Трудно быть феей. Адская крестная

Глава 2. Соловей-разбойник и Горынья Змеевна

Соловей-разбойник – для любимой жены Солушка, а для близких друзей Сол – возлежал в гнезде, что соорудил по старой памяти на семи дубах Вечного леса, аккурат возле подножья горы Живун. Листал книжицу со сказами о себе, злодеюшке, бороду пощипывал да слегка посвистывал. Так, чтоб ветерок поднимался да обвевал, от жары спасая.

Тоскливо было на душе у Соловья: столько лет с женой своей разлюбезной душа в душу жили, трёх деток нарожали – и на тебе, из терема выгнала. Да не просто так, а с вещами со всеми. И ладно б в сундуки-мешки уложила и в сенцах поставила – помирились когда, сам бы в палаты занёс, – так нет же, на глазах у всей челяди вышвыривала кафтаны-штаны с рубахами из окон супружеской опочивальни, губы поджав и яростно глазами сверкая.

«Лучше б орала да кляла, – протяжно вздохнул Соловей, перевернув страницу. – Так бы твёрдо знал: поорёт и перебесится, оттает – домой пустит. А тут… Э-э-х!»

Бывший разбойник захлопнул книгу и в сердцах отшвырнул от себя. Тяжёлый фолиант вылетел из гнезда и шлёпнулся прямо на голову лисы-разведчицы из королевской разведроты. Лисица взвизгнула и метнулась напролом сквозь наваленный бурелом, справедливо опасаясь гнева Соловья, которому до Аука надоели шпионы королевы Амбреллы.

Как, собственно, и все желающие выкурить его из гнезда и либо отправить восвояси, либо спустить на землю в цепях и сдать в одно из ближайших королевств, где в любом царском сыске на него по три десятка уголовных дел заведено и по три пожизненных срока назначено. А в пяти-десяти богатейших государствах за него и вовсе награда царская объявлена: каменьев драгоценных отсыпят по весу его буйной головушки. А коли кто догадается и тело его бездыханное сыскарям сдать, тому ещё и золотишка перепадёт пару пудов.

Соловей лениво свистнул сквозь зубы вслед хвостатой, придав ускорение. И с кислой улыбкой наблюдал, как, растопырив лапы и отчаянно махая хвостом из стороны в сторону, рыжая белкой-летягой перелетала через поваленные деревья.

«Эх, ску-учно! – тоскливо засвербело в мыслях. – А дома, поди, Змеевна пирогов напекла, квасу холодного из погреба достала, яблочек мочёных…»

Живот просунулся и квакнул надсадно, требуя всего передуманного. Соловушка почесал бороду, потёр живот, перекатился пару раз с боку на бок, разминая залежавшуюся спину, и кряхтя поднялся на ноги. После вчерашнего посвиста разбойничек разжился снедью мясной да бочонком пива. Слухами земля полнилась, да не так быстро. Потому и ходили до сих пор селяне и паломники к горе Живун воды набрать из источника внутри пещеры да травы-муравы пособирать лечебной.

Те, кто издалека забредали, хорошо упакованными приходили: в мешках и разносолы находились, и сладости, к которым Соловей к старости пристрастился. Да и золотишко обнаруживалось в потайных кармашках: чай в дальней дороге без денег никак. А банкам и дорожным чекам нынче люди не доверяли.

Вон по весне лопнул банк «МММ» – три медведя по-простому. Держали его Марья Потаповна, Михайло и Мирон Потапычи – два брата и сестра. Денежек с народа собирали целый год, обещая великие прибыли. И поначалу исправно те проценты выплачивали, а потом в одно прекрасное утро взяли да слились в южные края, что по ту сторону моря-океана. А вкладчики с пустыми кубышками остались. Сыскари с ног сбились, да толку-то: медведей и след простыл. Вот теперь чешет репу министр финансов короля Ересея Похмелевича, что делать да как разбушевавшуюся чернь успокоить и деньги в казну вернуть.

Соловей сыто ухмыльнулся в бороду, дожевал кусок грудинки вприкуску с горбухой каравая, запил пивом. Он-то вклады свои со счетов медвежьих поснимал через полгода, крепко помня слова покойного батюшки: «Жадность полуверицу сгубила». Потому в наваре остался и ни медяка не потерял. А челяди, боярам да князьям жадность глаза застила, вот и погорели они все как один.

Соловей спрыгнул на землю, подобрал книжицу, перелистал страницы и вытащил закладку. Вздохнул протяжно, оглянулся по сторонам – не видит ли кто – и торопливо поцеловал карточку. И показалось ему, что Горынья Змеевна слегка бровки свои расхмурила и вроде как улыбается краешком губ своих сахарных.

Дочь Змея Горыныча была чудо как хороша! Русая, ниже пояса, коса толщиной с молодой десятилетний дубок, плечи широкие, бёдра крутобокие, брови вразлёт, ветреная чёлка, нос курнос, веснушки золотыми приисками по щёчкам румяным. Глаза что твоё море – сине-зелёные. А уж грудь-то, грудь! Не чета некоторым.

Ох, любил Соловей, Одихмантьев сын, славных дочерей русичей более всех жён на свете. Потому и любушку себе румяную да светловолосую приглядел. Хоть до сих пор и удивлялся: ну от кого у страшилища трёхголового такие дочки-красавицы уродились? Тесть молчал, тайну не сказывал, про мать девочек не рассказывал. Даже ядрёный самогон на мухоморах Бабы-яги за столько лет не помог: на крепкий узел завязал змеиное жало батюшка и молчал, как немой на допросе.

Соловей сердито засопел, отгоняя образ тестюшки и всех прочих некоторых, что ввели во искушение. Прошёлся до бурелома, поднял столетний поваленный дуб, открыв проход на поляну перед пещерой. Осмотрелся, огляделся, никого не обнаружил и зашёл внутрь горы. У дальней стены отвалил камушек и достал вещицу, замотанную в кожу выделанную, непромокаемую. Зачерпнул ковшиком воды из источника, напился от души, отёр от капель усы с бородой и вышел на свет божий. Возле входа присел в ветвях выкорчеванного дерева, уложил на камень перед собой поклажу и развернул.

Белоснежное блюдо сверкнуло на солнце и пустило зайчика, голубая каёмочка подмигнула разноцветными бликами, яблочко наливное прыгнуло прямо в руку Соловью-разбойнику. Установив тарелку, запустил он фрукт по кругу. Вскоре донышко задрожало и показало картинку.

– Батя, ты? – прогудел басом кто-то по ту сторону средства волшебной связи.

– Я, кто ж ещё? – ворчливо ответствовал Соловей-разбойник. – Ну как там у вас? Как мать? Как сёстры?

– Матушка рвёт и мечет по-прежнему, на охоту ускакала на дальние озёра. Лук свой богатырский со стены сняла, – прогудел старший сын и наследник Чудо-юдо Соловеич.

Соловушка крякнул и в затылке почесал: не бывало такого сто лет в обед, чтоб супружница дарёное отцом оружие снимала. Да ещё и в даль такую из терема унеслась.

– А поехала на чём? – уточнил Соловей.

– Так на буланом, батюшка. Сама цепи с него поснимала, водой ключевой напоила, вскочила в седло – только их обоих и видели. Земля сутки дрожала от топота копыт, три дня солнышко не видать было за пылевым столбом.

Закручинился Соловей-разбойник ещё больше прежнего. Нет, не простила его любушка, да и простит ли теперь – неведомо.

– Как сёстры? Подобру-поздорову ли?

– Все в здравии. На днях к Пельке сваты приходили, да я их отправил восвояси: ни отца, ни матери дома нет. Так ревёт теперь белугой, дурында.

– Кто такие? Каких родов-земель?

– Дык, с новых земель, что за морем-океаном лежат. Ни роду, ни племени здешним свахам неизвестного, – пожал сажеными плечами в блюде старший сын Чудушка. – Ты-то там как, батюшка? Может, надо чего? Так я примчу – привезу.

– Всего в достатке, – махнул рукой Соловей. – Не утруждайся. Стариной тряхнул, буйную молодость вспомнил. Всего вдосталь – не пропаду, – потеребил бороду, почесал в затылке. – Ты вот что, пошли соколиков тайно за матушкой присмотреть: не обидел бы кто. Всё мне спокойней будет. Пусть поохотится, дурь-то выкинет. Глядишь, вернётся подобрей, так и сообщи мне сразу. А я уж с дарами-подарками на поклон приду, мириться-каяться.

– Добро, батюшка, – кивнул Соловеич.

– Ну бывай, на днях позвоню.

Соловей-разбойник снял яблочко – донышко помутнело, картинка пропала. Укутав тарелку в кожу, поднялся он с места насиженного и понёс блюдо обратно в пещеру. Там его надёжней держать: не одну волшебную посудину для связи разбил легендарный злодей. Теперь опасался характера своего бешеного, прятал от себя подальше. А если кто связаться с ним захочет, так кольцо-связка алым на пальце запульсирует и лик покажет в крупном камне. Захочет Одихмантьевич – ответит, не захочет – так и не пошевелится. Привалив камень обратно, Соловей набрал в туес живой воды, вернул на места поваленные деревья и полез в гнездо.

Вечерело. Солнце цепляло верхушки деревьев, воздух наполнился ароматом ночных трав и цветов. На границе Вечного леса засветились светляки, несущие вахту. Очередная лиса тихо скользнула в кусты, заняв наблюдательный пост. Соловей-разбойник развалился в гнезде, закрыл глаза и щёлкнул пальцами. Закачалось лежбище на цепях, натянутых между семи дубов, убаюкивая грозного разбойника. Засопел он вскоре плавно, а потом и похрапывать начал тихонечко. Маковки деревьев лишь слегка склонялись к земле, как при ветре сильном.

И снилась ему Горынья Змеевна. Потчевала Соловушку любимая жена лакомствами заморскими, пирогами с грибами, ягодами мочёными, сидела напротив муженька за столом, подперев щёчки свои маковые ладошками белыми, и влюблённо, как в юности, поглядывала из-под чёлки ветреной на бывшего разбойничка. Заулыбался во сне злодей, повернулся на другой бок, подложил обе руки под щёки и захрапел пуще прежнего.

Светляков сдуло в тот же миг, а продуманный лис-разведчик, привязавший себя к веткам дерева, подлетал и опускался над землёй, словно шар воздушный фигуристый. Незаметной тенью скользнул от пещеры ужонок и помчал на доклад к фее Амбрелле, королеве Вечного леса, во владеньях которой засел лиходей.

Глава 3. Цвет настроенья – в стельку

Его величество Ждан Первый Беспардонович – в народе именуемый не иначе как «Наш Ждуняша» из-за долгой холостяцкой жизни – приканчивал вторую бутылку горячительной гномьей смеси под названием «Северное сияние одинокого ерша». Напиток был убойным, а рецепт – секретным. Гномы хранили его втайне и передавали из поколения в поколение исключительно младшим сыновьям в устной форме из-за боязни промышленного шпионажа.

Многие алхимики разных царств-государств пытались разгадать секрет «Сияния ерша», но, увы, тайный ингредиент не открывался никому. А именно благодаря ему алкоголь сыскал себе народную славу и признательность: упиться им можно было до состояния ползающих фей, воющих голосами анчуток гимн всех алкоголиков «Цвет настроенья – в стельку», или до полной потери головы. Или голов, как случилось однажды у Горыныча после рождения первой и единственной дочери. Знатно тогда змей надрался. Да так, что с утра в зеркале две головы не заметил и носился по горе своей змеиной двое суток, сокрушаясь и причитая, пока хмель не выветрился, а пропажа, протрезвев, не выползла из-под крыльев.

«Северного ёршика» любили за то, что в го́ре он помогал забыться до полного беспамятства, в радости – развернуться душой и телом на весь солнцеворот. Но наутро голова от него не болела, ихтиандры не страдали, а на сердце становилось легко и спокойно.

Так что, зная об этом чудесном свойстве гномьего свадебного подарка, Ждан Первый, допивая вторую бутыль, неожиданно вспомнил популярную песню известного рок-кота Баюна и запел во всё королевское горло:

Со двора донёсся истеричный лай на псарне, перепуганные голуби рванули прочь с карнизов королевского дворца, кошки скатились кубарем с крыш. И лишь главный дворцовый домовой Бабай Кузьмич, прозванный слугами Аспидом за вредный характер, тяжело вздохнул, почесал бороду, сполз с кресла и почапал в королевскую опочивальню спасать положение. По дороге хранитель дворца поставил на маленький подносик рюмочку с напёрсток, плеснув в неё ровно сорок капель гномьего «ёршика», а на блюдечко, скривившись, положил ломтик фрукта заморского, редкого – лимона.

Дождавшись, когда его величество Ждан Первый Беспардонович в предпоследний раз затянет строчку «Дорога – мой дом, и для любви это не место-о-о-о», Бабай Кузьмич тихонько отворил дверцу в кабинет и уверенно просочился к месту королевской трагедии. Ловко подскочил к столу, поставил на него поднос, аккуратно изъял у царя-батюшки из рук пустую бутылку и, дождавшись, когда стихнет последний аккорд ждановского несчастья путём протяжного «о-о-о-о», под самый царский нос подсунул рюмашку.

Ждан сфокусировал рассредоточенный взгляд, прищурил правый глаз, уверенным движением цапнул сорококапельный напёрсток и опрокинул в себя. И тут же рухнул как подкошенный в заботливые объятья старого верного домового. Причитая и покачивая седой головой, Бабай Кузьмич поднял неразумного воспитанника и перенёс на диванчик, укрыл тёплым пушистым пледом, подложил подушку под голову и под царские ножки и стал, не торопясь, прибираться в кабинете, продолжая ворчать про себя о «непутёвом дитятке», которого «бабы до кикимор доведут».

Причитал про то, что старый спиртометр сломался, а новый продали бракованный, и в прошлый раз вместо сорока капель он, потомственный дворцовый домовой Бабай Кузьмич, опростоволосился и накапал сорок одну каплю, и принца-наследника полночи никто не мог угомонить и спать уложить.

И пришлось тогда на утро конюшню восстанавливать, живность к звериным лекарям таскать: псов охотничьих от заикания лечить, котов ловчих от испуга мышами выкатывать, чтоб от громких звуков не гадили, где ни попадя, и истуканами в собственных лужах не застывали при виде тогда ещё его высочества.

Злыдня того нечестивого, что товар некачественный продал королевскому домовому, на конюшне хорошенько выпороли розгами, чтоб не повадно было народ обманывать. Да и не случалось после той давней истории больше ничего такого в тридцать пятом королевстве, чтоб нынешний государь сразу две бутылки «Северного сияния ерша» себе затребовал ни с того ни с сего.

Тут взгляд домового наткнулся на скомканную бумагу зеленоватого цвета, похожую на сорванный с ветки лист. Бабай Кузьмич, кряхтя, наклонился и поднял записку. Расправил её на столешнице и, покосившись на мирно спящего короля, подслеповато щурясь, шевеля губами, изучил содержимое.

Домовой обладал прекрасным зрением, но любил прибедниться иной раз, да и повадки людские перенял за многие века жизни во дворце. Дочитав послание королевы фей до конца, хранитель тяжко вздохнул: «О-хо-хо, быть беде!» Затем достал из широких штанин потрёпанную толстую книжицу в закладках, карандаш и черкнул пару строчек. Ещё раз перечитал письмо, что-то зачеркнул, что-то вычеркнул, положил бумагу на стол, накрыв тяжёлой книгой, чтоб любопытные слуги нос свой не сунули в королевские документы, зажёг подсвечник, поставил возле спящего Ждана графин с водой и покинул королевский кабинет.

Утро добрым не бывает. А утро свадебного дня с похмелья и вовсе радостным не назовёшь. Его величество Ждан Первый Неотразимый (так короля с придыханием восторженно называли все дамы, мадамы и простые крестьянки государства) с трудом разлепил запёкшиеся губы и простонал с чувством, толком и подвыванием. Во дворе снова забрехали собаки, а в королевский кабинет опасливо просунулась голова служки. Заметив, что государь ещё не поднимался с кушетки, слуга быстренько исчез из поля зрения ещё не до конца пробудившегося царя-батюшки и со всех ног помчался в каморку главного домового. И едва не снёс Бабая Кузьмича с ног, завернув за угол.

Хранитель дворца степенно шествовал в сторону апартамента с подносом, на котором уютно расположились запотевший кувшин с рассолом, мочёные яблочки в мисочке, похмельный отвар и свежесваренный куриный бульончик с травками для исцеления королевской головной боли, коли таковая имеется.

Спустя полчаса его королевскому величеству похорошело, и Бабай Кузьмич вызвал спальных домовят, чтобы подготовили короля к свадебной церемонии. Прибежал королевский цирюльник и принялся было колдовать над шевелюрой, но даже общими усилиями не удалось распутать космы короля, которые в порыве злости Ждан настолько запутал, что хоть караул кричи. Причёсочных дел мастер взвыл и, решительно отогнав домовят, потащил величество в ванную по второму кругу, попутно отругав возмущённых спальных за то, что не вызвали банников для приведения царственной головы в божеский вид.

Спустя час, посвежевший и похорошевший, Ждан закончил банные процедуры под чутким присмотром королевского цирюльника Кудряна и царского банщика Дубадама. Младшие домовята снова засуетились вокруг государя, натягивая на него поочерёдно нижнее бельё, подштанники, белоснежную рубаху с редчайшими и тончайшими кружевами, которые плели императорские пауки.

Эти заморские мастера, привезённые посольством из далёкого триста тридцать третьего государства в качестве подарка от иноземного государя Паулиана, плели свою уникальную паутину из поколения в поколение исключительно для особ королевских кровей. И чем древнее кровь рода, тем изысканней и причудливей получался узор кружева. Ибо заплатить пауку за первый заказ приходилось каплей царственной ру́ды (1).

Ждан Первый Неотразимый ворчал и капризничал, но как только к его волосам цвета зрелого каштана прикоснулись руки Кудряна, государь затих и блаженно расслабился в кресле, наслаждаясь массажем да и самой парикмахерской процедурой в целом. Его величество очень любил, когда его причёсывали, млел от этого и утекал под руками мастера в нирвану. Пожалуй, голова была единственным слабым местом короля, как пресловутая пятка его четырестаюродного братца по бабкиной линии со стороны отца, нелепо погибшего от ранения в незаколдованную точку.

Поэтому царскую головушку берегли как зеницу ока, а то и сильнее, чтобы, не приведи Род, не замудрили родного государя да не лишили главного королевского достояния. С младенческих лет приставленный к Ждану дядька (он же нянька, он же телохранитель) охранял от чужих покушений-прикосновений исключительно королевскую черепушку. А все дамы, коих принц, а теперь король, удостаивал своим королевским вниманием, проходили у придворного знахаря обряд очищения рук. Травник специальной водицей обмывал женские длани, чтобы прикосновение к государевой голове не отправило Ждана в путешествие по астралу и не нанесло вред королевству.

Принцессу-невесту из соседнего государства об этой особенности будущего мужа не оповестили, дабы спустя время вместе с роднёй не впала она в соблазн и не натворила дел переворотных. Хотя из родни у девицы осталась лишь мачеха да две сестры, но амбиций у всех трёх хватало на небольшое королевство. Мамаша спала и видела себя исключительно королевской тёщей. Но не срослось: даже подмена хрустальной туфельки на туфлю большего размера, чтобы выдать за принца старшую дочь, не помогла хитрой бестии. А невеста, влюблённая в короля донельзя, оказалась девушкой скромной, милой и вежливой, как истинная аристократка, которую и дурной приблудной кровью не испортишь.

«Эх, и куда глядел старый лесничий, когда опосля Русалины обженился на выдре этой заморской, маркизе Чурчхэле фон Грызли?» Всё это крутилось в голове у Бабая Кузьмича, который неторопливо приводил в порядок царский кабинет, собирая разбросанные вещи, подавая Ждану то чай, то кофе, то пирожок, пока королевские мастера хлопотали вокруг царского тела, наряжая его к свадебной церемонии.

Его величество Ждан уже пришёл в себя и придирчиво разглядывал своё отражение в зеркале. «До чего ж хорош! – самодовольно выпятив грудь и огладив эспаньолку, удовлетворённо крякнул про себя король. – И хорош, и пригож, и умён, и силён, и…» Тут взгляд государя случайно наткнулся на кубок, который он держал в руках, и настроение царское резко испортилось.

Изукрашенный дивными самоцветами, на высокой ножке, напоминающей ствол дуба, увитый же дубовыми листочками так искусно, что казалось, подует ветерок – и они зашелестят, – этот бокал тонкой работы из цельного куска малахита подарила ему когда-то королева Вечного леса на помолвку. Второй такой же остался у Амбреллы. Давным-давно Ждан вместе со своей прекрасной феей вкушал из них редчайшие нектары волшебного леса, что готовили трудолюбивые пчёлы и варили усердные медведи.

Раздражённый Ждан так резко поднялся со стула, что цирюльнику Кудряну пришлось высоко подпрыгнуть, чтобы успеть выхватить расчёску из царственных кудрей и при этом не нанести государю вреда. Король грохнул кубком о столешницу, сурово повёл бровями, и слуги гуськом торопливо потянулись на выход. В комнате остался только Бабай Кузьмич.

– Читал? – грозно рыкнул Ждан, усевшись в кресло возле стола и выдернув письмо из-под книги.

– Читал, батюшка, а как же не читать, – закивал домовой. – Работа моя такая – покой твой беречь да беды-печали упреждать.

– Упредил он, как же, – дёрнул плечом Ждан, вглядываясь в ровные строки, витиеватой вязью украшавшие лист. – Вот что теперь делать-то? А ну как на свадьбу заявится да скандал закатит?

– Дык, знамо дело, фейская королева завсегда слово держала. Раз говорит, что не явится, значитца, можно спокойно жениться и не кручиниться.

– Знаем мы бабские клятвы. Одно слово – ведьмы все как одна, нет им веры! – стукнув кулаком по столу, рявкнул Ждан.

– Да что ты, государь-батюшка, то простым бабам веры нет. На то они и простые, хоть и аристократских кровей. А тут сама королева угрож… – тут Бабай Кузьмич запнулся, чуть не ляпнув тайную мысль, что свербила его древнюю головушку последние несколько часов. – Сама королева, говорю, обещание дала, что свадьбу не испортит. Ей вера есть: никогда фея Вечного леса слово своё не нарушала.

– Не нарушала, поди ж ты, – уже более спокойно прогудел король. – И на старуху бывает проруха. Да закройся ты! – заорал Ждан так неожиданно, что домовой подпрыгнул на месте, что твой кот от испугу.

Король швырнул в окно тяжёлую книгу, старательно метясь в сороку, что возмущённо застрекотала на последних государевых словах. «Ох, не к добру, – прищурился хранитель, вглядываясь в трещотку. – Ну так и есть, шпионка фейская, королевой посланная. И ведь до единого словечка донесёт, зар-р-раза!» – подскакивая к подоконнику, махая руками и кшыкая на птицу, тревожно размышлял Кузьмич.

– То, что Амбрелла брак расторгла, – это хорошо. Плохо то, что для этого ей волшбой пожертвовать пришлось, – закрывая разноцветные оконные створки, вслух размышлял домовой. – И насколько сила её покинула, то нам неведомо. А раз так, надо написанное в письме соблюсти, и авось к тому времени, как наследничек у царя-батюшки народится, гнев у крылатой да и пройдёт.

Бабай Кузьмич неторопливо отошёл от окна, наполнил кубок вином и подал Ждану. Его величество поморщился, но бокал принял. Подарком этим, как бы то ни было, он дорожил: королева-фея зачаровала его на веки вечные не только от любой отравы, но и вино в нём всегда, даже в жаркий полдень, оставалось свежим и прохладным. А потому не готов был Ждан Первый Неотразимый рисковать здоровьем и недругам смертоубийственный шанс давать.

– А ведь прав ты, старый друг, – успокоившись и приняв кубок из рук домового, задумчиво протянул король. – Главное, не забыть позвать её на крестины. Да, может, пару-тройку принцев-королевичей в её лес поотправлять. Глядишь, влюбится в которого, а там и обо мне совсем забудет.

– Сомнительно мне что-то, государь, но попробовать можно, – покивал хранитель, отобрав у Ждана письмо и спрятав его в потайном кармашке кафтана. – А я уж в книжечку свою записал памятку. Не забуду, уж будь спокоен, батюшка. И приглашу, и встречу, и размещу по ВИП-разряду, когда пора придёт. Любой каприз исполню, лишь бы её величество довольна осталась да мысли чёрные свои отринула и мальцу царскому чего плохого не пожелала.

– На том и порешим, – прихлопнув ладонью по ручке кресла и поднявшись из его уютных объятий, утвердил бывший муж королевы Вечного леса, а ныне – молодой жених заморской аристократки герцогини Синди де Рэлла, четвероюродной сестры иноземного короля Генриха Вредного.

Народ будущую государыню за кроткий нрав и красоту неземную прозвал Зинаидой, что означало «божественная», и с нетерпением ожидал государевой женитьбы, чтобы и на пиру погулять, и за любимого царя-батюшку не переживать более. А то непорядок: государь уже не юноша, а всё холостой ходит, да и наследника нет – беда. Случись что, так и начнутся раздоры среди бояр да господ, а того и глядишь, иноземец какой откопает в родословной родственничка завалящего и предъявит права на престол – вот тебе и вся недолга. Потому и радовались все от мала до велика свадьбе царской, и пир готовился на весь мир.

Со всех царств-государств созвали гостей именитых. Прибыл маркиз Карабас, ныне царствующий в своём государстве с принцессой, которую влюбил в себя да к рукам прибрал обманом с помощью хитрована-кота.

В коробчонке своей золочёной прикатила царевна-лягушка со своим царевичем, оставив выводок лягушат дома. Прибыла Варвара Краса Длинная Коса с мужем своим Василием. Хоть и жила она теперь жизнью обычной матроны, отказавшись за-ради любви от венца царицы морской, да кровь королевская не водица, потому всегда рады ей были на пирах-балах да на королевских свадьбах.