Убийство в снежном Петербурге

Варвара вошла первой и выбрала место, откуда видно всех. Кабельцнейкер пристроился рядом, пододвинув к себе блюдо с ветчиной — для храбрости, как он позже шепнул.

Герцогиня Беклемишева явилась в платье с пышными рукавами, с видом королевы, которую пригласили на казнь, но она решила, что казнить будут кого-то другого. Карпова — бледная, с тёмными кругами под глазами, но держалась с ледяной вежливостью. Барятин — подтянутый, свежевыбритый, в безупречном сюртуке, с холодным взглядом человека, привыкшего читать чужие мысли. Профессор Веденский — невозмутимый, как статуя, внёс в столовую запах табака и книжной пыли. Доктор Мальцев — безупречно спокоен, но слишком уж старательно раскладывал салфетку. Глебов — молодой хозяин дома, мрачный, сел во главе стола и уставился в одну точку. Мадам Глебова, его мать, напротив, была подчёркнуто любезна — улыбалась, поправляла кружева, но Варвара заметила, как её пальцы чуть заметно дрожат, когда она берёт чайник. Архитектор Рогожин — молчаливый, с вечно задумчивым лицом — сел в дальнем конце, поближе к выходу. Поэт Вяземский — осунувшийся, с дрожащими пальцами, но при этом с каким-то лихорадочным блеском в глазах. Остальные — художник Петров, граф Толстой, поручик Белозёров, мадемуазель Лазарева — рассаживались молча.

В углу, у серванта, застыли слуги — старший лакей в белых перчатках, два вышколенных камердинера и горничная с полотенцем через руку. Они старались не смотреть на господ, но уши их были навострены.

— Прошу к столу, — объявил Глебов глухо. — Завтрак стынет.

Первые минуты прошли в напряжённом молчании. Слышалось только позвякивание ложек и шёпот слуг. Кабельцнейкер с тоской поглядывал на блюдо с икрой, но руку не протянул — чувствовал, что сейчас не до того.

Варвара дождалась, пока все взяли по чашке, и начала негромко, но так, чтобы слышали все:

— Господа, Карл Карлович и я провели утро, осматривая комнаты. И должны вам сказать, что нашли много… любопытного.

Кабельцнейкер крякнул, поправил усы и достал свой знаменитый блокнот.

— Для протокола, — объявил он. — И для порядка.

— Вы и мой кабинет осматривали, — не выдержал Глебов. — И нашли там долговые расписки Ордынцева.

— Нашли, — кивнула Варвара. — Ордынцев был должен вам крупную сумму. А вы, в свою очередь, хранили у себя шкатулку с драгоценностями его покойной жены.

— В счёт долга, — сухо ответил Глебов. — Я это объяснил.

— Объяснили, — согласилась Варвара. — Но мотив, согласитесь, приличный.

Глебов медленно положил нож.

— Вы намекаете, что я убил Ордынцева из-за денег?

— Я намекаю, — поправила Варвара, — что у вас был мотив. Как и у многих здесь.

— О, позвольте, — вмешалась герцогиня, отодвигая чашку. — Если мотив — это деньги, то у меня их столько, что я могла бы купить этого Ордынцева десять раз. Не смешите.

— Зато у вас, ваше сиятельство, — Варвара повернулась к ней, — в тумбочке обнаружился флакон с опиумом. Прекрасное средство, чтобы усыпить человека, а потом, скажем, подсыпать что‑нибудь более серьёзное.

Герцогиня вспыхнула.

— Это лекарство! У меня невралгия!

— Варвара Андреевна, — подал голос профессор Веденский, — вы и у меня кое-что нашли. Не станете отрицать?

— Не стану. — Варвара выложила на стол толстый том. — «Токсикология и яды растительного происхождения». С закладкой в виде чёрной камелии. И несколько склянок с неизвестными веществами.

Профессор кивнул.

— Книгу я взял из библиотеки Глебовых. Склянки — мои рабочие материалы. Я изучаю действие ядов на организм — в научных целях.

— И не оставили бы закладку с символом тайного общества, — добавил Барятин с усмешкой. — Это было бы слишком небрежно.

— Символ? — Веденский поднял бровь. — Вы, Николай Петрович, кажется, большой знаток этих символов. Судя по вашим записям, которые тоже нашли при обыске.

Барятин перестал улыбаться.

— Мои записи — служебные. Я состою при Тайной канцелярии и имею полное право вести наблюдение. И приехал сюда именно за Ордынцевым. У меня были основания считать, что он связан с подпольным обществом.

— Тайная канцелярия! — выдохнул Кабельцнейкер. — Так вы, батенька, стало быть, государственный сыщик? А я-то думал, охотник.

— Я охотник за заговорщиками, — жёстко сказал Барятин. — И документы, которые у него были, — список членов общества — исчезли после убийства.

— Исчезли, — задумчиво повторила Варвара. — Значит, тот, кто убил Ордынцева, забрал и бумаги.

Все взгляды невольно обратились к Барятину. Тот выдержал их с холодным спокойствием.

— Умный ход, — заметил он. — Навести тень на того, кто ведёт следствие. Но у меня нет ни малейшей причины убивать Ордынцева. Мне нужен был живой.

— А если он отказался выдать своих? — вставил доктор Мальцев.

Барятин прищурился.

— Доктор, вы говорите так, будто присутствовали при этом разговоре.

— Я лечил Ордынцева, — спокойно ответил Мальцев. — Он боялся не столько вашей канцелярии, сколько своих бывших.

— Позвольте, — негромко, но твёрдо произнесла мадам Глебова. — Вы упомянули чёрную камелию. Да, у меня в оранжерее есть рассада чёрных камелий. Это редкий сорт, выведенный для моего покойного мужа. Я продолжаю ухаживать за ними в память о нём. Но из этого вовсе не следует, что я состою в каком-то обществе.

— Рассада, — подхватил Кабельцнейкер, делая пометку. — Значит, у вас их много. И, стало быть, вы могли бы подарить такой цветок кому угодно. Или вложить в книгу.

— Господа, — прервал их Глебов, — моя мать не имеет никакого отношения к этому делу. А вот ваша покойная маменька, — он повернулся к Карповой, и его голос вдруг стал жёстким, — имела. И очень близкое.

Карпова вздрогнула.

— Что вы сказали?

— Вы не знали? — Глебов усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ваша матушка была не просто знакома с моим отцом. Она была его любовницей. Многие годы. Именно поэтому Ордынцев к вам и приблизился — ему нужно было войти в доверие к семье, которая имела доступ к документам отца. К тем самым документам, которые теперь ищет господин из Тайной канцелярии.

За столом повисла тишина. Карпова побелела.

— Это ложь, — прошептала она. — Моя мать…

— Была авантюристкой, — закончил Глебов. — И мой отец оставил ей не только камелии, но и кое-что более ценное. То, что потом перешло к вам. А Ордынцев, когда узнал об этом, решил, что вы — его билет к богатству.

— Я не была с ним в отношениях! — выкрикнула Карпова, и её голос сорвался. В глазах блеснули слёзы. — Я его любила! Любила, слышите?! А он… он только делал вид, что я ему нужна. Ему нужны были документы. Только документы!

Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись.

— Ах, какая драма, — не удержалась герцогиня. — Девица влюбилась в негодяя, а он её использовал. Старая история. Только вот негодяя отравили, и у девицы был для этого самый прямой повод.

— Замолчите! — Карпова подняла голову, и в её глазах горела ярость. — Я не убивала его! Я не могла!

— А вы, доктор, — Карпова перевела взгляд на Мальцева, — вы давали ему снотворное. Вы знали, что он будет слаб. Вы могли подсыпать яд в его шампанское!

— Я уже говорил, что флакон был чистым, — ровно ответил Мальцев, но в его голосе прорезались металлические нотки. — И если вы продолжите, Софья Андреевна, я вынужден буду напомнить, что у вас самой мотив был куда сильнее.

— А вы, господин сыщик? — Белозёров повернулся к Барятину. — Вы приехали арестовать его, но он мог выдать вас, если бы заговорил? Может, вы сами были членом этого общества и боялись разоблачения?

Барятин побледнел.

— Это абсурд.

Варвара подняла руку, призывая всех к тишине.

— Господа, мы сейчас похожи на котят, которые гоняются за собственным хвостом. Карл Карлович, огласите список найденного.

Кабельцнейкер торжественно откашлялся, достал из портфеля увесистую папку и с чувством собственного достоинства водрузил её на стол.

— Согласно предписанию и в интересах следствия, мною составлен полный реестр вещественных доказательств, обнаруженных при обыске. Все предметы осмотрены, описаны и приобщены к делу. Список оглашается.

Он развернул длинный лист и начал читать, старательно выделяя каждую позицию. Гости замерли. Варвара взяла блокнот и приготовилась наблюдать за реакцией.

Кабельцнейкер перечислял монотонно, но с явным удовольствием. По мере того как список разрастался, лица присутствующих менялись. Глебов мрачнел, мадам Глебова теребила салфетку, профессор Веденский делал вид, что дремлет, но его веки подрагивали. Карпова побледнела ещё сильнее, её пальцы вцепились в подлокотники кресла. Герцогиня сначала слушала с надменным любопытством, но когда речь зашла о её накидке и флаконе, её губы сжались в тонкую линию. Барятин сидел неподвижно, только скулы ходили ходуном. Мальцев наклонился вперёд, пальцы его беззвучно барабанили по скатерти. Рогожин опустил глаза и рассматривал свои руки. Поэт Вяземский то бледнел, то краснел. Старший лакей при каждом упоминании предметов, связанных с чайной посудой, вздрагивал и крестился.

Варвара делала быстрые пометки: «Глебов — гнев, мадам Глебова — страх, Веденский — притворное спокойствие, Карпова — истерика, герцогиня — злость, Барятин — контроль, Мальцев — напряжён, Рогожин — замкнут, поэт — паника, лакей — ужас».

Когда Кабельцнейкер наконец сложил лист и вытер вспотевший лоб, тишина в столовой стала почти физически ощутимой. Но длилась она недолго.

— Ну и что? — первой нарушила молчание герцогиня. — Нашли кучу хлама и теперь будете нас им душить? У каждого уважающего себя дома найдётся и опиум, и старые письма. Это ещё не доказательство.

— Зато это повод задуматься, ваше сиятельство, — парировал Барятин. — Особенно когда хлам этот так удачно складывается в картину заговора.

— О, опять вы про свой заговор! — герцогиня откинулась на спинку стула. — Скажите лучше, господин сыщик, почему в вашем собственном списке нет пункта о том, что вы сами были в комнате Ордынцева до того, как нашли тело? Или это вы забыли записать?

— Я записал, — сухо ответил Барятин. — И дал показания. В отличие от некоторых.

— Некоторые, возможно, просто не успели дать показания, потому что их уже записали в убийцы, — встрял профессор Веденский.

В этот момент Карпова, до этого сидевшая молча, вдруг встала. Стул её скрипнул, и все взгляды обратились к ней.

— Господа, — сказала она, и голос её звенел, — мы занимаемся чушью. Какими-то заговорами, тайными обществами, списками. Но совсем забываем о мотивах простых, человеческих. О том, что движет людьми каждый день. О любви, о ревности, о ненависти.

Она обвела взглядом присутствующих и остановилась на герцогине.

— В то время как тут сидит убийца. И это — мадам Беклемишева.

Герцогиня замерла с чашкой у губ.

— Что-о?

— Это она подсыпала мышьяк, — продолжала Карпова. — Из-за неразделённой любви. Она добивалась расположения Ордынцева, а он отказал. И тогда она решила отомстить.

Герцогиня медленно поставила чашку на блюдце. А потом — нервно, истерически захохотала. Смех её звенел, бился о дубовые панели.

— Чистосердечное признание! — выкрикнула она сквозь смех. — Впервые в жизни мне захотелось сделать чистосердечное признание!

Она вскочила, опрокинув стул. Все шарахнулись.

— Я действительно хотела подсыпать яд! — объявила герцогиня, сверкая глазами. — И единственный человек, которому я с наслаждением подсыпала бы мышьяк, — это вы, Софья Андреевна!

Карпова отшатнулась.

— Вы?! Мне?? Яду???

— Да, я!

Кабельцнейкер тихо прошептал Варваре:

— Сейчас будет убийство номер два, но уже без яда.

Варвара толкнула его локтем.

— Ваше сиятельство, — подал голос Барятин, — вы только что признались в желании отравить Софью Андреевну. Это, знаете ли…

— Это признание в чувствах, — отрезала герцогиня. — Не путайте с признанием в убийстве.

— А может, это вы, Рогожин? — неожиданно выпалил поэт Вяземский, указывая на архитектора. — Вы были ближе всех! Вы могли подойти к нему в любой момент, пока все танцевали. Вы были рядом, когда он взял бокал!

Рогожин медленно поднял голову. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла сталь.

— Я стоял у колонны, — спокойно сказал он. — Мы разговаривали с Ордынцевым. Для меня случившееся было таким же внезапным, как и для всех, кроме убийцы!

— У вас есть ключи от всех комнат, — заметил Барятин. — И вы знаете дом лучше всех, как архитектор.

— Есть, — согласился Рогожин. — Как и у управляющего. Как и у старшего лакея. Как и у любого, кто знает, где лежат запасные ключи. Но отравление произошло не в комнате, а в бальной зале. И ключи тут ни при чём. Вы хотите сделать меня убийцей, потому что я архитектор?

Старший лакей побледнел.

— Я… я только подавал шампанское, ваше благородие. И бокалы ставил на поднос. Больше ничего.

— Никто вас пока и не обвиняет, — сказала Варвара. — Но вы, любезный, должны понимать: у вас был доступ к напиткам, вы подавали бокалы, вы могли вернуться к столу после того, как разнесли шампанское.

— Я не возвращался! — почти выкрикнул лакей. — Господа, я сразу пошёл на кухню!

— А кто из вас, господа, — спросил Кабельцнейкер, обводя взглядом гостей, — отлучался из бальной залы вчера вечером? И если да, то когда и зачем?

— Я отлучался, — сказал Глебов. — В оранжерею. Проверить, всё ли закрыто. Это было около половины десятого. Ордынцев тогда ещё танцевал с мадемуазель Лазаревой.

— В оранжерею? — усмехнулся Барятин. — Где хранятся яды?

— Яды хранятся в сарае, — жёстко ответил Глебов. — И я уже сказал: я проверял замок. И вернулся через десять минут.

— А я выходил на улицу, — неожиданно сказал поэт Вяземский. — Мне нужно было… подышать воздухом. Нервы. Это было уже после того, как он упал. Все суетились, а я не выдержал.

— И вы не заметили ничего странного? — спросила Варвара.

— Нет. Только когда я вернулся, у парадной лестницы никого не было. Хотя перед этим там стоял доктор Мальцев.

— Я спускался за своими инструментами, — ровно сказал Мальцев. — Когда Ордынцев упал, я попытался оказать помощь, но у меня не было с собой ничего, кроме носового платка. Я поднялся к себе и вернулся с саквояжем. Это заняло не больше трёх минут.

— Трёх минут достаточно, чтобы что-то спрятать или, наоборот, достать, — заметил Барятин.

Мальцев посмотрел на него в упор.

— Николай Петрович, вы сами в тот момент стояли у дверей и никого не впускали. Вы могли бы заметить, если бы я делал что-то не так.

— Я заметил, что вы вернулись очень быстро, — парировал Барятин. — И что ваш саквояж был закрыт.

— Потому что я врач, а не разносчик, — огрызнулся Мальцев.

— А вы, ваше сиятельство? — Варвара повернулась к герцогине. — Вы тоже отлучались?

Герцогиня поджала губы.

— Я выходила в дамскую комнату. Поправить причёску. Это было ещё до того, как он упал. И я вернулась сразу, как только услышала шум.

— И вы ничего не заметили?

— Ничего, кроме того, что в коридоре пахло духами. Какими-то резкими. Но в доме полно духов.

Варвара сделала пометку в блокноте.

— И последнее, господа, — она поднялась из-за стола, и гости замерли. — Карл Карлович огласил список. Всё, что можно было найти, — найдено. Теперь наша задача — не перебрасываться обвинениями, а спокойно разобраться, кто из присутствующих говорит правду, а кто — нет. И для этого я предлагаю каждому письменно ответить на три вопроса: где вы находились во время бала, отлучались ли из залы и если да, то когда именно, и видели ли вы что-нибудь необычное.

— И бутерброды? — не удержался Кабельцнейкер, но под взглядом Варвары тут же прикусил язык.

— И бутерброды, — улыбнулась она краешком губ. — Но сначала — правда. Вся правда. Потому что ложь мы уже слышали достаточно.

Она медленно обвела взглядом лица гостей. Глебов, тяжело дыша, сел обратно на стул. Герцогиня поправила причёску и демонстративно отвернулась к окну. Карпова закрыла лицо руками, плечи её вздрагивали. Барятин и Мальцев обменялись быстрыми взглядами — такими быстрыми, что почти никто не заметил, но Варвара заметила. Рогожин снова уставился в скатерть. Поэт нервно крутил пуговицу на сюртуке. Профессор Веденский достал из кармана часы и принялся их рассматривать.

Кабельцнейкер, поколебавшись, потянулся к блюду с ветчиной, но передумал и только вздохнул.

— А я, — сказал он, — обещаю, что никто из этого дома не уйдёт, пока мы не докопаемся до истины. Даже если ради этого придётся пересчитать все бутерброды до единого.

— Карл Карлович! — рявкнули сразу трое, но уже без прежней злости.

Варвара опустилась на своё место, взяла чашку с остывшим шоколадом и сделала глоток. Взгляд её был задумчив. Она знала, что список — это ещё не разгадка. Это только начало. И где-то среди этих людей, среди обвинений, слёз и нервного смеха, пряталась правда. Оставалось только дождаться, когда она выйдет наружу.

А за окнами столовой продолжался серый петербургский день, и только кот Бисмарк, свернувшийся на подоконнике, казалось, знал, чем всё это кончится. Но он молчал, как и подобает хранителю домашних тайн.