Мировая революция. Воспоминания

Мои давнишние клерикальные противники посылали мне из Праги грубые, ненавистнические анонимные письма: «Перст Божий»! Я все же был уверен, что это не было наказанием за мою антиавстрийскую политику, но скорее напоминанием, чтобы я не ослаблял ее…

Первой и чрезвычайно важной задачей нашей деятельности была организация подпольной работы – посылки курьеров в Прагу и обратно. Шло это довольно успешно: все мы работали с удовольствием, и нас занимали новые задачи; я лично посвящал делу много времени. Задача была техническая и психологическая; изобретались и делались различные предметы, в которых прятались документы (шифрованные и нешифрованные). Был у нас, например, искусный столяр, который делал сундуки и ящики, в стенках которых можно было спрятать значительное количество газет, писем и т. д., и, несмотря на все старания, полиция ничего не могла найти. У нас было правило не делать того, что всегда практикуется, т. е. ни двойного дна, ни прятания в башмаках и платке; все должно было быть необычным.

Гораздо труднее был выбор людей и их информирование; каждый курьер, в зависимости от своей интеллигентности, образованности и т. д., получал такие инструкции, с которыми бы он мог действовать при каких бы то ни было обстоятельствах. Он должен был быть подготовлен ко всяческим положениям, а поэтому для него выбирались задачи соответственно с его способностями. В такой работе часто мешает то, что курьеры не придерживаются точно инструкций, необдуманно импровизируют и допускают неосторожности.

Благодаря такой неосторожности было ухудшено положение д-ра Крамаржа, который вместе с д-ром Рашином скоро попал в тюрьму; с ними были арестованы и редактор «Часа», супруга д-ра Бенеша, и моя дочь Алиса. Больше всего я беспокоился о том, чтобы не был схвачен д-р Бенеш. Один член нашей подпольной организации – социал-демократ – очень страдал оттого, что его партия не принимает достаточного участия в заграничной работе; ему пришла мысль послать, без моего ведома, курьера к д-ру Соукупу, призывая его и партию к активной работе. Этот курьер был пойман полицией. Вся история достаточно известна. На нас этот случай отразился в том отношении, что мы должны были все начать снова и новым способом. Полиция тоже стала более ловкой, а следовательно и мы должны были напрягать все свои силы.

Связь с Прагой велась до известной степени также и «легально» – почтой; сначала, по крайней мере, письма (неполитические) доходили туда и обратно; таким образом, я мог осторожно и при помощи шифра сообщить, например, что собираюсь съездить домой. На это, однако, сейчас же пришла (в начале января) телеграмма от д-ра Бенеша, сообщающая, что это невозможно; Махар также сообщил мне, что меня казнили бы сейчас же на границе. Мои прежние друзья были хорошо информированы о телеграмме барона Маккио из Рима (он не любил меня после моей борьбы против Эренталя), который жаловался на мою «предательскую деятельность» в Риме. Наши, дома, очень искусно пользовались газетами (и немецкими), давая нам в различных объявлениях и хронике сведения и советы. Д-ру Бенешу удалось два раза приехать ко мне в Швейцарию. Приезжали также профессор Гантих, депутат Габерман и д-р Тржебицкий. Д-р Тржебицкий подтвердил мне то, что я уже знал ранее от д-ра Бенеша, а именно, что д-р Рашин прекрасно и усердно работал с д-ром Бенешем в маффии. Я просил передать ему, что прежние несогласия и размолвки, которые были между нами, теперь стерты для меня войной, и я весьма рад, что мы работаем вместе.

Особым и сложным родом занятий было создание различных шифров и ключей, так как их приходилось менять через известные промежутки времени; инженер Барачек работал над конструкцией особой пишущей машины для шифрования.

Другой важной задачей было собрание колоний во всех союзнических государствах в единое целое; шло это весьма медленно, так как корреспонденция на расстоянии была затруднительна. С течением времени я посетил все главные колонии или послал к ним верного человека, таким образом, были подкреплены письменные переговоры. Чтобы не заводить обширной и утомительной корреспонденции, мы должны были основать газету, которая осведомляла все колонии и руководила ими. До известной степени нам в этом помогала дружественная печать, публикуя известия и интервью, но и враждебная не отставала – своими доносами и жалобами.

С Парижем теперь легко было сноситься. С Дени мы переписывались, а затем приехал Кепль, который помогал ему при работе в парижской колонии. С Парижем были установлены регулярные сношения почтой и при помощи взаимных посещений. Из Женевы было также легче переписываться с Лондоном, Америкой и Россией.

Наши люди всюду поняли правильно, что было нужно; всюду появились попытки военной и газетной организации, всюду старались создать руководящий центр. Так возник в Швейцарии в Берне «Центральный Союз Чешских Обществ в Швейцарии» (3 января); в Париже начал выходить еженедельник «Наздар» – Гоффмана-Краткого, а позднее, «L’Independance Tchеque», орган Коничка из России; вскоре же (28 января – 5 февраля) был создан «Национальный Совет Чехословацких Колоний». Этот «Национальный Совет» выступил с резким антиавстрийским манифестом (16 февраля – Франц Иосиф лишен трона) и обращением к словакам. Нужно, однако, отметить, что эти парижские предприятия также и вредили нашему делу.

В Америке в Клевеленде 13 января состоялся съезд «Чешского Национального Союза в Америке». В нем сосредоточилась вся революционная работа наших американских колоний.

В Москве 7–11 марта был созван первый съезд представителей чехословацких обществ в России и на нем основан «Союз чехословацких обществ в России».

Таким же образом организовались наши земляки в Сербии и в Болгарии; только в Германии, где наших людей было больше, нежели в иных государствах, естественно, этого не могло быть.

Всюду создавались и провозглашались приблизительно одинаковые планы; протест против Австро-Венгрии выражался главным образом вступлением в союзнические войска.

Политическая программа обычно бывала довольно радикальна, но недостаточно продумана; требовали, например, не только Вену с Австрией, но и всю бывшую Силезию, а иногда и такие земли, которые принадлежали чешской короне лишь короткое время. Подобным восторженным политикам не приходило в голову, что такое наше государство было бы по преимуществу немецким. Когда подобные фантазии распространялись между нашими людьми, то в этом еще не было большой беды, но они очень вредили, когда их преподносили каким бы то ни было правительствам или политическим деятелям.

Всюду в колониях были партийные и личные недоразумения, часто обусловленные местными особенностями; всюду было много умничания, зависти и личных распрей, но всюду было и много доброй воли. Самые сильные затруднения были, пожалуй, в Париже; проф. Дени не мог всего этого выдержать и отказался от работы. Упомянутый выше «Национальный Совет» и газеты были погребены, едва лишь родившись (журнала «Наздар» вышло, кажется, 4 номера, а «L’Independance Tcheque» – 11).

Без особых затруднений скоро всюду был признан мой авторитет; благодаря сообщениям и советам отдельные колонии могли ориентироваться. Так, летом 1915 г. этот процесс был в главных чертах закончен. У нас образовались газеты под руководством отдельных лиц: журнал Дени «La Nation Tcheque» вышел 1 мая, 17 июня вышел в Петербурге «Čechoslovák» Павлу, в Киеве выходил «Čechoslovan» Швиговского, наконец, у нас была еще «Československá samostatnost» д-ра Сихравы, выходившая во французском городке Аннемассе начиная с 22 августа. «Samostatnost» была настоящим «органом политической эмиграции» (таков был подзаголовок) и выразительницей мнений центра и руководящих кругов всей заграничной деятельности. В Америке чехи и словаки обладали обширной печатью. В России словацкая газета возникла лишь в 1917 г. (с мая начали выходить «Slovenske hlasy»). В Сибири выходили позднее чешские и словацкие газеты.

На меня все время нажимали, требуя, чтобы из Чехии приехали депутаты и журналисты: в конце мая приехал депутат Дюрих. Я его знал по венскому парламенту; он был в своих выступлениях, как депутат, весьма приличен, говорил по-французски и по-русски, но политически, для данного положения, был слаб. Приехав, он заявил, что д-р Крамарж выбрал его специально, как народного представителя для России; я против этого ничего не имел, в случае если мы сможем сговориться о программе. Он ориентировался на царя и даже на православие, как множество тех из наших русофилов, которые ожидали спасения от России. Наших раздражало, что он со своей русофильской пассивностью не принимал участия в нашей работе, кроме того, они его обвиняли, что и в Россию он не слишком торопится. Желая избежать публичных споров, я неоднократно был принужден сдерживать неспокойные элементы. Что касается его поездки в Россию, то я заметил в русском посольстве, что о нем ведется переписка с Петроградом; в чем она состояла, мне не говорили. Задержка бросалась в глаза.

Я еще в Праге подумывал о том, чтобы д-р Шейнер, как глава соколов, бежал в Россию; у него был большой авторитет, и им он мог воспользоваться для создания нашего войска. Из Швейцарии я усиленно и часто настаивал на этом. Из Праги я получил наконец известие, что это будет осуществлено.

Примечания