Не угаснет род

© Лариса Машкова, 2026

ISBN 978-5-0068-4864-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

БЕЗ ЦАРЯ

1

Было у Тихона три дочки: старшая Антонина, а за ней – Арина и Матрёна. Все барышни на выданье, да только не брал их никто. Что за напасть!

– Тонька! Ты смотри у меня, дождёшься, – грозился Тихон старшей дочери. – Посажу в бричку и повезу по деревне, как в былые времена, и зазывать буду «надолба поспела! надолба поспела!». Сундук твой рядом поставлю. Может, кто сжалится или на приданое сподобится. Скотину посулю в придачу вместе с телушкой, лишь бы взял кто-нибудь. – И чертыхался: – Тьфу! Сатаны бурои бабы!

И зажиточные они, Матвиенки, у отца в селе даже лавка есть небольшая, доход приносит. Мужиков в семье, конечно, мало – первенец Василий, да последыш Митька десяти лет от роду. Хоть пацан уже выбился в помощники, но двух батраков ещё приходится держать. Всего в доме хватает – сил, ладу, денег. Одна беда: жены Анисьи рано не стало, когда Митька ещё пешком под стол ходил.

Выкормил, вырастил детей один. Хозяйство приумножил, девкам приданое справил – вернее, собрали они сами, но обеспечил он. Вон каждой по сундуку стоит, а он и не знает, чего они туда натолкали. У него лишь переживание, что сваты в их дом не заходят. Тонька вовсе перезрела, давно третий десяток лет разменяла, а ни одного жениха никогда и на примете не имела.

– Батька, та что ж вы ко мне причепились. – Невеста без места чуть ли не в рёв: – Вам бы только надсмехаться надо мной та лаяться. Пусть вон ваши гарные Орька с Мотькой замуж идут.

– Та и они такие же надолбы, как ты. Сидят, глядя на тебя, дома жопы греют. Мать вашу за ногу!.. – Махнул безнадёжно рукой и, ссутулившись, вышел из хаты.

Однако Тихон отчасти лукавил. Девки дома свои зады не грели. Все дети его работящими росли, без матери обязанностей им выпало больше, а взрослеть пришлось раньше. Тут ведь кто сидит на печи, не ест калачи. И не только в деревне, а среди простого люду везде так: где лентяи – там нищета.

Матвиенко в достатке жили. Тихона деревенские кулаком кликали. Дом у него большой, хоть и с крышей из камыша, земляным полом, как у всех в Полубянке. В хлевах скотины не мало: две тёлки, бычок, овцы, лошади, кабаны. В поле чего только ни посажено! За всем этим – труд да бережь. Антонина как отправится за хворостом, такую вязанку за плечами тащит, что мужику дюжему по силам. А идти не близко.

Места здесь безлесные, холмистые, кругом травы степные, цветы полевые. Ромашки белой россыпью под жарким солнцем греются, голубое озеро васильков в безветрии замерло. Терпкий запах лета, воли и простора щедро дарит благодать земную. И жаворонок радуется, ликует, под хор цикады свою песню безмятежную щебечет.

Скинула Антонина с плеч вязанку, легла спиной на травушку, а над нею небо сказочной синевы. Смотрит туда Тонька, будто окунулась, и улыбается, а чего улыбается – сама не знает. Хорошо… И всё тут!

Передохнула малость, опять хворост на себя взвалила, дальше пошла. До дома версты три осталось. Поверх вязанки – красные цветки, в букет собранные. В городе их розами называют, в Малороссии трояндами, здесь же они – троянки (с протяжным И). Говорят, что растут они только в этих местах, на опушке Лысенкова леса. Красивые, яркие, непривычные для здешнего глаза, потому что в необъятной округе всего-то два леса: Лысенкова и Зубова, а ещё примечательность местная – Чайкина Пасека. Имена барчуков своих носят. От Матвиенок ближе всех до них идти.

Полубянка расположилась под большим бугром. Дворы в два ряда по обе стороны дороги. Ниже большой овраг, раньше там речка текла, вроде, Лубянкой называлась. Теперь вместо неё сплошные огороды. В конце села дорога заворачивает через ярок на противоположную сторону – туда, где церковь стоит, местная управа находится, магазин сельский, барину принадлежащий. В веренице дворов хата Тихона последняя. Между ней и остальными дорога как раз заворачивает, поэтому его дом с лавкой оказывается на отшибе. Вокруг только поля и в овраге огород большущий с подсолнухами, кукурузой выше головы. Кажется, что за двором простор бесконечный, мир без забот и печалей… Эх, кабы так!

Наконец-то до хаты добралась. От верёвки, что хворост повязала, плечи саднят, бордовыми бороздками исполосованные. Потирает их Антонина, чуть слышно постанывая, а глаза её на вязанку натыкаются, улыбка сама по себе на лице расплывается, и боль, вроде, проходит: алые троянки раскидались на вязанке, как сладкие «петушки на палочке», радостные дни напоминают. Да что там «петушки»! Куда им до красоты такой нездешней, из другого мира, где даже пахнет по-другому.

Тоня бережно собрала слегка поникшие на солнце розы, занесла их в хату, полила водицей яркие головки, в кринке с водой поставила букет на припечек. И он ожил – тут же, сразу расправляя упругие лепестки, благодарно кивая ароматными соцветииями. Незатейливая деревенская каморка наполнилась таинственным смыслом, непривычным ароматом. Смотрит Антонина на благодать земную, и душа её радуется: может, таким бывает счастье? А?

Колокол в церковь зазывает. Народ поспешно к храму подтягивается. Кто-то у магазина топчется, другие у почты новостями делятся. Где же, как не тут себя показать, на других посмотреть, посудачить да посплетничать. И Тонька идёт нарядная, в клетчатой синей юбке, белой цветами расшитой блузке, на голове шёлковый платок с бахромой. Произвести впечатление она любила, а батя денег на наряды своих заневестившихся дочек не жалел. Только б замуж повыходили.

Идёт Тонька всегда, нос задрав. Высокая, худая, белобрысая, спина прямая, как палка. Так и прозвали её Сухой Жердиной. Никак не вписывалась она в стандарты деревенской красоты, чтоб «толста та бела, только глину мяти». Вот сёстры её в мать пошли, а она – копия батя и лицом, и телом. Часто бывает: идёт она – идёт, под ноги не глядит. Гордячка! Вдруг ба-бах! Споткнётся и упадёт, считай, на ровном месте. «Клешаногая», – подсмеивались сёстры.

Проходит она мимо магазина. Глядь – а на скамейке Фёдор Дерюгин сидит и на неё пялится. Вроде бы она и раньше замечала такие его гляделки в свою сторону, но особо не радовалась: а вдруг ей только кажется это? Федька, конечно, подстать ей. Длинный, тощий, чернявый, только сутулый, как крючок. Семья его – голь перекатная: больная мать и две сестры младшие. Фёдор один мужик в доме. Почти на четыре года он моложе Антонины. Может, и впрямь Тоньку присматривает, чтоб из нищеты вылезти. Да кому ещё такой жених нужен, если не засидевшейся в девках богачке или несчастной голодранке.

Характер у Тоньки, конечно, поганый, об этом все знают. Норовистая, крикливая, найти лад с ней – дело трудное, но почему б не попытаться?

Вот она проходит мимо, здоровкается со всеми вроде культурно так. Федька осмелел, сорвал ромашку, что за скамейкой росла, подскочил к гордячке и протянул ей цветочек.

Она на какое-то время застыла, будто остолбенела. Федька аж испугался, приготовился к худшему. А тут вдруг слышит:

– Мерси… – изрекла она и сделала неловкий книксен, будто ногу подвернула.

Это, когда Тонька в городе губернском была, видела, как девки тамошние приседают, а тётка ей объяснила: «мерси» по-французски, всё равно, что наше «спасибо» будет.

Антонине б сейчас приостановиться, да поговорить о чём-нибудь, а она зарделась, от стеснения нос ещё выше задрала, ногами о землю шарк-шарк! Да и упала. Споткнулась. Хорошо, что погода сухая, хоть не в грязь вляпалась. Но юбка задралась, блузка испачкалась, на локте ссадина появилась. Все вокруг хохочут, а пацаны пуще всех, и орут:

– Сухая Жердина хряпнулась! Ха-ха-ха! Тонька – Сухая Жердина!

Тонька подхватилась – и за пацанами:

– Ах вы, бисовы диты! Языки поотрываю! – кричит на всю округу, руками размахивает.

Пацаны – врассыпную.

Она остановилась, отряхнулась, поправила платок, чуть задумалась: не пойти ли домой. Всё-таки решила не возвращаться.

Проходит опять мимо магазина, смотрит – а Федька в три погибели согнулся и от смеха захлёбывается. Ладно б другие. А он-то?

Она приблизилась, намахнулась на него кулаком, будто ударить хочет, и презрительно бросила:

– Кобеляка!

Гордо задрав нос, под общее гоготание Антонина пошла «до церквы». На Федькину любовь она больше не рассчитывала.

2

Неспокойные времена захлестнули Россию. Ввязалась матушка наша в Первую Мировую войну, хоть и не сразу. В сельской глубинке пока и вовсе не суетились. А вот когда парней стали в солдаты забирать, тогда уж заволновались. Старшего из сынов Василя ещё Бог миловал. Решил тогда Тихон хозяйство своё сократить, а то если докатится сюда ворожина, так всё отнимет.

По осени закололи порося, половину кур порубили и отправили Антонину в город мясо продавать – не в уездный Острогожск, а в губернский Воронеж аж. Говаривали, что народу там сейчас тьма, что город стал тылом для беженцев с запада. Кого только нет! Раненых туда свозят, сорок лазаретов, госпиталей открыли. Глядишь – и товар при таком скоплении пойдёт побойчее.

Тоньку с мясом и гостинцами в бричку посадили. Повёз её брат Василь. Жеребец у Матвиенок молодой, выносливый. Утром чуть свет выехали, а вечером уже в городе были. Всего дважды останавливались: коню – корм, воду, передых, а сами от мяса не отходят, стерегут. В Воронеже Василь переночевал и обратно в Полубянку отправился.

В городе тётка Евдокия живёт, сестра матери Анисьи. В деревне её Евдохой кликали, а в городе она Дусей стала называться, по-культурному. И сама она теперь такая важная – всё знает, всех поучает, даже шляпку вместо платка носит, косы отрезала. Разговаривает тётка Дуся только по-городскому, а балакать, как в деревне, наверное, совсем разучилась. Смотрит на неё Тонька, затаив дыхание. Вот ей бы так! Есть у неё одно тайное желание, может быть, мечта: в городе жить. Да где уж ей! Не рылом, не задом не вышла. Не то, что тётка её справная, полногрудая, чернявая.

На базаре Антонина себя чувствовала, как рыба в воде. Нередко она проводила воскресные дни в уездном городе. Торговала творогом, сметаной, яйцами, солониной. Наденет кофту добротную, юбку свежую, косынку белую, фартук нарядный и стоит за прилавком, как на сцене. Похоже, что где-то очень глубоко в Тоньке затаилась артистка, которая иногда выскакивала наружу, становилась очень смешной, убедительной с присущим малороссам чувством юмора, хоть и не развитого у неё, но беззлобного, без сарказма.

– Дядько! Та куды ж вы пийшлы! Дывыться, яке мнясо свиже, пахучее. А на яких харчах вызрело. Його йисти будете, «спасибо» скажете, – возвращала она покупателя, и он улыбался.

– Титко, йдыть сюды, подывысь яка поросятина! Оце вас вона ждала. Тики вивчоры закололы, – зазывала она.

Отсюда, из-за прилавка, покупатели казались ей сплошь аристократами, потому что у них, городских, наверное, мысли, поступки совсем не как у деревенских, и все они такие же, как тетя Дуся – знают себе цену и смотрят чуть-чуть свысока. Хотела бы Антонина оказаться по другую сторону прилавка.

Вечером тётя Дуся сказала:

– У нас сосед тут есть вдовый. Хороший мужчина, работящий, смирный. – Она строго посмотрела на племянницу. – В пекарне работает, – многозначительно добавила она. – Ты присмотрись, Тоня. Может, и заладится у вас.

Антонина пожала плечами.

– Та на шо я ему нужная… – засомневалась она.

– Нужна. Он жену ищет, да не всякая пойдёт на двоих детей. А ты подумай. Не то просидишь в девках до старости. Пусть завтра приходит. Познакомитесь. Может, в город переберёшься. – Дуся ещё раз оценивающе глянула на Тоню.

– Нехай приходе… – неуверенно ответила та и покраснела, как помидор.

– Только поменьше говори. Мужики болтливых баб не любят, а ты ещё как ляпнешь что-нибудь, так сразу и сбежит.

Весь следующий день Антонина провела, замкнувшись в себе. Покупателей с задором не зазывала, красноречием не блистала. Волновалась она.

С базара вернулась, как всегда, уставшая, не чуя ног. До дома добираться тоже не просто: далеко, по сплошным буграм вверх-вниз, вверх-вниз. Не зря эти места у берега так и зовут в городе – Горки. Пришла с остатками товара. Глядь – а стол уже накрыт. На скатерти сковорода с жареным мясом, огурцы, помидоры, посолённые в деревне, картоха вареная, поллитровка самогонки, переданной Тихоном. По краям стола тарелки стоят пустые, для каждого отдельная, значит. Городские не едят ведь из общей посудины, как в селе. Народ здесь капризный, на богатеев равняется.

В городе времена нынче не сытные, за порогом война, всюду толпы народа. Продукты дорогие, не всем по карману. Гостинцы из деревни в самый раз пришлись. Дядя Кузьма ходит вокруг стола и облизывается, как кот, хитро на самогонку поглядывает.

– Да где ж его черти носят? – ворчал Кузьма, имея в виду жениха.

Антонину как увидели, оживились.

– Хоть ты пришла! – обрадовалась Дуся. – Скорее переодевайся. Сейчас Спиридон придёт.

– Уже? – удивилась Тоня. – Ой, титко, дай передохнуть. – И плюхнулась на табуретку у стола.

А тут и сам сосед пожаловал. «Невеста» попыталась подскочить, но не вышло. То ли от волнения, либо от усталости ноги сделались, как ватные. Так и осталась на табуретке сидеть, лишь покраснела, глаза опустила, зачем-то нахмурилась.

– Здрасте, – сказал гость вежливо и представился: – Спиридон Иванович.

Невеста молча кивнула. Чуть погодя, пробормотала:

– Здравствуйте вам… – Постаралась сказать как можно деликатнее. Правда, имя своё сказать забыла, растерялась.

– Антонина, сестры моей дочка, – поспешила на выручку тётка.

Не вставая с места, Тонька ещё ниже опустила голову. Гость широким жестом поставил посреди стола вынутую из-за пазухи бутылку водки и, не дожидаясь приглашения, сел напротив девицы. За ним последовали хозяева.

Наставления тётушки о том, чтоб девка молчала побольше, сейчас пришлись очень кстати, поскольку скованная непонятным ступором Тоня не могла заставить себя лишний раз и слово сказать. Она сидела безмолвно и будто бы покорно.

– Как торговля? – интересовался сосед.

– Хорошо, – отвечала она, не поднимая глаз.

– Какая у вас там погода? – спрашивал он.

– Хорошая, – вторила она.

– Много ещё осталось продавать?

– Нет.

– Нравится у нас тут?

– Да.

Вопросы жениха, не находили поддержки, поэтому вскоре иссякли, несмотря на то, что с каждой стопкой Спиридон и Кузьма становились всё более разговорчивыми. Они увлечённо толковали вдвоём о войне, царе, власти и даже не заметили, как женская половина покинула застолье.

Всё-таки Антонина смогла разглядеть кавалера своего. Русый, голубоглазый, скуластый, коренастый – обычный русак лет тридцати трёх. Но представить его своим мужем у неё не получалось.

Спиридон же решил, что девица чрезвычайно скромна, и это не так уж плохо. Пусть побольше молчит, да щи варит, за детьми приглядывает. Словом, уходя, кавалер пригласил Антонину в гости к себе, по-соседски, чтоб познакомиться получше, дочку с сыном показать.

Тоня удивилась. Такого интереса к себе она не ожидала.

На следующий день с базара ушла пораньше. Отдохнула малость, привела себя в порядок и отправилась к соседу. Домик у него маленький – всего-то в нём две проходные комнатушки со входом из одной в другую без дверей, кухонька тесная, чулан с погребом.

Спиридон встретил Антонину радостно, засуетился, даже засмущался вроде бы. Крутится вокруг неё, усаживает, то и дело чуб свой приглаживает. Дети из-за косяка поглядывают, хихикают.

– Танька, Ванька! – подзывает их отец. – Вот. Пожалуйста. Знакомьтесь, – обращается он к гостье, подталкивая к ней чад своих, и продолжает: – Они у меня послушные, к труду приученные. Татьяне десять лет уже, а Ивану шесть сравнялось. – Он умильно погладил сына по головке и строго скомандовал: – Так. А теперь идите в свою комнату, сидите смирно. Поняли?

Дети закивали и, хитро поглядывая на незнакомую тётку, убежали.

На столе стоял согретый самовар.

– Чаю изволите? – любезно предложил Спиридон Иванович, склонив голову набок.

– Изволю, – не менее любезно ответила Тоня.

– С мятой? С чабрецом?

– Та все одно. – Она согласно махнула рукой и сделала улыбку.

– Тогда сначала один, потом другой. Так?

– Так.

Антонина не поняла, что за метаморфоза случилась, но от вчерашнего волнения и следа не осталось. Однако наказ авторитетной тёти Дуси помнила: особо не болтать.

– Вы кушайте, Антонина Тихоновна, не стесняйтесь. Вот пряники медовые, вот на сметане, – подвигал он к ней тарелки с угощениями. – Вот бублики маковые, свежие. Рекомендую, пожалуйте.

Тоня молча прихлёбывала чай. Она и не стеснялась. Лишь, чтобы поддержать разговор, интересовалась, стараясь говорить культурно, по-городскому:

– Вы это пекёте?

– Нет, я тесто месю.

– О-ох, та то ж работа тяжёлая, – искренне сочувствовала она.

– А я уже привык, – хорохорился Спиридон. – За семь лет, видите, какие бугры набил? – Он обтянул рубаху выше локтя, над которым обозначилась внушительная мышца.

– И правда… – похвалила Антонина.

– Я за эту работу держусь, – краснобайствовал хозяин. – Всегда в доме кусок хлеба есть, да ещё с маслом и с сахаром. – Он выразительно цокнул языком. – У нас подешевле купить завсегда можно, а то и… – Он невесть от кого отгородил пальцами рот сбоку и, понизив голос, откровенничал: – А то можно и вынести незаметно. Есть способы. Татьянка вон знает, – мотнул он головой в сторону другой комнаты.

– Ото так, ото так… – одобрительно закивала «невеста», с уважением глядя на кавалера своего.

И тут она заметила в дверном проёме две любопытные мордашки, выглядывающие из-за шторы. Всё своё внимание Антонина переключила на них. Спиридон продолжал очаровывать гостью, сидя спиной к двери, и происходящего сзади видеть не мог.

А мордочки тем временем, ощутив к себе интерес папиной подруги, принялись лицедействовать. Ванюшка высунул язык и вытаращил глаза. Танюшка сморщила нос, скривила рот, замотала головой.

Антонина нахмурилась и исподлобья уставилась на дверь.

– …Есть огород у меня, – перечислял свои достоинства жених. – Пока дети маленькие были, только картошку сажал. Теперь вот помощники подросли.

Антонина смотрела сквозь него, сосредоточившись на помощниках.

Ванька приставил к носу пятерню и надул щёки. Танька скосила глаза и всунула в уши большие пальцы. Дети шевелили ладошками и вихляли плечами.

Дальше терпеть такое непотребство Антонина не смогла. Перебив жениха на полуслове, она взвилась, как укушенная:

– Вы чого тут рожи свои поганые корчите? Геть видсиля! Неслухняни! Геть! Поошпарюю, очи повыпекаю!

Она выскочила из-за стола, перепуганный папаша кинулся за ней, чтобы пресечь намерения невесты, но не догнал. Тонька сорвала с гвоздя свою душегрейку и, хлопнув дверью, покинула негостеприимный дом.

Что-то не везло ей ни с женихами, ни с детьми.

О городской жизни она теперь не помышляла, дамой вроде тётки Дуси себя не видела. Сосед, разумеется, больше в гости не наведывался. Девица дом «жениха» обходила десятой дорогой.

Торговля, считай, закончилась: ещё разок отправиться на рынок – и домой. Почти неделю Антонина ждала этого дня. Накануне плохо спала, под утро замёрзла до дрожи, хоть и под тёплым одеялом. Разбитая, обессилевшая, взяла остаток мяса и, не перекладывая, понесла в чемодане на рынок. Пока шла по горкам, дважды споткнулась и упала, ещё коленку зашибла. На рынке вовсе невмоготу стало, хоть присесть бы – да некуда.

– Ох, шось нехороше мени, – постанывая, пожаловалась она соседке по прилавку.

– Чёй-то ты и правда красная какая-то, – закивала та сочувственно. – Глянь, и прыщи по всей морде, – добавила она настороженно и, нахмурившись, попятилась.

Больше Антонина ничего не слышала. У неё закружилась голова так, будто несчастную привязали к бешеной мельнице. Она упала. Теперь не споткнувшись, а просто так – раз и отключилась. Добрые люди карету скорой помощи позвали. Отвезли Тоньку в лазарет вместе с непроданным товаром, который она, придя в сознание, отдала докторам, лишь бы спасли. В полубреду Дусин адрес вспомнила, чтобы сообщили ей. Напала на девку оспа.

Тётушка, как узнала, тут же телеграмму Тихону отбила: «Тони оспа приезжай скоро».

Он получил головоломку, которую пришлось разгадывать – «Он спаси приезжай скро». При почти поголовной в деревнях безграмотности и соответственном качестве телеграфа подобные «вести» случались нередко. Сейчас ясно одно: кого-то надо спасать, а значит, срочно ехать. Запряг батя свою лошадку и подался в Воронеж. В больницу к дочке его не пустили – ясное дело. Но сказали, что в её болезни кризис наступил: сдюжит или нет – от организма зависит. Оспа нещадно косила людей. Тонькин молодой и крепкий организм справился с тяжёлой хворобой. Она выжила. Увидел её батька и ахнул, еле узнал дочь свою. Кроме того, что она ещё больше похудела, всё лицо её пометили глубокие крапины, намазанные яркой лечебной краской.

Матрёна с Ариной, как увидели сестру, креститься стали: «Свят-свят…». Братец Митька захихикал.

Василь авторитетно предположил:

– Оце ж оспа. Чи шо?

Отец безнадёжно махнул рукой, Тонька хмуро кивнула. И тут они обратили внимание на Арину, которая повязала платок до самого носа так, чтобы он закрывал рот.

Тихон бесцеремонно опустил её платок. И без того пучеглазая, большеротая, толстогубая Оря, никогда не блиставшая внешней привлекательностью, теперь пугала порванной распухшей верхней губой.

Он исподлобья глянул на детей. Оря молчала, торопливо натягивая платок на рот – наверное, говорить ей трудно. Объясняться за неё взялась Матрёна:

– Вона на приступке перечипилась, та мордой – об козлы. Ще и зуб выбила.

Крыльцо перед домом высокое, перильцами огороженное, ступеньки к нему ведут крутые. С них и упала, споткнувшись, несчастная Арина, да на деревянные козлы для распиливания и налетела.

Антонина нет бы посочувствовать, так ещё припомнила:

– Це тоби, шоб надо мной не надсмехалась. Бачь – клешаногая я! А сама криворотою стала.

Тут уж Оря молчать не смогла. Она, оттянув платок, и почти не шевеля губами, огрызнулась:

– А ты рябая!

– Замовкните обе! – в сердцах прикрикнул Тихон. – Кривая… рябая. Тьфу! Скаженны дивки понавыроджувались.

Так закончился для Антонины очередной вояж в город мечты.

3

Народ всё ждал: вот-вот лучшие времена в России настанут, конец войне придёт, царский налог на зерно уменьшат, а то и отменят. Но час от часу не легче. Голод наступал, война разгоралась. Объявили революцию. В деревне мало в политике разбирались, но главное поняли, что царя больше нет, всю власть захватили Советы. Теперь, мол, у тех, кто богаче, всё нажитое заберут и между бедняками поделят. Стало быть, кулаков как вредное сословие раскулачат, а батраков освободят – разбатрачат, значит. Говорят, что нельзя теперь людям людей эксплуатировать. А кому можно и кто работать будет? Одни догадки пока.

И решил тогда Тихон хитрый ход сделать, отдать за своего батрака одну из дочерей, чтоб через него хоть что-то из имущества сохранить.

Позвал он Игната и прямиком говорит:

– Выбирай любую из трёх. В доле со мной будешь.

Тот, не задумываясь, и брякнул:

– Мотьку.

– Ладно. Завтра договоримся, – обрадовался хозяин, налил по стопке самогонки, на том пока разговор и закончил.

Вечером говорит младшей своей:

– Мотька, Игнат сватается. Пойдёшь?

– Ой, тато! Не люб вин мени, – запричитала дочка.

– Времена яки, не до любвей тут, – строго одёрнул он дочку.

– Батя, в мене другий е, – созналась Матрёна.

– Кто ж?.. – В голосе Тихона и удивление, и растерянность.

А что тут негаданного? Из всех сестёр Матрёнка самая видная, копия – мать её Анисья: чернявая, голубоглазая, на щеках ямки, не слишком худая, невысокая. Прямо-таки Антонина наоборот. И характер не скандальный.

Мотька смутилась, но всё-таки выдавила:

– Иван. Обухов.

– Угу… Угу… – задумался батя. – Гарный хлопец. – И тут же спохватился: – А чого ж не сватается?

– Потом, – еле слышно прошептала Мотька.

Игнату Тихон сказал так:

– Матрёна не пийде. Выбирай из двух других, до завтрего шоб.

Призадумался батрачок. Есть с чего тут приуныть. Хрен редьки не слаще: что Арина, что Антонина. А хозяину своему Игнат привык подчиняться и дочек его почитать. Мыслимо ли! В зятья зовёт.

Живут Егоровы в бедности – три сына да дряхлый старик отец. Мать давно схоронили. Старший брат у барина конюшни чистил, а средний с младшим, стало быть, в услужении у Матвиенок. Теперь, когда эксплуатацию людей запретили, все «на бобах» остались. Правда, младшенький Игнат втихаря ещё подрабатывает у хозяев своих. Парень добрый, покладистый, и на вид неплохой – темноволосый, кучерявый, хоть и приземистый, роста невысокого. Так-то больше Орьке подошёл бы, да и по годам тоже. Но страшна лицом она, ещё и криворота. Характер так себе. Словом, совсем неинтересная девка. Другого выбора, кроме Тоньки, нет. Не мёд, конечно. Дальше видно будет: пан или пропал. А ещё у Антонины доброта есть. Игнат не раз наблюдал, как она заботится незаметно о своём отце, братьях. А когда сильно захворал у Егоровых батька, она, нахмурившись, молча деньги сунула своим батракам, на его лечение.