- -
- 100%
- +
Победа в тактическом сражении всё-таки не принесла успеха в стратегическом. По наводкам комсомольцев к Матвиенкам пожаловал «воронок» за Антониной и Митькой – «твёрдосдатчиками», отказавшимися вроде бы продавать зерно по госценам, да ещё и оказавшим сопротивление властям. Младшенький в это время у Матрёны находился, дрова ей рубил. Его чекисты в хате поджидали, а Тоньку в бричку с чёрной будкой затолкали. Революционеры не могли простить ей ещё и кулацкого прошлого.
Игнат, улучив момент, шепнул Арине в хлеву:
– Бежи до Мотьки. Хай Дмитрий тикае, сховается де-недь. Та й грошив передай йому.
Он дал денег. Оря постаралась незаметно выскользнуть из дома.
После недолгого разбирательства (или почти его отсутствия) Антонину объявили врагом русского народа и посадили в тюрьму. Выдали ветхий матрас плюс то, что к нему прилагается. Отвели в камеру – большую и тесную, с койками в два яруса. Закинула она наверх хлам тюремный. Стоит, исподлобья глядя. Подкатывает к ней сокамерница с глубоко рассеченной бровью и, видать, после лысой стрижки, отросшей месяца за три.
– По какой? – спрашивает.
– Шо, какой? – уточняет Антонина.
– Статье! – раздражается та, поэтому рявкает.
Недовольная её интонацией Антонина отвечает на той же ноте:
– Видчипись!
– В табло дать? – любопытствует коллега, только имя существительное заменяет более жёстким словом.
– Ба, яка курва, – изумляется Тонька и тут же получает кулаком в глаз.
Зэчка, снисходительно хмыкнув, с видом победительницы направляется к своим нарам.
Антонина соображает: она худее, кулаками драться не привыкшая. Хватает швабру, которая оказалась под рукой, и бьёт ею сокамерницу по голове с такой силой, что черенок ломается, а «коллега», как подкошенная, валится на пол и, кажется, не дышит. В камере повисает нереальная тишина. Всеобщее оцепенение.
Тонька стоит с обломком швабры в руке и озадаченно бормочет:
– Чи вбыла?
Тишину пронзает чей-то визг:
– Бей, суку! Бей!
Но никто не торопится на призыв. Зато с грохотом отворяется железная дверь и появляется дюжая надсмотрщица.
До смертоубийства в камере дело не дошло. В этом Тоньке повезло. Однако отсидку свою она начала с карцера. Напавшая полулысая женщина оказалась важным авторитетом среди себе подобных. Поэтому все так опешили, увидев авторитета павшим. Новенькая имела все шансы заменить грозную особу, которая к этому времени успела многим насолить. К тому же в числе заключённых отбывали свой срок «враги народа» вроде Антонины, а так же люди образованные и интеллигентные, которые чувствовали себя в данной обстановке крайне неуверенно.
Из карцера Антонина в свою камеру не вернулась: перевели в другую. Наслышанные о её подвиге соратницы к ней не приставали, но вели себя весьма настороженно. Опровергать репутацию тёмной лошадки она не стремилась, дружбу ни с кем не водила, замкнулась, всё больше молчала и хмурилась.
В начале 30-х годов десятки тысяч работоспособных сельчан пребывали в трудовых лагерях, около двух сотен тысяч оказались выселенными со своих земель. Особо ретивые служаки бесчинствовали. Жесточайший голодомор 32—33 годов, унёсший жизни более трёх миллионов человек, стал результатом не только плохой погоды, но и кровожадной политики. Власти спохватились: официально приостановили массовое раскулачивание, особенно «по инициативе снизу», осудив «перегибы на местах».
На свободу вышли более половины осуждённых. Среди них и Антонина.
Восстановили в правах бывших кулаков. Теперь им разрешалось вступать в кооперацию, даже в колхозы. Игната в колхоз извозчиком взяли. По своему происхождению он там в почёте оказался, прямо-таки на своём месте. А Тонька заупрямилась:
– Нехай воны сказяться со своими колхозами! – заявила она. – Буду для себе робыты.
Её сёстры, а также Петро с Палагой, как и абсолютное большинство крестьян, стали членами новой крестьянской формации. Митька, скрываясь от чекистов, оказался в Херсоне, устроился работать на завод. В стране Советов союз рабочих и колхозников торжествовал.
9
Свою тяжбу с деревенскими богатеями государство закончило полностью, объявив в 1935 году о ликвидации кулачества. Крестьяне учились жить по-новому, по-советски.
Под шумок всех пертурбаций Матрёна родила вторую дочку, Раиску. Всё захаживал к ней милиционер из райцентра. Женатый, правда, деловой такой, важный, хоть и самогонкой Мотькиной не брезговал. А как баба дитя понесла, так и след его простыл – больше не появлялся в деревне.
У Егоровых в процессе борьбы с сельскими богатеями изъяли лошадь и прочие, на взгляд властей, излишества. Однако, как в стране, так и в их семье жизнь налаживалась. Игнат трудился в колхозе, Антонина, не покладая рук, усердствовала в домашних делах. Огород, скотина, дом, дети – всё под её контролем. Игнат тоже не из ленивых, без него жена не управилась бы с хозяйством своим.
Нюська – почти невеста, да певунья какая! Влюбилась в тракториста-гармониста, в деревню приехавшего. Он музыку играет, а она задорные частушки рассыпает в клубе. «Я на всё способная и тому подобное!..» Да одна загвоздка – любовь он крутит с девками постарше, а её за соплячку держит.
Андрейка растёт вроде смышленым, но хулиганистый такой! Замучилась Антонина его веником ниже спины охаживать. Как-то заметили, что мышей в доме много развелось. Что за напасть! А тут хозяйка видит – кошка бежит с живой мышкой в зубах прямиком по стремянке на чердак, Выпустила её там и обратно вниз. Ах, вот оно что. Мышей на зиму разводит. Подстерегла её Тоня с добычей и – веником по бокам, веником! Но кошкина шкодливая идея приглянулась Андрейке. Решил он приютить под крышей бездомных собак. Вскоре матушкин веник уже охаживал тощий зад смышлёного сынишки.
Вслед за этой его проказой – другая. В деревне, как водится, всё на рынок, на продажу приберегается, особенно то, что получше. Себе оставляют по необходимости. Узрел Андрей в таком раскладе несправедливость и тут же решил устранить её. Начал с яиц. Проколол иголкой едва заметные дырочки с двух сторон, содержимое высосал, затем заполнил скорлупку водой и замазал проколы воском. Понесла матушка в воскресенье товар свой на рынок. Ясное дело: рассвирепевшие покупатели чуть не побили её, а она уж со своим находчивым чадом не церемонилась. И в кого только он такой шкодливый уродился!
Или вот, недавно: возвращается из школы соседская дочка, Манька Чумаченко, увидела во дворе Антонину, подошла и спрашивает:
– А чого Андрий ваш в школе не був?
– Як, не був? – насторожилась мамаша. – З утра пийшов. Де ж вин? – запричитала она. – Ох, сатана! Це ж не пийшов.
Пожалуй, у Андрейки и впрямь нашлись дела поважней школы. Поджидая сына, Тонька в сердцах напустилась на супруга, едва тот пришёл с работы.
– Батька ты? Чи ни? – начала наступление она.
– А шо, не батька? – удивился он.
Однако жена шутить не собиралась.
– Тоди всыпь йому, хай прийде. Та кнутом, посильнише, шоб знав. Бо ходышь, як в штаны насрав. А ця сатана ще до дому не верталась и в школи не була.
– А де ж вин? —искренне удивился батька.
– Оце у його и запытай.
– Ага, ага! – закивал супруг.
Когда отпрыск появился дома, отец, сделав лицо посуровее, спросил:
– Де був, сукин сын?
– На аэродроме, – сын тут же сообразил, что от расправы не уйти, учитывая такую активность обычно смирного родителя.
– И шо ты там робыв? – не без любопытства продолжил батька.
– На самолёты дывився.
– И як воны? – в голосе Игната уже искренний интерес.
Андрейке, переполненному впечатлениями, и самому не терпелось поделиться ими. Ведь не просто так топал пятнадцать километров до лётной части и обратно.
– Слухай, там дядька один був такий добрый, техник вин, Сергием зовуть. Все показував мени, в кабину самолёта посадыв, а сам за хвист товкав, и я в самолете по полосе катывся. Оце ж так здоровськи, як шо я сам йихав!
– Бачь, яка справа!.. – батька с пониманием прищёлкнул языком и покачал головой.
И тут подала свой голос суровая мамаша, доселе молча наблюдавшая из угла воспитательный экспромт Игната.
– И чого ты з ным балакаешь, ухи расставил. Як цикаво! Оця сатана в школе не була, а ты слухаешь його! – Наконец вскипела она, поднялась со скамейки и, негодуя, хлопнула себя по бокам.
– Та ни! Зараз я його!.. – сделал опять хмурое лицо батька и сдёрнул со стены кнут.
Зараз – означает сейчас. Он в ту же секунду стеганул проказника вдоль спины. Андрийка стоял мужественно, как вкопанный, не пошелохнувшись. Ударить второй раз незащищенного сынишку Игнат не смог – рука не поднялась.
– Ще будешь так?! – как мог более грозно поинтересовался отец.
– Ни… – пообещал Андрийка.
И тут в воспитательный процесс полновесно вмешалась матушка.
– О-ох!.. – зыркнула она на супруга. – Шо за мужик!
Она схватила веник, ручка которого вначале прошлась по мягкому месту родителя, а затем отыгралась на проказнике.
На следующий же день отмщение настигло соседскую Маньку Чумаченко. Её парта находилась тоже по соседству: как раз перед младшим Егоровым.
Шла контрольная работа по арифметике. Андрийка при всей его шаловливости и отсутствии прилежания учился хорошо, на лету хватал как всё полезное, так и ненужное.
На уроке Манька, не блиставшая разумом, по привычке то и дело оборачивалась назад, подглядывая в тетрадку Егорова.
–Не списуй! – хмуро предупредил Андрий.
А она опять за своё, вертит головой взад-вперёд.
– Кому кажу: не списуй! – угрожающе прорычал сосед и рукой прикрыл сверху свою тетрадь.
Ей же невдомек. Оборачивается, да ещё шею вытягивает, чтоб из-за руки увидеть. Он и плеснул ей из пузырька чернила прямо в физиономию. В классе поднялось невообразимое: Манькин визг, будто порося режут, хохот ребятни до упаду и бесполезные крики учительши, которая всё-таки прогнала Андрийку с урока и велела без родителей не появляться. Контрольную он, конечно, сорвал.
Дома веник опять гулял по его привыкшим ягодицам. Этого мало. Манькин брат собрал хлопцев и они надавали тумаков младшенькому Егорову. Тот в долгу не остался: переловил обидчиков по одному и побил их. Манька ещё долго ходила со следами чернил, в особенности на её белобрысых волосах.
Не считая Андрийкиных проделок, жизнь Егоровых текла без каких-либо коллизий.
Набирало силу и молодое Советское государство. Научно-техническая революция оказалась не лозунгом о намерениях, а социалистической реальностью. В середине 30-х годов возведённые заводы выпускали тракторы, машины, необходимую технику, способную заменить человека и в поле. Уже в 1937 году урожай зерна в СССР в два-три раза превосходил уровень 13-х – 15-х годов. Если в предреволюционной царской России прирост производительности труда едва превышал один процент в год, то теперь он доходил до восьми. Тракторы и прочая техника нарушили привычный для крестьян уклад жизни, вытесняя их из сельского хозяйства. В результате население в деревнях уменьшилось более, чем на шесть миллионов, а производительность труда увеличилась вдвое. На заводах, фабриках – наоборот, требовались рабочие руки, поскольку промышленность развивалась огромными темпами.
Деревенские Маньки всё чаще становились городскими Марусями, а то и Мариями. Задумалась и Антонина: а не махнуть ли им всем семейством в город. И не только оттого, что «мода» такая пошла на «эмиграцию» из деревни, а ещё и потому, что давно, смолоду, мечтала она в городе жить.
Выкроила она как-то подходящий лирический момент, когда управившись с делами и уложив детей спать, сидели они с благоверным на крыльце, хоть и не золотом, но всё ещё добротном, привычном.
– Слухай, Гнат, шось мени не наравится, як мы живем. А тоби?
– Як вси, так и мы. Добре живем. – Он, недоумевая, выпятил нижнюю губу и с опаской глянул на жену.
– Та хиба ж це добре. – Она гнула свою линию. – Ты в бисовому колхозе копийки заробляешь, и дома тебе немае з утра. Все, шо у нас е, тильки сами для себе робым и вырощуемо.
– Навроди ж, все шо надо, е…
– А шо ты бачив! Нигде не був окрима Острогорська.
– На вийни був, розмолвляти по-городскому навчився.
Тонька прикусила язычок, но буркнула:
– То ж на вийни. А як люди живуть, не знаешь.
– Чого ж ты хочешь? – Игнат, вроде, стал смекать, куда жена клонит.
– Дывись, скильки людей вже в город поуизжали, не жалюются, не вертаются. У Митьки все хороше, жинку у Херсоне знайшов, на заводе вдвох роблють. А мы тут сидимо, быкам хвосты крутим.
– В город хочешь, чи шо?
– Чого б и не поихать?
– Куды? В Острогорськ?
– Хм… – Тонька вздёрнула подбородок и отвернулась. – Скажешь, як в лужу сядешь… Чого мы там не бачили?
– В Воронеж, Херсон, – пытался угадать муж, озадаченно почёсывая подбородок.
– Та ни! – Она повернулась и ткнула Игната в плечо. – Оце ж, помьятаешь, як Митька про Крым розсказував. Город там главный Симферополь, дэ маты жинки Митькиной живе. Туды б поихать.
Антонина с затаённым трепетом вспоминала рассказы брата о чудесном городе неподалёку от Херсона, об «острове» Крым с тёплым морем, райскими кущами, невиданными растениями и фруктами. Тонька хоть и обладала крутым нравом, но в душе её таился никому незаметный аленький цветок-троянок, который изредка напоминал о себе и будил дремлющую фантазию хозяйки, устремлённую теперь в солнечный божественный Крым.
ДРУГАЯ ЖИЗНЬ
1
Перезимовало семейство Егоровых в родной деревне, а по весне подалось на остров Крым за лучшей долей. Распродали свою живность, кое-какой инвентарь, но дом решили не продавать. Остатки золотых монет Антонина побоялась брать, ведь теперь менять их опасно (всё в этой стране по-новому), да ещё украсть в пути могут. Собранных денег едва хватило, чтоб купить в Симферополе часть хиленького дома, состоящую из крохотной кухни и подстать ей комнатушки, что впрочем, гораздо лучше, чем перебиваться у Митькиной тёщи, как в первые дни.
Из дому уехали, едва снег растаял, а тут уже благодать: теплынь, зелень появилась, и пахнет чем-то особым, непривычным. Людей-то сколько! Говорят, что народу в городе около ста тысяч. Дети Егоровы, отродясь, столько не видели. Машины клаксонами гудят, извозчики лошадей понукают. Шум, гвалт…
В новой школе Андрейку сразу же обступили одноклассники:
– Ты откуда приехал? – интересуются.
– З Воронежу, – сходу выдумывает он.
– Ой-ой! Я был в Воронеже, там по-городскому разговаривают, а ты по-деревенски! – хихикает чернявый круглолицый пацанёнок. – Врёшь ты, врёшь, деревенщина.
– Шо ты про мене знаешь, пацюк товстомордый! – возмутился неласковым приёмом Андрей. Благо, что слова «крыса» тот, видимо не знал, но прозвище «толстомордый» прекрасно понял и затаил обиду на новенького. Разобраться конкретнее им помешал звонок, а с ним и учитель, вошедший в класс.
Городская школа с её задаваками младшего Егорова не вдохновила, да и остров Крым особо не воодушевил. Ну и пусть тут тепло. Говорят, зимы настоящей нет. А Андрийка любит с горы на санках спускаться, чтоб аж дух захватывало. Ещё в сугробе после баньки поваляться ему очень радостно или с мороза на горячую печку забраться. Вот как теперь без всего этого?
Зато Нюся пришла в восторг от свалившегося на неё «гламура». В первые же дни она чудесным образом научилась говорить по-городскому, хотя в учёбе никогда не блистала. Речь её, конечно, ещё весьма отличалась от местной, поэтому на людях она старалась побольше молчать. Во-вторых, она удивилась неожиданному интересу к своей персоне парней. Красотой особой барышня хоть и не отличалась, но выделялась из толпы изящной, будто выточенной мастером, фигуркой с идеально прямой спиной, тонкой талией и на редкость стройными ногами. Эту статность она унаследовала от матери, но ростом пошла в невысокого отца. Ещё её украшали роскошные волосы до плеч – не тёмные и кудрявые, как у Игната, а нечто среднее между родителями: каштановые, локонами вьющиеся. Глаза, как у бати – большие, серые и, вроде, выпуклые слегка, как у куклы. А ещё ей единственной из потомства Матвиенко передался через деда Тихона коммерческий дух предков. Мечтала Нюся в торговлю податься. С её пятью классами она считалась вполне образованной девицей. Митькина тёща помогла ей работу найти по вкусу и к тому же вполне интеллектуальную – продавщицей книг в гарнизонном магазине, посещали который люди преимущественно военные всех званий и мастей.
Она прочитала и с небывалым усердием выписала в тетрадку данные о книгах и краткие аннотации.
– Мамо, дайте мне денег на чулки, – обратилась она к родительнице.
– Яки? – Антонина настороженно покосилась на дочь.
– Фильдеперсовые.
– На шо воны тоби. Одягай свои.
– В таких тут культурные девчаты не ходять. А я ж в понедельник работать начну, на людях буду. Мамо, ну, прошу! Свою зарплату всё одно вам отдам. Мамо!..
Говорить совсем по-городскому Нюська ещё не научилась, но очень старалась. Мать поняла устремления своей заневестившейся дочери и упираться не стала, выделила приличную сумму на очень модные и не менее дорогущие фильдеперсовые чулки.
Теперь Нюська, ликуя, ощущала себя почти царицей – и не Наньцей вовсе, а Анной.
Антонина, в отличие от дочери, не имела ни образования, ни тяги к торговле, ни тем более – молодости и пригожести. Может быть, именно поэтому её взяли безбоязненно в семью помощницей по хозяйству и нянькой по совместительству. К тому же за свои услуги Тоня испросила весьма умеренную цену, что тоже во многом решило вопрос её трудоустройства.
Увидев пятимесячную подопечную, претендентка в няньки умилилась:
– Та яка ж малесечка!
Она тихонько засмеялась, глаза увлажнились. Соскучились, видно, руки, душа по пелёнкам – чувство, не исчезающее у женщин, нянчивших своих младенцев. И дитёшка поняла её: растянула ротик в беззубой ангельской улыбке.
– Вы ей понравились, – тоже улыбнулась хозяйка. – С предыдущей нянечкой у неё отношения не сложились, – пошутила она и заключила: – Думаю, мы поладим. Завтра выйдете?
– Приду! – обрадовалась Антонина.
– Тогда до встречи.
Молодая женщина проводила прислужницу до двери.
– До завтрего, – вежливо поклонилась Тоня и, демонстрируя свою коронную осанку с задранным носом, удалилась, переполненная собственным достоинством.
Семья, о которой предстояло Антонине заботиться, была одной из немногих аристократичных, которые остались после революционного погрома. Однако деревенскую прислужницу не смущала непривычная среда, поскольку, приезжая к своей тётушке в Воронеж, кое-чего насмотрелась, да и её собственное социальное происхождение, крестьянское, ныне оказалось в почёте.
Хозяин дома Пётр Николаевич Кривцов работал в недавно открытом пассажирском аэропорту инженером наземной службы. Игнат, как узнал про это, прямо-таки загорелся весь.
– Тонь, попроси його, хай визьме мене туды, де самолеты литають. О це ж справа яка! – намекнул он жене о своей затаённой мечте прикоснуться к самолётам.
Вскоре Игнат в брезентовом комбинезоне важно расхаживал по аэродрому с метлой, лопатой и ведром. Он трепетно следил за порядком на взлётно-посадочной полосе и за её пределами, а иногда даже самолёты мыл, прикасаясь к ним, как к младенцам, которые впрямь здесь оказались новоявленными поселенцами.
Аэропорт открылся в 1936 году. Первого мая в 5 часов 20 минут по грунтовой полосе взлетел первый рейсовый самолёт по маршруту Симферополь – Москва.
Вторая советская пятилетка (1933—37 годы) стала в целом и для страны как взлётная полоса, которую предстояло продолжать и улучшать. Только в Крыму за это время реконструировали и построили более тридцати промышленных предприятий, ввели домны Керченского металлургического завода, дали старт химической промышленности, заложив город химиков в Перекопе, и там же открыв бромный завод в 34-м году на полностью отечественном оборудовании, применяемом в СССР. В 33-м году уже действовал Сакский химзавод. 1937—38 годы: введены Камыш-Бурунская и Севастопольская ТЭЦ. 1936 год: кардинально реконструирован, переоборудован и увеличен Массандровский винодельческий комбинат, а в 38-м году построен такой же в Севастополе.
За первые две пятилетки рыбная отрасль насчитывала 20 хозрасчётных предприятий, 10 рыбозаводов, бондарный завод, судоверфь, 5 моторыболовных станций. Улов рыбы по сравнению с 1926 годом увеличился в 3,5 раза.
За годы трёх довоенных пятилеток вступили в строй уже более 50 промышленных предприятий, рудники, металлургические заводы. 94 процента колхозных полей и почти все совхозные убирались комбайнами. По сравнению с 1913-м годом промышленность на полуострове возросла в 11 раз.
Крым из отсталого аграрного района России превратился в область с разнообразной развитой промышленностью.
Ещё раньше В. Ленин подписал декрет «Об использовании Крыма для лечения трудящихся». Побережье должно было стать здравницей для рабочих и крестьян всей России – указывалось в Декрете.
В третьей, предвоенной, пятилетке здесь процветали уже сотни санаториев, домов отдыха, принимали постояльцев десятки гостиниц, в том числе и фешенебельные, класса «люкс». Набирал обороты интуризм. В это же время заявили о себе научно-исследовательские институты в Севастополе, Ялте. Во всём мире стал известен санаторный пионерский лагерь Артек. Молодёжь теперь могла получать образование в Крыму. Открылись педагогический, медицинский, сельскохозяйственный институты, множество техникумов. Новая дорога связала Симферополь со здравницами Саки и Евпатории.
Советский строй торжествовал над царским. Рабочие и крестьяне впервые ощутили себя хозяевами страны. Простой люд, потеснивший интеллигенцию, ликовал. Из репродукторов неслась бодрая музыка, на экранах крутились патриотические и комедийные фильмы, люди распевали брызжущие оптимизмом песни и весело шагали за партией и правительством в светлое будущее.
2
В семье Егоровых, как в маленьком государстве, тоже царили одухотворённость и подъём. Антонина, невзирая на свою нелюбовь к новому строю, неодобрение советской власти, на жизнь не жаловалась. Не позволявшая себе подчиняться кому-либо, а тем более прислуживать, она искренне полюбила своих хозяев и всячески старалась им помочь. Они ей отвечали тем же. Иногда баловали подарками: то платком порадуют, то тканью на юбку, которые домработница принимала, будто медаль за трудовую доблесть.
Как-то Тоня крутилась возле Марии Сергеевны, «начальницы» своей, когда та собиралась с мужем на приём, и почувствовала поистине неземной аромат. Пахло диковинными цветами, цитрусовыми плодами, которые она успела вкусить на южном острове. Привыкшая к зловониям навоза, помёта, которые она воспринимала вполне органично, её чувства не захлопнулись для благородных запахов, которые как роса, пробуждали тот самый аленький цветочек, изредка напоминающий о себе.
Хозяйка наносила капельки из пузырька за уши, под воротник, и жизнерадостные флюиды выпархивали на волю. Антонина, по-богатырски раздув ноздри, глубоко втянула в себя аромат и от удовольствия прикрыла глаза.
– Нравится? – Мария Сергеевна увидела Тоню в зеркале и обернулась, с интересом подняв брови.
– Ох, яке ж воно пахуче! – ответила она и счастливо засмеялась, одобрительно покачивая головой.
– Давайте, за «компанию»? – хозяйка ответила улыбкой, кивнув на флакончик.
Тоня с готовностью отодвинула косынку и пригнулась.
С работы в этот день она вернулась поздно: оставалась с ребёнком до прихода хозяев. Всё семейство Егоровых уже собралось дома, и появление благоухающей матери, да ещё позже обычного, их удивило.
– Чи мужика завела? А, Тоня? – Игнат озадаченно посмотрел на жену, стараясь казаться серьёзным.
– Не шуткуй так, Гнат, – со смехом отмахнулась она. – Уморилась шось, як собака.
– Ага! – супруг приблизился к ней вплотную и красноречиво потянул носом.
Дочка тоже подскочила к ней и ахнула:
– Ма, это ж «Красная Москва»! – она вытаращила глаза, с восторгом глядя на матушку.
– А шо ж ты думала? – важничала Антонина, только сейчас узнав, чем пахнет.
– Я тоже такую хочу, – мечтательно выдохнула Нюська. – Вот новые туфли с юбкой справлю, и на духи накоплю.
Нюська (теперь она требовала, чтобы её величали Аней) почти всю свою зарплату отдавала родителям, себе оставляла минимум, из которого ещё откладывала на покупки. Однако на сей раз ей не пришлось копить на благовоние.
Через несколько дней Мария Сергеевна вручила своей помощнице небольшой пузырёк со стеклянной луковкой сверху.
– Та це ж яки гроши тут! – смутилась Тоня, открывая флакон и обнюхивая его. Блаженство на её лице перевесило все доводы.
– Антонина Тихоновна, мне очень приятно доставить вам хоть чуточку радости. «Госпожа» Кривцова умела наредкость простодушно и легко делать подарки, а Антонина не привыкла получать их (кроме как от отца), поэтому могла растрогаться до слёз. Вот и сейчас, расчувствовавшись, даже позволила себе приобнять работодательницу. А уж как потом Нюська прыгала от радости, можно представить.