- -
- 100%
- +
Вернулся Острогожск в Воронежскую губернию, а Харьков чуть позже стал первой столицей Украины, ставшей государством. Великий древний Киев ещё оставался святыней, названной Матерью Городов Русских, и пока стоял особняком над всеми. На него Украина тогда не покушалась.
Немцев согнали с большей части исконно русской земли с намерением заняться строительством нового мира, в котором кухарка сможет управлять государством… Воплотить этакое пролетарское чудо в жизнь новые хозяева страны решили, пожертвовав Российские территории в пользу врага, и таким образом отстоять свою власть в стране, не распыляясь на внешние разборки. Так случился Брестский мир – пожалуй, самая позорная страница в отечественной истории, похлеще наших «безбашенных» подарков соседям в виде полуостровов или создания на своих южных приморских землях братских государств, никогда не существовавших прежде.
В соответствии с Брестским перемирием Россия отказывалась от дальнейшего участия в мировой войне. Цена вопроса – утрата 26 процентов её европейской территории. Тогда же отпустили и Финляндию, и Польшу, которая более ста лет входила в состав России – с тех самых пор, как Кутузов гнал Наполеона из Москвы в 1812 году, заодно мы прихватили и Польшу с Речью Посполитой. А то ведь надоели за предыдущие столетия поляки, наскакивая, будто мухи назойливые, то на Московию, то на Киевскую Русь, то на Смоленщину, сея рознь между малороссами и «москалями».
Теперь, в 1918 году, после «хитрого» хода революционеров границы государства нашего сократились до «допетровских». Зато революция оказалась спасённой, а амбиции большевиков удовлетворёнными.
Мировая война закончилась, но гражданская ещё бушевала, хотя шансов на победу у «белых» не оставалось ввиду абсолютного большинства «красных», которые очистив свою землю от внешних врагов, направили все свои силы на внутренних.
Братьям Егоровым повезло: по фронтам не разбросало их, так и бились бок о бок. Только домой возвращались двое – Пётр и Игнат. Миколку какая-то нечисть подстрелила уже когда власть делили.
…Снилось Антонине, что кто-то стреляет издалека, но ей совсем не страшно, а любопытно только: кто же это? А ещё птицу видела красивую такую, над избой парящую. Проснулась внезапно. Чувствует, что сердце аж замирает, как бы от радости, что ли. За окном светает, петух спросонья хорохорится, голос пробует. Так больше и не уснула. Встала потихоньку, чтоб малышку с Митькой не разбудить, а сама всё думает: что ж за сны такие привиделись ей? Понятно, что к известиям или гостям издалека. А вдруг это?.. И подумать-то боязно, не сглазить бы. Внезапно такой прилив сил почуяла – хоть горы сворачивай!
Первое: пол помазать срочно, пока Нюська спит, чтоб не топтала. Да и Митька тоже. Пол земляной, уход за ним особый. Намешала в тазу «мастику» – птичий помёт с глиной, и давай его тряпкой втирать, каждую трещинку замазывая, бугорки выравнивая. Добравшись до порога, оценила: как новенький. Буро-зелёным отсвечивает, любо-дорого посмотреть.
Затем кинулась живность кормить, корову доить. И всё это – как оглашенная, будто подгоняет её кто-то.
Тут и Митька проснулся. Спрашивает:
– Ты чого, Тонька, чуть свит не срамши?..
– Та шось не могла спаты, – отвечает. – Снидай молоком з лепешкою. Сьогодни хлиб испечу.
– Чи гостив ждешь? – брат глянул, прищурившись.
– Ты, як пойишь, у коровы почисть. И в курятнике… – перебила она догадливого Митьку.
– Так сьогодни ж недиля. Робыть – це грех. – Он удивился такой прыти набожной Тоньки.
– Робы. Я за тебе помолюсь, – говорит она и крестится, мол, прости меня, Господи.
Обычно в воскресенье Антонина не трудится: не убирает, не шьёт, не купается – всё как в вере предписано. Сегодня же она решила грешить по полной программе. Вот сейчас Нюська проснётся, и будет её мамашка купать в корыте, а потом и сама в той же воде помоется. Баню топить не станет. Всё это надо сделать с утра, потому что, по глубокому убеждению Антонины, сны под воскресенье сбываются до обеда.
Митька лишь хмыкнул и пошёл завтракать. Старшей сестре (с её крутым нравом) он привык повиноваться, хоть и ощущал себя в отсутствие Василя и Игната единственным в семье полноценным мужиком среди пятерых баб. Работы он не боится и старается взвалить на себя самую тяжелую. Зрелый подросток, почти парубок!
Когда стариков не стало, Антонина (тогда ещё на сносях) переселилась в отцовские «хоромы», там и просторно, и прочный крючок для люльки в потолок вбит. Орька же заняла маленькую часть дома со входом на противоположной стороне – вотчину молодых Егоровых. С собой прихватила и необъятный сундук с приданым, без какой-либо надежды на его торжественное вскрытие.
Главой этого дома, как и семейства в целом, теперь признали Антонину, поэтому Митька видел в ней ещё матушку, которой ему так не хватало сызмальства. При этом он не потерпел бы над собой главенства мужа её Игната. Впрочем, тот и не помышлял о почестях.
А сейчас Игнат шагал со своим старшим братом по родной земле и сердце его ёкало от радости. Попутная бричка довезла их до соседнего села, а оттуда они шли пешком мимо погоста, церкви, через ярок – по пыльной дороге, ведущей в дом. Только Игнату теперь следовало поворачивать направо, а Петру к себе – на левую сторону. И тут Петька увидел её… Палага стояла, как вкопанная, в своём дворе у развилки и смотрела, замерев, на него, жениха своего. Тот, ни слова не говоря, кинулся к ней, обхватил за плечи, а целоваться же неприлично на людях, вдруг кто увидит. Так и стояли, без слов зная, что скажут друг другу.
Игнат повернул к хате Матвиенок, ставшей теперь и его домом. Направился к отгороженной для Егоровых частке, а тут Митька из хлева выходит и бегом к зятю. Обрадованно кричит:
– Игнат! Гнат! Прийшов! Оце ж Тонька и ждала. Не знала, а ждала.
Хочет обнять зятя, а руки в хлеву испачкал. Только и остаётся, что улыбаться до ушей.
Сбросил Игнат свой мешок с плеча, сам обнял свояка.
– Митька! Ну, парубок вже. Не узнав бы…
– Дэ ж Василь?
– К билякам уйшов.
Игнат поднял вещмешок и снова перекинул за плечо.
– Та ты же йды через крыльце, бо там Тонька живе.
– А шо так?
– Йды – йды, – хитро улыбается Митька и ничего больше не говорит.
Заходит Игнат в дом, а Тонька в это время ухватом из печи чугунок достаёт, боком стоит.
– Йисты будешь? – спрашивает, не глядя, и ставит чугунок.
– Буду. Потим, – отвечает сияя, Игнат.
Антонина замирает на месте, медленно поворачивается в ответ, как бы не веря глазам своим, крестится и с брызнувшими в миг слезами дрожащим голосом по-бабьи вопит:
– Игнат! Прыйшов…
Обхватил он её крепко и тычется губами в щёки, лоб, губы. А она плачет и смеётся, по голове остриженной гладит. У него и самого глаза на мокром месте. Тут увидел он из-за печи выглядывающую удивлённую мордашку в ореоле русых колечек волос.
– А це ж кто?.. – растерянно спрашивает он, не мигая глядя на ангелочка, и медленно выпускает из объятия жену.
– Та кто ж ще? Дочка.
– Чия? – растерянно спрашивает он и осторожно идёт к печи.
– Наша. Чия ж ще? – отвечает Тонька. – Вид сусида, – добавляет она и счастливо смеётся.
Он неумело, но бережно берёт розовощёкое чудо на руки и, прижимая к себе, мотает головой.
– Ни. Моя. Бачу…
Пухленькое чудо, видать, враз почуяв родню, по примеру мамы приложила ладошки к батькиному волосатому обличию и стало восторженно хлопать его по щекам, приговаривая:
– Хо!.. Хо… – что означало: ох, какой пушистый!
Кудряшки у девчоночки не такие буйные и тёмные, как у Игната, но и не белые, прямые, вроде матушки её. Глаза большие, серые, на батины похожие, и бровки дугами, будто удивлённо поднятые. На подбородке у неё отцовская ямка, личико круглое, не в мать.
– Моя… моя доця, – приговаривает папаша, целуя нежное личико, и спрашивает: – Як же ж тебе звуть, донечка?
– Нюня, – улыбчиво отвечает ангелоподобное существо, с любопытством разглядывая родственника.
– Як-як? – За переводом обращается к жене.
– Нюся, – поясняет она умильно. – Наньця.
– Ох, хорошее имня и дивчинонька гарнесенька, – прижимает он её к себе и целует, целует…
Он впервые видит такой божественно сияющей Тоньку, теплота разливается по всем его членам. Так же чётко, со всей определённостью он сознаёт: вот его семья, дом, очаг. Антонина кончиками белого платка вытирает свои раскрасневшиеся щёки, орошённые радостными слезинками, и понимает, что до сей поры не испытывала счастья, равного этому.
7
Обрёл своё человеческое счастье и старший из оставшихся Егоровых – Петро. Не откладывая, он женился на Палаге, поселился по соседству от брата Игната, чем облагодетельствовал не только порядком засидевшуюся девицу, но и её обеспокоенную мамашу. Многим же заневестившимся барышням, в том числе и Арине, фатально не повезло: женихов не хватало. Далеко не все хлопцы вернулись. В двух войнах – первой мировой и гражданской – погибли около 15 миллионов наших мужчин, основную массу которых составляли крестьяне. Среди них оказался Федька Дерюгин (горе-кавалер Антонины, окликанный ею «кобелякой»). Не вернулись домой «белые» Василь Матвиенко с Иваном Обуховым, уничтоженные «красными» в 20-м году с Добровольческой армией Деникина под Егорлыцкой станицей.
– Так и не побачив доцю нашу, Зойку, – рыдала безутешная Матрёна. Для неё даже не сватовство, а потеря любимого стала самым горьким событием всей её жизни.
Пожалуй, нет в мире таких стран, как Россия, которые теряли бы каждое столетие столь огромную часть мужского населения, причём, самого цветущего возраста. Считай, всем поколениям нашим приходится испытать лишения, причинённые захватчиками со смертоносным оружием или без него, но своими подлыми проделками сеющими рознь между братьями, сталкивая их лбами в революциях, переворотах, натравливая на наше богатое огромное государство всех, кто хотел бы полакомиться. Хоть россияне и не агрессивны, а наоборот, добротой и щедростью славятся, однако, отгоняя вражину, каждый раз новые земли прихватывают. Огромную территорию удерживает малочисленное население. Никому не по силам эту землю отнять.
«Бог не в силе, а в правде» – слова непобедимого святого русича князя Александра Невского. До сих пор передают их из уст в уста как наказ потомкам. Видать, Бог с нами, потому что храбростью, смекалкой не обделил. Впрочем, и от бесшабашности не избавил. Пусть ломают головы иноземцы над загадкой русской души, пытаются распознать код её таинственный. Недоумевают, откуда у женщин наших сила духа невероятная. Выстояв, они частушки распевают: «Я и лошадь, я и бык! Я и баба, и мужик!..» А вскоре снова отпевают женихов, мужей, сынов.
Преодолели бабы и в этот раз потери, разлуки, голод 20-го года. Всего несколько лет назад дореволюционная империя кормила чужие страны, наполняя их закрома нашим зерном на 45 процентов от мирового экспорта. Первое место в мире! Большевисткая Россия, ещё не имеющая возможность прокормить народ, к тому же саботируемая хитрыми кулаками, искала свой путь. В 1921 году власти заменили продразвёрстку, начатую царём, на продналог. Это означало, что крестьяне должны отдавать пятую часть своего дохода, а остальное зерно продавать государству по фиксированным ценам, кстати, очень низким и невыгодным для производителей. А в следующем году Земельным Кодексом отменили право частной собственности на землю, недра, лес, воду. Земля сдавалась только в аренду, взять которую могли лишь зажиточные крестьяне. Советские мудрецы хоть и нацелились на коллективизацию, но до поры решили сохранить и кулачество. Ещё задумали научно-техническую революцию произвести такую, чтоб до деревни дошла, чтоб механизмами людей заменить.
Кулаки оживились, вытащили припрятанные запасы. Кое-что, конечно, заныкали и Матвиенки, хотя преимущественную часть нажитого потеряли. Пока набеги всякие прекратились, отважились кувшин с золотыми монетами, отцом завещанный, раскопать. Собрались все вместе, когда солнце зашло, занесли сокровище в хату родительскую и поделили его на пять частей, учитывая и долю Василя, которому даже на три монеты больше досталось.
– Ни! Катьке не дамо, – запротестовала Матрёна. – И мисяця не прожили вдвох. Яка вона жинка? Дитей немае, хату ий купив, корову. Шо ий ще требо? Та и батьки Катькины не бидни. – Она натянула платок поглубже на лоб и категорично поджала губы.
Сёстры закивали, Митька промолчал. Игнат осмелился вмешаться:
– Вона ж баба вдовая. Кому нужная? Хай порадуется. Дайте шонедь и ий.
Родственники недовольно покосились на зятя и переглянулись.
Митька нашелся:
– А як шо: частку Василя на пять разложимо и одну частыну жинке його отдамо.
Сёстры немного поупирались, но всё же с Митькой согласились. Оставшиеся монеты постановили пустить в общее дело – артель, которую надумали создать в соответствии с духом времени. К ним присоединились Петро с Палагой, а вдовая Катерина отказалась – предпочла остаться под крылышком родителей, но монетами Матвиенок пренебрегать не стала.
Вылезла наружу ещё такая проблема: как в новых условиях золото продать, да ещё, чтоб до властей этот факт не дошёл. Хоть и припухли революционеры вроде бы, но зачем «собак дразнить»? Помог зять Палаги – муж её сестры из Острогожска. Поехали Игнат с Митькой в город, там и продали золото по-тихому, не ведая, облапошили их или нет. Однако лошадку купили для артели, козу для детей (поскольку корова приплод ожидала), на аренду земли денег отложили, кое-какой инвентарь приобрели.
С воодушевлением и революционным энтузиазмом взялись за восстановление хозяйства Матвиенки – Егоровы. Как ни крути, мужики – великая сила. И не только в поле. Вот ещё Антонина с Палагой забеременели. Ходят важные, вроде гусынь, а пахать стараются по-прежнему бойко и в поле, и в доме. Наши бабы на сносях капризничать не привыкшие, да от природы всё одно не уйдёшь. В конце концов, поругались подруги. Конечно, не впервые. Ссорились они и раньше (какое женское приятельство без этого!). К тому же у обеих характеры не сахар: понятно, почему в девках засиживались. А тут послала Антонина мужа своего ведро отнести новоиспечённой родственнице. Говорит:
– Отдай Палажкину цыбарку и скорийше вертайся. Требо дверь в выходе поправить. Бо перекосилась вона.
– Ага, зараз, – послушно закивал Игнат, взял ведро и понёс его к родственникам через дорогу.
Зараз – означает сейчас. Однако ждёт-ждёт Антонина, но ни зараз, ни чуть позже благоверного всё нет и нет. Пошла за ним. Заходит в хату, а он сидит за столом и как раз в этот момент стопку в рот направляет. И братец его Петро так же. На столе хлеб да капуста в миске.
– Ах, ты, сатана бурои бабы! – накинулась с порога Тонька на мужика своего.
Тот в момент голову в плечи вжал, однако стопку из рук не выпустил. Напротив, залпом осушил, пока не отняли, но как видно, поторопился. Подавился, закашлялся и, не закусывая, опрометью к двери кинулся. А там жёнушка во всеоружии. Схватила веник, что в углу у печи стоял, и по спине благоверного своего ручкой, по хребту. Петро ринулся брата выручать, попытался у невестки веник отнять, а она и его – по бокам, по заду. Игнат тем временем улизнул, супруга – за ним. Выскакивает и нос к носу с Палагой сталкивается.
– Тонька, та чи ты сказылась? – Сноха в испуге отскочила.
– Ты чого мого мужика привечаешь, спаюешь його! А?! Б… саратовська! – Тонька в запале замахнулась веником на Палажку. Та, не лыком шитая, вцепилась в веник и давай его отнимать, приговаривая:
– Ах, ты, курва! Ще в мойому дому на мене ж намахуешься!
Благо, вцепились они в веник, а не в волосы друг дружке. Топчутся в воинственных стойках с пузами наперевес, а за что борются – и бес их не поймёт. Беременные женщины порой непредсказуемые бывают.
На шум Петро вышел, навеселе. А тут цирк такой. Глядит и смеётся – покатывается, подбадривает:
– А зубы на шо? Кусайтесь! Вертухайтесь! Не здавайтесь! Га-га-га!
Но всё-таки разнял их, отобрал веник и потащил свою орущую супружницу в дом. Та упиралась, брыкалась, а у порога и вовсе так растопырилась, что не впихнуть её никак. Тонька тоже не унималась. Подскочила сзади и, пытаясь схватить за волосы, стащила со снохи косынку.
Петро оставил негодующую жену, приподнял свирепую родственницу и поволок её к дороге. Возмущенная такой бесцеремонностью Антонина, ни на секунду не умолкая, сучила ногами и пыталась вырваться. У дороги, разделяющей дома молодых Егоровых, деверь, дотащив Тоньку до её двора, позвал:
– Игнат! Забери свою!
Однако Игнат, судя по всему, сам ушёл в глухую оборону: над женой он власти не имел.
– Видчепись, сатана! – голосит на всю округу сноха.
– Игнат! Ты шо, глуху шапку надив? Ты де заховався? – старается переорать брыкающуюся Тоньку Петро.
В деревенской тиши, особенно на закате, звуки кажутся громче, воспринимаются острее. В соседних дворах стали люди появляться. Любопытно им: что за вопли на перекрёстке? А Палажка, пока её муж пытался усмирить Антонину, подскочила к дороге и присоединилась к орущим. Пётр кинулся к жене, предупреждая Антонину:
– Через дорогу шоб не переступала! Лайся у свойому двори! Почула?
Выпущенная из рук свояка Тонька успела стукнуть его по спине кулаком и этим же кулаком пригрозила подружке. Но испугать Палагу уже было невозможно. Вытаращив глаза, та разорялась:
– Ты ще й мужика мойого бьешь! Грёбана б… на! Тильки от твоеи рожи рябой спужатыся можно!
– На сэбэ подывысь, товстожопая хрюха! – вопила оскорблённая Антонина.
– Да! Да! – с ехидной улыбкой старалась переорать подружку Палага. – Не то, шо в тебе, тощей та без жопы! – Она стала задирать свои юбки. – Ось тоби! Ось тоби!
Палажка повернулась спиной, удерживая руками спидницу, нижнюю, верхнюю юбки и выставила свой необъятный зад, в запале позабыв, что он не прикрыт нижним бельём (которым в деревнях зачастую пренебрегали).
Её пышный зад без панталонов выглядел весьма убедительно.
– Оце тоби! Оце! – неиствовала Палажка.
От такого нахальства у Тоньки аж дыхание перехватило.
– А… А… Сука!!! – Наконец вымолвила она на запредельной для себя громкости, захлебнулась, закашлялась и, согнувшись, схватилась за живот.
Почуяв неладное, Игнат вышел из своего укрытия. А тут такая Даная местного пошиба – задом наперёд, на него нацеленная. Конечно же, мужчина испугался. Срам-то какой! Вертит женщина своим достоинством, ещё и горланит во всю мощь. В порыве самосохранения он прикрыл рукой глаза. Осторожно выглянув из-под локтя, заметил хохочущего брата и жёнку свою Антонину, согнувшуюся и орущую.
Приблизился к ней Игнат.
– Тоню, пийдемо до хаты…– Он несмело коснулся её плеча.
– Видыйдысь! – взвизгнула она.
На всякий случай супруг отошёл на безопасное расстояние и окликнул брата:
– Петро! Хочь ты вже бабу свою заткни!
Баба, услышав присутствие свояка, видать, смутилась: в момент спрятала своё «оружие» под юбками. Её весёленький благоверный всей своей пятернёй ущипнул аппетитный зад и, хохоча, потащил жёнушку в хату.
Игнат опять приблизился к госпоже своей.
– Тоню, вона вже пийшла. Ходим до дому.
Антонина распрямилась и, задрав нос, победоносно выпятив живот, зашагала к хате.
Со стороны Лысенкова леса приближалось небольшое стадо коров. Такая коммуна сформировалась: сельчане собирали вместе бурёнок своих (хоть и мало кто их имел) и по очереди выпасали спозаранку до заката. Сегодня как раз выпала черга (дежурство) на двор Матвиенок. Черговым пастушком, как обычно, семья назначала Митьку. Хорошо, что он не видел той буффонады, что сейчас развернулась в их дворе.
– Визьми Наньцю у Орьки и скажи той, шоб Маньку подоила. Шось мени нехороше, – распорядилась она, хмуро глянув на мужа. Поддерживая живот, тяжело поднялась по ступенькам на крыльцо.
В эту ночь Антонина родила дочку. Графика рождения она, конечно, не составляла и когда должна опростаться, точно не знала. Однако чувствовала, что ещё рановато. Так и вышло. Девочка, которую тут же назвали Мотей, оказалась маленькой, слабенькой, даже закричать не смогла. Повитуха шлёпала её, что-то пришёптывала. Но сохранить младенца не удалось.
Через два месяца Пелагея родила дочь, а через год и сына Никиту, приумножив род Петра Егорова. К тому времени подружки-родственницы помирились. Впрочем, согласие наступило довольно скоро. А вот чего Антонине не удавалось сделать долго – так это понести дитёнка. Как будто заговорил её кто-то! Одна отрада оставалась в доме – Нюся, смышленая, забавная, похожая на отца и обожаемая им, не избалованным в своей холостяцкой семье женским присутствием. Игнат хоть и отличался бесшабашностью, однако лентяем не слыл, впрочем, как и остальные Егоровы. И головы их, и руки, вроде, на месте были, но требовали правильного руководства в случае с Игнатом и крепкой узды, касательно Петра. Женская половина артели с этой задачей хорошо справлялась. Артель процветала, залатывала послевоенные и особенно постреволюционные дыры, возвращалась к былому благополучию. Порадовала судьба Антонину и Игната наконец и появлением наследника фамилии. Крепенький здоровый уродился хлопчик, вылитый дед Тихон, а значит, лицом и телом в мать свою пошёл, в Антонину. Только в отличие от неё этот белокурый голубоглазый карапузик казался ангелоподобным созданием. Назвали его Андрейкой. Жить бы теперь и радоваться. Но революция со своими завоеваниями не стояла на месте.
8
Коллективизация в сельском хозяйстве, объявленная Лениным в 1922 году, хоть и продолжалась, но мирно сосуществовала с оставленным на время в покое кулачеством. Через шесть лет затишье прекратилось. Именно тогда начали функционировать тракторные заводы, а значит, появилась возможность объявить техническую революцию в сёлах, заменить людей машинами и отказаться от услуг кулачества. Мало того, советская власть начала непримиримую и жёсткую борьбу не только с сельскими богатеями, но заодно и с середняками, «твёрдосдатчиками» (отказавшимися продавать государству зерно по бросовым ценам). Запретило государство аренду земли, объявило конфискацию земли, скота, инвентаря, хозяйственных построек в пользу колхозов.
Специальное Постановление власти перекрывало доступ кулаков и лишенцев в кооперацию, включая членство в колхозах. Уничтожая ненавистный класс, отправляли его представителей в трудовые лагеря, изгоняли с обжитых поколениями территорий, выселяли в места отдалённые и не очень далёкие.
Матвиенкам некоторые активисты местной голодьбы не могли простить безбедное прошлое, названное кулацким, с торговой лавкой во дворе. Доносили, наушничали, заявляли. Особую бдительность в становлении нового Советского государства проявляли комсомольцы. В силу бушующей молодой энергии и непонимания ещё сути своего вклада в становление нового мира, они возложили на себя карательные функции. С особой непримиримостью боролись не только с зажиточными крестьянами, но и с теми батраками, чьи дочери вышли замуж за кулацких сыновей. Наведались они и к Антонине.
Грохот, стук в окна, двери, бранные выкрики во дворе переполошили мирно спящее семейство. Игнат с Митькой кинулись к двери. Антонина – лампу разжигать. Испуганные дети, прижавшись один к другому, хныкали.
Не вошли, а ворвались в открытые двери парубки воинственного вида – двое, а с ними девица суровой наружности с лицом, будто из камня высеченным, выражающим решимость и непогрешимость.
– Экспроприация! – рявкнул непонятное слово тощий юноша, грозно сверкнув глазами, и сорвал с гвоздя первое, на что наткнулся – новый тулуп Игната. Сбросил с себя потрёпанную шинелёшку и облачился, возможно, впервые в добротную одежду. А в рукаве её обнаружил ещё и шапку из кролика. Весной Егоровы заводили кролей, а по осени делали из них солонину на зиму. Отсюда же мех на шапки. Скинул комсомолец с головы треух из ваты и напялил меховой убор. Одежонку свою, однако, не выкинул, бросил в специально припасенный мешок. Пока разбуженные хозяева дома приходили в себя, толстогубая девица прямиком направилась к сундуку, открыла его и, долго не раздумывая, стала закидывать в свой мешок Тонькины вещи – шерстяной полушалок, вязаную кофту, шёлковый платок с бахромой и прочее, что радовало её глаз.
Первым пришёл в себя Игнат.
– Видыйдысь, кажу по добру. – Он попытался захлопнуть крышку сундука.
Антонина стояла возле детей, нахмурившись, смотрела из-подо лба.
– Пошёл! – процедила революционерка и попыталась оттолкнуть хозяина.
Митька кинулся к «экспроприатору» и сбросил с его головы шапку зятя. Второй комсомолец, на вид неслабый, заехал худосочному Митьке в челюсть. Игнат подскочил к младшенькому на помощь. Почуявшая волю девица, увидела у печи Андрейкины валеночки и, не раздумывая, закинула их в свой мешок.
И тут Антонину прорвало. Она вцепилась в голову комсомолки, стала трепать её за волосы. Экспроприаторша оказалась явно слабей, хоть и поплотнее телом. Вскоре она сидела на полу, а Тонька стояла над ней с мешком. В это же время Игнат с Митькой одержали свою победу, а тощий грабитель, не дожидаясь, когда с него снимут тулуп, улизнул в нём вместе с мешком. Следом удалился мордоворот. Девица красная ищейка, комсомолка вскочила с пола, бросилась к двери за соратниками. Недружелюбный дом они покидали с воплями и угрозами в неприличной форме.