, прибыв сюда с волной первых поселенцев: как изгоняли индейцев, прорубались сквозь вековые леса, строили дома и сеяли хлопок, закладывая основу будущего процветания Юга.

Миссис Фаулер вещала об этом с такой гордостью, будто самолично размахивала мачете или шла за плугом. На деле же она вряд ли хоть раз собственноручно налила себе стакан воды: у стены, вытянувшись по струнке, застыли две негритянки, готовые по первому зову исполнить любой ее каприз.

Джеймс по большей части молчал, и по его скучающему лицу было видно, что подобные россказни ему порядком осточертели.

Когда ужин закончился, за высокими окнами уже разлилась непроглядная чернота. После вечерней молитвы миссис Фаулер распорядилась:

— Цезарь, проводи Элизабет в ее спальню.

«В мою спальню? — удивилась Элизабет. — Разве супругам не полагается спать вместе?»

Она робко посмотрела на Джеймса. Тот поймал ее взгляд и снисходительно улыбнулся.

— Поднимайся, дорогая, — произнес он. — Я скоро к тебе присоединюсь.

Элизабет покраснела. Вроде Джеймс и не сказал ничего особеного, но ей стало неловко перед свекровью. Конечно, та сама побывала замужем и прекрасно знала, что происходит в первую брачную ночь, однако легче от этого не становилось.

Не решаясь поднять глаза, Элизабет вышла из-за стола.

— Сюда, мисс Элизабет, — подсказал Цезарь.

Он взял канделябр и направился к лестнице, освещая путь.

В спальне уже поджидала Анна, успевшая поужинать на кухне с прислугой. Элизабет огляделась по сторонам. Широкая кровать под балдахином занимала чуть ли не половину пространства. Туалетный столик, кресло-качалка, шифоньер — дорогая мебель поблескивала лакированным деревом на фоне светло-бежевых стен.

— Приятного отдыха, мэм. — Цезарь поклонился и вышел.

Только сейчас Элизабет ощутила, как устала за этот бесконечный день. Первым делом она сбросила тесные туфли и, раскинув руки, плюхнулась спиной на кровать.

— Мадам, осторожнее! Вы испортите платье! — всполошилась служанка.

— Да и бог с ним, — простонала Элизабет, покачиваясь на мягкой перине.

Вот бы сейчас закрыть глаза и уснуть! И не нужно ей никакой брачной ночи.

Но увы.

Пышные юбки и жесткий корсет не позволяли самостоятельно подняться с кровати. Скорее бы избавиться от этой сбруи! И почему только женщины должны все это носить?

— Помоги, пожалуйста, встать.

Она протянула руки. Анна, ухватившись за них, помогла ей подняться. Элизабет оперлась на резной столбик кровати, а служанка принялась расшнуровывать корсет.

— Волнуетесь? — поинтересовалась Анна.

— Что? — Элизабет оглянулась через плечо.

— Ну, перед брачной ночью-то?

— Нет.

На самом деле Элизабет волновалась. О, еще как! В романах все было легко и просто — встретились, воспылали страстью, поженились А дальше — либо «они жили долго и счастливо», либо целомудренно закрытые двери супружеской спальни и туманные намеки на райское наслаждение, испытанное на ложе любви.

Реальность пока складывалась иначе. Джеймс почему-то не спешил вести себя как принц на белом коне, да и сама Элизабет понемногу трезвела от девичьих грез.

Наконец Анна избавила ее от корсета и вороха нижних юбок.

— Идемте, мисс Элизабет, пока ванна не остыла, — сказала она.

«Миссис», — хотела поправить Элизабет, но передумала. Она и сама пока не ощущала себя «миссис», еще не до конца осознав, что беззаботная юность осталась позади.

Они вошли в прилегающую к спальне уборную, где поблескивала медная сидячая ванна. Раздевшись догола, Элизабет погрузилась в воду — не слишком горячую и не слишком холодную, приятно освежавшую после дневной жары. Анна принялась поливать из ковша ее плечи, стараясь не намочить волосы, собранные на затылке.

Как же приятно было смыть с себя липкий пот и дорожную пыль! Элизабет с удовольствием посидела бы так подольше, позволяя струйкам воды стекать по утомленному телу, но слова «я скоро к тебе присоединюсь» назойливо звучали в ушах.

Пора.

С тяжелым вздохом Элизабет поднялась. Анна подала ей полотенце и помогла вытереться. Облачившись в пеньюар, Элизабет вернулась в спальню и села за туалетный столик. Служанка вытащила шпильки из тугой прически, и, когда тяжелые волосы свободно упали за спину, Элизабет блаженно закрыла глаза.

Обычно перед сном Анна расчесывала ее не меньше часа, но сегодня приходилось спешить. Элизабет велела подать ночную сорочку. Прохладный шелк мягко окутал тело, и она разгладила на себе тонкую ткань. Эту сорочку, отделанную брюссельским кружевом, Элизабет берегла специально для брачной ночи.

— Да хранит вас Господь, мэм, — сказала Анна, прежде чем покинуть спальню.

Оставшись одна, Элизабет подошла к туалетному столику и взглянула в трюмо. В призрачном отблеске свечей собственные глаза показались ей огромными и испуганными.