- -
- 100%
- +
Решил он дома мужикам своим открыться. Куда тут денешься? Ну и пусть насмешничают. Кто ещё за них, голодьбу, замуж пойдёт?
Вечером сели братья в карты перекинуться. Отец на печи лежит тулупом укрытый. На плечах у парней полушубки накинуты. В хате зябко, за окном холодно.
– Сынки, подкиньте дров, – доносится с печи хрипло.
– Ага! – соглашаются они.
Но прерывать игру и идти за дровами никому не хочется. Пошевелят кочергой головёшки в печи, чтоб они хоть на несколько минут разгорелись, – и снова за карты.
Вскоре тот же голос с печи:
– Хлопцы, подкинули?
– Да, батя, да! – отвечают, не отрываясь от карт.
– Шось холодно.
И так, пока играть не надоест. Понятно, почему в нищете Егоровы живут.
Не выбрал Игнат в этот вечер подходящего времени, чтоб новость свою сообщить. На следующий день сказал хозяину:
– Тоньку визьму.
– Присылай сватив, – распорядился Тихон и на радостях налил по стопке самогона.
Церковь в Полубянке пока прикрыли, поп сбежал. В стране на религию гонение началось. Служителей культа уничтожали, храмы разрушали. Простолюдины роптали и крестились: «Господи помилуй!». Как же так? Большевики на святое напали. Одни крестьяне пуще прежнего молиться стали, другие обрадовались, что отдадут им добро богатеев, а третьи возненавидели новую власть, хоть она и называлась вроде как народной. Матвиенкам эта власть категорически не нравилась.
Перед свадьбой примчались к ним революционеры на конях и орут на весь двор:
– Эй, кулачьё! А ну делись тем, что у бедняков награбили.
Матвиенки выскочили во двор. Тихон, как был в хате в безрукавке распахнутой – стоит на леденящем ветру, руки показывает, от обиды задрожавшие.
– Кто ж грабил их! Ось, бачите музоли? Це ими с потом и кровью все нажито!
– Цыц! А то быстро управу найдём на тебя. Прихвостень! Говорят, лошадей имеешь. Выводи!
Тут Тонька и не удержалась. Схватила вилы, наставила на революционера-всадника.
– Заколю, сатана! – кричит.
Тот с перепугу хрясь её кнутом со всей дури. Она с вилами – к нему. Василь едва успел перехватить рассвирепевшую сестрицу. Отец отнял у неё страшное сельхозорудие и потащил дочку в дом. Сыну наказал:
– Отдай все, шо хочуть. Не замай их.
Забрали большевики и лошадок, и бричку, в которую загрузили зерно, солонину – всё, радовавшее советский глаз их, даже самогонку. Вот только огурцы с помидорами в большой бочке не стали вверх по ступенькам поднимать: тяжеловато, особенно если мышцы не развиты.
Тихон, не будь дураком, предусмотрел такой ход событий и часть продуктов ещё раньше спрятал в другом выходе, старом, от его родителей оставшемся. Ступеньки под землю спускались из ярка сбоку, где кукуруза росла. Не ведая о нём, сразу не найдёшь. Хранилось там и зерно на посев, и муки хватало, и прочего, чтоб до лета дожить. Корову теперь у свата держали. Наскоро восстановили перекошенный сарай и отогнали туда кормилицу с телёнком да ещё кое-какую живность. Кому в голову придёт Егоровых раскулачивать! Да и сам Тихон – какой кулак? Одно название! Зерно, деньги под проценты не давал, на безлошадных односельчанах не наживался. А завистников всё равно хватало. Вон натравили на него революционеров. Кому ж он дорогу перешёл? А?
4
Со свадьбой долго не церемонились, чтоб до поста успеть, да и времена смутные пришли – не известно, чего ждать каждый день. В церкви теперь не венчали, а расписывали в конторе. Коли так, зачем и платье свадебное, и фата! Нарядилась Антонина в юбку тёмно-красную, в новую блузку белую. Фату даже примерять не стала, хоть она и ждала своего часа в сундуке с приданым лет десять, пожалуй.
Будучи теперь безлошадными, в контору пешком пошли: жених со своими братьями, невеста в сопровождении молодых сородичей. Игнату Тихон новую рубаху подарил, штаны (пусть и под старый тулуп надетые). Тонька незаметно поглядывает на него и думает – неужто мужем её станет? На наружность он, конечно, неплохой (чего тут греха таить), но по характеру простодырый, бесшабашный, зато не злой. Что теперь тут думать? Решилась – значит, вперёд. Помоги, Господи, и прости.
Смотрит Игнат на хозяйку свою исподтишка и поверить не может: это ж у них дети будут… А как подступиться к ней, он не знает. Сегодня уже придётся. Эх, была-не была!
Грамоте Тонька не училась, понятное дело. Но буквы печатные знала. Сама никогда не писала, но по слогам прочитать могла. Поэтому в книге Актов она впервые поставила свою подпись: А. М. Игнат же и читать не ведал как. Его подписью стал крестик: +.
Не на лихой тройке, а на своих двоих явились они в дом Матвиенок. Игнату предстояло жить «в примаках», потому что Антонина категорически отказалась идти в дом Егоровых. К таким условиям она непривыкшая была и обслуживать одной четверых чужих мужиков батраков своих она никогда не мечтала. Игнат не настаивал. Решала хозяйка.
Пышную свадьбу, как на Руси принято, закатывать не стали. Человек двадцать позвали, родичей в основном. Ещё Тонькина приятельница пришла Палага – на два года моложе Матвиенки, но тоже в девках засидевшаяся.
Дома Антонине всё-таки сёстры нахлобучили фату, хоть и выглядела она с юбкой и блузкой несколько нелепо. Встретили молодожёнов, как водится, караваем – солью. Зерном обсыпали, конфетами. Посадили у торца длинного стола, по-культурному скатертями устланного.
Кричат, что питьё горькое:
– Горько! Горько!
Невеста с женихом разрумянились от смущения, встали и стоят вроде двух пеньков. Антонина отвернула голову от публики и хихикает, как дурочка, а Игнат беспомощно руками разводит, пытается новоиспечённую жену за талию взять. Решился наконец – чмок её в щёку. Мужик! Тонька лишь голову опустила и, прикрыв ладонью лицо, продолжала хихикать. Наверное, это что-то нервное у неё. Как-никак, первый в жизни поцелуй. Жених с видом победителя смотрит на гостей (откуда им знать, что прежде никогда девок не целовал). А народ недоволен, орёт:
– Ни! Так жинку не цилують. Давай в губы. Покажи, як вмиешь!
Да никак он не умеет. А куда деваться? Надо. Эх!..
Игнат ростом чуть ниже Тоньки. Изловчился, пристроился к ней, за пояс обхватил да губами ко рту её прижался.
Несколько секунд невеста терпела такой срам, потом беззлобно отпихнула суженого и, пристыженная, похожая на свёклу, плюхнулась на стул. Главное тут злых духов отпугнуть, чтоб не завидовали, и конечно же, традицию соблюсти, подчиниться – на утеху приглашённым.
Гости тем временем, опрокинув по несколько стопок, осмелев, сами к развлечениям перешли. Южные русичи народ весёлый, пошутить любят. Есть у них ещё одна традиция давняя-предавняя, только в деревнях живущая: байки смешные рассказывать, из поколения в поколение передаваемые. Целый пласт культуры в глубинке русской окраины.
Начал хозяин Тихон, бороду поглаживая:
– Сидять батька з сынами за столом. – он выжидательно обвёл взглядом гостей, привлекая внимание, затем продолжил: – Ага… А на столе чугунок з борщем жирным, шо пара не видно. Старший сын взял ложку и – хвать из чугунка в рот, та и ошпарився. Тики виду не подае, а каже: «Эх, дуб!». Тоди другий сын хлебнул, та головой покачал: «Эх, зеленый!». Третий сын покуштував, та и каже: «Эх, дуб! Та зеленый!». Бильш ничого хлопци не кажуть. Ага… Батька теж за ложку – и в рот. Очи в нього аж на лоб полизлы. «Эх, вы, сукины сыны! Шоб вы на тому дубу поперевишалыся!».
– Га-га-га! Ха-ха-ха! – гогочет компапния.
– Це ж, як в нас, – хохочет Петро, старший из сыновей Егоровых, и на Палагу поглядывает. Чего это она в девках сидит? Баба, вроде, неплохая, вон с Тонькиными сёстрами хлопочет всё, улыбается. Может, привередливая? Надо бы присмотреться, а то ведь уже и его бобылём кличут, за тридцать перевалило ему. Тут он хвост и распустил. – А ще така байка, – встревает Петро и ждёт, пока народ утихнет. – Зайшов мужик к сусидям, а там батько з сынами вареники йидять. Постояв трохи, а його не зовуть. Тоди, щоб не подумали, шо вин хоче, каже: «Мий батько их николы не йив, и я йисты не буду». «А! Так? – Хозяин подмигнул сынам. – Вы вдвох держить його, а один хай годуе варениками, в рот пихае». Ось так и зробылы. Та той, шо годуе, не успевае бигаты. А гость орэ из всих сил: «Один держить, два пхайте!»
– Га-га-га! Ха-ха-ха! – веселится народ. Петро соколом смотрит, да всё Палагу высматривает. А та заметила его внимание, раскраснелась, пуще всех заливается.
Жених с невестой не пьют, дурной тон это: мол, а то дитя по пьянке зачнут! Они друг на друга исподволь поглядывают. Как поцеловались, вроде, и красивее один другому показались. Антонина, правда, чувствует себя не в своей тарелке. Роль невесты, поди, самая трудная – не её это амплуа.
Гости свой театр продолжают. Дядько Иван байку рассказывает застольную:
– Сидить семня за столом, обидае. И хтось же навоняв. Вси носы воротять, один на другого косятся: «Кто ж це? Кто ж це?» Свекруха й каже: «Та то невистка в поле овець пасе, а сюды витер несе!»
– Га-га-га! Ха-ха-ха!
Тут и про невесту вспомнили с женихом.
– Горько! – кричат. – Горько!
Те и ну пугать бесов-завистников: целуются уже смелее, хотя глаза ещё отводят. Бабы, улучив момент, песню затянули:
– Тече вода коломутна.
Чого дивка така смутна?
«Я не смутна, не сердита,
Бо вивчоры була бита…»
Выводят они то жалобно, то задорно, на двухголосье раскладывая. Да так «гарно спивають» – заслушаться можно! Красиво петь наши малороссы умеют. Подкормленные, подпоенные голоса звучат сочно, звонко, не хуже, чем в итальянских серенадах.
Уставшую за день от впечатлений Антонину на сон потянуло. Не думала она, что собственная свадьба – такая скука. Сидят они с женихом, как две куклы: целуются и едят робко. Все черпают из общих мисок, а перед ними поставили отдельно, на двоих, и ещё кувшин с квасом. Ешь, пей, хоть объешься. Только ничего в рот не лезет. Другого занятия не остаётся, кроме как на подвыпивших гостей трезвыми глазами глядеть.
– Чого не йишь? – толкает Тонька жениха локтем.
– Шось не хочется. Як заставлють цилуватыся, а в мене полный рот набитый. – Он серьёзно покачал головой. – А ты теж не йишь… Чого?
– Не можу, колы вси дывлються. Яка тут йида! – Она поджала губы и затем добавила: – Стики добра пропадае.
– Не пропаде, – успокаивает жених. – Зйидять.
Пожалуй, за весь день это был первый диалог новобрачных. Стеснение, кажется, стало проходить, но поговорить всё одно не о чем. Сидят молодые, зевают. Кому-то пришло в голову отправить их в опочивальню. Они покорно пошли в баню, поскольку именно там им устроили брачное ристалище: соорудили из досок полати, перину положили, одеяло атласное из приданого. Баньку подтопили, не рассчитывая на согревающую молодых любовь.
Уходя, Антонина фату скинула, но это вовсе не говорило о намерении проститься с невинностью. В «опочивальне» одетая свалилась поверх покрывала на живот, не чуя ног. Легче целый день вязанки таскать, чем такую свадьбу вытерпеть.
Игнат покрутился возле ложа и спрашивает несмело эдак:
– А мени куды лягаты?
– Он, туды, – она кивнула на лавку у входа.
Игнат послушно сел на отведённое место, затем лёг на одну половину своего тулупа, другой половиной прикрылся.
Глянула Антонина, и жалко его стало.
– Лягай тут, – позволила она.
Муж подскочил обрадованный, перелез через невесту и рядом пристраиваться стал, одетый.
– Шо ты тут мостишься, – ворчит невеста. Туды лягай головой, а сюды ногами. – И подушку ему бросает.
Лежит он «как в картах», а сна – ни в одном глазу. Да и девушка что-то разволновалась, спать ей расхотелось. Сопят оба, с непотребными мыслями борются. Чувствует муж, что надо бы ему какую-то активность проявить. А как? Боится он Антонину: как-никак и хозяйка она его, и ростом повыше, и годами постарше (аж на четыре!), да и нравом она крутая. Ох-х-х!..
Наконец он решается:
– Тоня… Шось йисты хочется. А тоби?
– Пойила б шо-недь. А де визьмем? Тут тики квас е.
– Я братив гукну. Хай принесуть.
– Та хай вже. Поклычь братив.
Игнат приободрился, перепрыгнул через Тоньку, накинул тулуп и – к хате. А там веселье в разгаре: шум, смех. Стоит под крыльцом, войти стесняется. Выскакивают из дома Мотька с Палагой и хохочут отчего-то.
– Ой, Палажка, шось Петро биля тебе крутиться. Бачишь?
– Бачу! Шо ж в мене – повылазило?
– И як вин тоби?
– Ничого мужик, тики грошив у нього николы не буде.
– Був бы мужик добрый. Повернешь, куды требо.
Игнат притаился. Никак, девки выскочили о брате его посекретничать. Тут Матрёна повернулась, да зятя увидела.
– А-а-а! – взвизгнула она. – Игнат!
– А-а-а! – следом за ней завопила Палага и опрометью кинулась в хату.
– Ты чого тут робышь? – удивляется Матрёна.
– Покличь брата Мыколу.
– Шо, один не як не можешь? – прыскает со смеху она и скрывается за дверью.
Вскоре средний брат выходит. И тот же вопрос:
– Ты чого тут?
– Мыкола, вынеси пойисти нам – курятину, сала, хлиба, та и выпить тоди. Тоньке наливку, а мени сам знаешь чого.
– Ну, як вона, – спрашивает Микола, кивая на баню, и подмигивает: – Не дае?
– Куды там!.. – машет Игнат безнадёжно.
– Давай допоможем з Петром, – смеётся он так же, как Мотька и, похлопав незадачливого мужа по плечу, идёт в хату.
К суженой своей Игнат возвращается не с пустыми руками. Добытчик! Антонина развязывает узелок – а там чего только нет! Да ещё мужик вытаскивает из карманов тулупа своего бутылки с выпивкой и ставит их на лавку.
– Та я ж не пью, – хихикает Тонька, но наливку с самогонкой ставит рядом со снедью.
– Хочь трохи выпей, – неуверенно уговаривает, и когда Тонька соглашается, сам позволяет себе такое удовольствие, напутствуя: – Це, шоб жизнь гарна була.
Только теперь ожившие «куклы» понимают, как они проголодались. Молча, сосредоточившись на еде, они метут всё подряд: курицу, сало, пироги с гречкой-маслом, блины с тёртой свёклой. По нынешним временам, Матвиенки собрали богатое застолье, хоть и немноголюдное. Не позволил себе Матвиенко и хату новую строить для молодой семьи, чтоб пересудов в селе не вызывать. Решил он отделить дочери часть своего дома и вход отдельный сделать, но к свадьбе не успели – очень быстро всё тут закрутилось. Вот печку выкладывать закончат, тогда и можно заселять молодожёнов, через два-три дня.
Выпил Игнат ещё чуток, чтоб робость перед невестой унять, и заговорил, наконец, о том, что на уме:
– Тоня, а колы ж дитей робыть будемо?
– Чого?! – брови у Тони поползли вверх. – Яки тоби диты! Сиди вже. – И затем примирительно: – Ось, як в хату переберемся, тоди и будешь про дитей думать.
– Ага… Тоди так. Так… – закивал он.
– Бачь, дитей йому, – усмехнулась она.
– Я до витру, – вставая, сообщил он.
– Йды, – пожала плечами она.
– Ага.
«Як дитына мала», – подумала Антонина и принялась убирать со скамейки, складывая то, что на ней оставалось, в банный таз.
Когда он вернулся, она распорядилась:
– Лягай спать.
– Ага, – послушно вторил он, расстилая свой тулуп на лавке.
– Та не там, – проворчала жена.
– Ага, ага… – Других слов он почему-то не находил.
Игнат стал снимать новую рубаху и тут же услышал команду:
– Не раздягайся. Так лягай.
Он забился под стенку – головой туда, где приютилась его подушка ещё до застолья.
Антонина легла, «как в картах», и тоже не раздеваясь.
Так прошла первая брачная ночь супругов Егоровых. Показала она лишь одно: кто в доме хозяин.
5
Свадьба Антонины и Игната побудила к воссоединению и других близких им засидевшихся особей. Петро нашёл взаимопонимание с Палагой. Жила его зазноба вдвоём с матерью после того, как подался её брат на заработки в Харьков, а младшая сестра удачно вышла замуж за городского – зажиточного, но не жадного. Она давно уехала в Острогожск и с позволения мужика своего помогала матери как трудом, так и деньгами. Без мужика в доме тяжело, тут Петро пришёлся бы в самый раз, поэтому ни Палага, ни мать её не возражали против зятя.
Матрёна последнее время хмурная, задумчивая стала. Намекала, мол, Иван свататься собирается. Видать, ей тоже замуж захотелось.
Старший из братьев Матвиенок Василь решился-таки предложить руку с сердцем Катерине Голованёвой, которая хоть и моложе его на двенадцать лет, отказывать завидному жениху не стала.
У малороссов в деревнях слово «свадьба» звучит иначе, чем у городских – весилле. Такую вот весёлую полосу в жизни предвкушали Матвиенко и их ближние. А вышло так, что порадоваться жизни успел только Василь. Тут же, после Тоньки подсуетился, чтобы управиться до поста, и двадцать пять голосов кричали «Горько!» уже ему. Молодой муж сразу купил на собранные им деньги хатёнку на другой стороне ярка, ровно напротив отцовского дома, чтоб за родичами присматривать, и приготовился приумножать род Матвиенко. Но судьба распорядилась по-своему. Бурно начавшийся период веселья так же внезапно закончился.
Оставшихся после предыдущего призыва мужиков срочно загребли в армию, поскольку воевать теперь приходилось в двух войнах – как с врагами, так и между собой. Загремели в Красную армию все братья Егоровы, и Мотькин ухажёр Иван Обухов, и новобрачный Василь Матвиенко. Остались в Полубянке, как и во всей округе, бабы, дети, старики. И несли свой крест русские бабы, веками впитавшие привычку терпеливо ждать, хранить свои дома, плодородные и богатые земли. Народные массы негодовали, патриоты разделились на два лагеря – белых и красных: первые вступились за царя- батюшку, вторые стояли за власть Советов. Разобравшись на месте, что к чему, Василь с Иваном переметнулись к белякам. Егоровы сочувствовали стоящей у руля власти пролетариев.
Гражданская война смешалась с мировой, кутерьма завертелась невообразимая. Расправляло свои крылышки и детище революции – только что созданная Украина во главе с Петлюрой. Ощутив независимость, оно срочно вступило в сговор с врагами России и распахнуло ворота немцам и австрийцам, отдав предпочтение протекторату Германии.
У вражины-то нашей аппетит разгорелся. Видать, рассчитывали они навеки поселиться на новоиспечённой Украине, лакомом куске вблизи России. В порыве эйфории ворвались немцы в приграничный Острогожск, обобрали его, разрушили, вывели из Воронежской губернии и присоединили к Харькову, которым уже распоряжалась кайзеровская Германия. Расхозяйничались фрицы в здешних деревнях: уж очень они кур любили кушать, да и остальной провизией не брезговали. Корову Матвиенкам удалось сберечь, потому что жила она в перекошенном хлеву возле бедной на вид хатёнки Егоровых. Старика отца Егорова взяли к себе Матвиенки, а заброшенный двор его не сулил проглотам наживы.
Последнее время Тоньку тошнить стало, особенно по утрам. Пожаловалась она сестре:
– Мотька, шось мени нехороше. Як йисты варю, так блюю. Годуйте мужикив вы з Ариной. Я не можу.
– Ой-ой-ой! – запричитала Мотька. – Оце ты вже брюхата.
– Мабуть.
– Слухай, Тонька, – сестра понизила голос. – А я теж, – и она задрала нависшую над животом кофту.
– Мотька-Мотька!.. – покачала головой Антонина, и слёзы полились по её щекам. – Шо ж робить будемо?
– А ничого. Ивана ждать буду.
– Давай батьке скажем, вин поможе.
– Ни. Ни! – замахала руками Матрёна.
– Та все одно ж побаче. Ще трохи – и пузо на нос полизе. Хочешь, я побалакаю з ним?
– Ой, Тонька! Я боюсь.
Вечером Антонина позвала отца к себе, чтоб без лишних ушей поговорить и сестру от вспышки родительского гнева поберечь. Обычно прямолинейная и бесхитростная она на сей раз постаралась подойти к разговору осторожно.
– Ото позабирали наших мужикив, – начала она издалека, – а скоро сеять, сажать…
Тихон поднял брови.
– Ну?
– А кто буде робить?
– Мы. Кто ж ще?
– Мы – старики та дви калыки.
– Це кто калыки?
– Я и Мотька. – Антонине пришлось и самой под-ставиться. – Брюхатые мы.
– Шо?! И Мотька?!
– Так не успив Иван посвататься.
– Ой, курва! Байстрюка носе.
– Иван повернется и забере Матрёну.
– Хотив бы, давно б забрав. А навить йому, колы баба и так дае. Ох, дура!
– Тато, не ругайте Мотьку, не лякайте, шоб в нэи дитына здорова народилась. Краще поможить ий.
– Я ий поможу, сукина дочка!
Он встал, пнул дверь ногой и, не прикрыв её, вышел. Тонька – следом, чтоб в случае чего защитить сестру.
Мрачнее тучи Тихон вошёл в свою избу. Ни на кого не глядя, не проронив ни слова, забрался на печку.
Антонина, стоя у входа, махнула рукой, подзывая Матрёну.
– Сказала, – шепнула она.
– И шо? – испуганно спросила та.
– Вон, бачишь? – кивнула она на печь и приложила палец к губам. – Колы шо, тикай до мене.
Но убегать Мотьке не пришлось. Рано утром, ни слова не говоря, Тихон куда-то ушёл. Вернулся вечером, затемно.
Скинул армяк, сел за стол. Домочадцы насторожились. Батька молча махнул рукой Матрёне, подзывая её, ткнул пальцем в стол напротив себя. Испуганная дочка поспешно примостилась на краешке лавки.
Тихон полез в карман, вынул ключи и со стуком выложил их на стол, прихлопнув сверху.
– Ось, – наконец подал он голос. – Купив тоби хатыну у Волощихи. Будешь житы там.
Мотька опустила голову и послушно кивнула. Только теперь все поняли, где пропадал отец. Наверняка он ходил в соседнюю деревню к Волощихе, которая перебралась к дочке своей, а хату в Полубянке бросила. Избушка, конечно, так себе – маленькая, бедненькая (чулан, кухня и крохотная комнатушка), но Мотьке-одиночке вполне хватит, так решил Тихон. И по цене вполне подходящая.
– Бери у нас тут все, шо тоби требо, – добавил он и встал, глянув исподлобья.
– Тато, вечирять будете? – осторожно спросила Арина.
– Буду, – буркнул батька и поставил на стол бутылку горилки. – Сват! – окликнул он. – Степан! – повторил, не дождавшись ответа. – Зовсим глухий став сват, – проворчал он и, уже обращаясь к дочери: – Орька, поклычь дида!
Дочки кинулись собирать ужин отцу и старику Егорову, обосновавшемуся у Матвиенок.
На следующий день девки латали-мазали Мотькину хату и вскоре, вместо лошадки впрягшись в двухколёсную тележку, перевозили нехитрое хозяйство грешницы, включая солидный сундук с приданым. Единственным мужчиной, который помогал им, оказался младшенький Митька.
В доме Матвиенко стало и вовсе непривычно тихо, пусто: Тихон, Арина, Митька, да ещё дряхлый дед Степан. От мужиков никаких вестей. Живы ли они там? Здоровы? Иногда немчура набегала, как поживиться захочет – за курами по двору гоняется, по сусекам шныряет. Но особо не бесчинствовала пёсья свора, не обозлилась ещё, отпора не встречала, потому как большевики теперь рьяно завоевания революции защищали.
Вечером Тихон пожаловался:
– Шось у груди болыть.
Лёг на кровать поверх покрывала, вмиг побледнел и, будто съёжился весь – резко обозначились скулы, морщины, голос осип.
– Тато, шо з вами? – обеспокоилась Арина.
– Нехороше мени… Дай цибарку погану…
Она опрометью кинулась за ведром, поставила рядом с кроватью. Отца тошнило.
– Шо ж це таке? – всполошилась Орька.
– Поклычь Митьку и Тоньку, – слабеющим голосом распорядился Тихон.
– Митька! – позвала она.
Брат, видимо, уже задремавший, слез с печи.
– Шо? – спросил он, щурясь спросонья.
– Гукны Тоньку. И скорийше. Батька зове. Погано йому.
Митька, увидев неладное, молнией исчез за дверью и так же скоро вернулся с сестрой, в спешке накинувшей кофту поверх спидницы.
– Диты… – выдавил, морщась и потирая грудь, батька. – Як шо… Биля хаты, пид дичкою гроши захованы. З того боку, де солнце сидае. Золотые. У кувшине. От дида булы. Та я ще… скопыв. Зараз не берить, бо виднымуть. Тоди… Вам всим одинаково. Мотьке поможить. Не лайтесь тут.
Он прикрыл глаза, силясь вдохнуть.
– Бежи за фелдшарем, – распорядилась Антонина, глянув на Митьку сквозь слёзы, и перекрестилась.
Фельдшер жил на другой стороне ярка. Около управы. Когда он подоспел, сердце Тихона уже не билось.
На погосте, около церкви, собрались едва ли не все сельчане. Стало быть, уважали они старшего Матвиенко.
Не прошло сорока дней, как там же, но в гораздо более скромном окружении отпевали деда Егорова, так и не повидавшего больше своих сыновей.
Не успели старики порадоваться потомкам. Ушли так, будто торопились передать силы свои духовные внукам. Точнее – внучкам. Крепенькие девчоночки родились: вначале у Мотьки Зоя, а через три месяца у Антонины Анна. С их появлением в роду Матвиенко началась новая эпоха другого государства: поколений без царя и Бога в голове.
6
Не долго кайзеровцы хозяйничали в уезде. Погнали их – вначале белогвардейцы, а вскоре и Красная Армия подключилась. Бежала вражина, только пятки сверкали. Одна радость у них осталась: хоть кур наших наелись вдоволь. Правда, расплатиться всё-таки пришлось, поскольку с Украины их тоже вытурили «красные».