- -
- 100%
- +
Антонина впервые так рьяно, верой и правдой старалась угодить кому-либо. Хозяева воспринимали её как члена семьи. Поистине: чем человек интеллигентнее, тем проще. Кривцовы, облагороженные многими поколениями аристократов, олицетворяли тот культурный пласт России, остатки которого, как растоптанные осколки, ещё кое-где напоминали о былом величии полнокровной нации.
Анна-Нюся во все глаза наблюдала за повадками городских дам, особенно тех, которые, по её мнению, выделялись своей культурностью. Она приобрела более спокойный, не бегающий взгляд, движения её стали не такими резкими, и в разговоре она старалась руками не размахивать, вроде ветряной мельницы (что обычно выдаёт людей «от сохи»). Её голос от природы негромкий, не пронзительный вполне соответствовал новому образу.
За прилавком Анна стояла, как на сцене. И надо сказать, что образ она создала вполне подобающий – в окружении книг и в ауре умных мыслей. Мужчин, как магнитом тянуло к ней, а главное – им непременно хотелось что-нибудь купить у этой привлекательной молоденькой продавщицы. Поклонники атаковали её, но выбрала из них Анна наземного авиамеханика Шурика Звонарёва. Свои светло-русые вихры он подправлял всей пятернёй назад, в голубых глазах плясали озорные чёртики, взгляд обещал вечную радость и неувядаемую любовь, вроде цветочков, которыми Шурик щедро одаривал барышню, и она ставила их в банке на прилавок. В отличие от многообещающей любви букетики, конечно, увядали, а кавалер часто приезжать не мог, поскольку лётная часть его располагалась аж под Севастополем. Но Анна его всё равно ждала. Восемнадцать лет – тот возраст, когда выбирают сердцем, а не разумом, а новый ухажёр покорил воображение той Нюськи, которая ещё в деревне мечтала вот о таком, точь-в-точь, гармонисте. Хоть Звонарёв не владел гармошкой, а лишь бряцал на гитаре, это ничуть не умаляло его достоинств в глазах подруги. Родом из-под Одессы, Шурик был речист, весел и изобретателен.
Пришёл он как-то за Аней, по обыкновению, в конце её рабочего дня – на сей раз с другом и гитарой. Отправились в городской парк на автобусе, маршрут которого пролегал мимо дома Егоровых. Приближаясь к знакомым воротам, Шурик бесцеремонно сообщил:
– Моему другу Сёме необходим клозет. Иначе он не вытерпит.
Сёма вытаращился на приятеля, но тот успел ткнуть его пальцем в спину. Сёма покраснел и промолчал. Аня удивлённо распахнула глаза. Такое мудрёное слово она слышала впервые, но тут же смекнула, почему можно не вытерпеть.
В свой дом она ещё не приводила кавалера, который теперь, затолкнув обескураженного Сёму в дощатую уборную, шепнул ему:
– Сиди тут подольше.
Затем подошёл к своей подруге.
– Что ж, Аннушка, и в дом меня не заведёшь? – полюбопытствовал друг сердечный.
Смущаясь, она всё-таки представила его отцу и брату:
– Вот. Это мой… Мой знакомый. Его зовут Шура, – сказала она неуверенно и добавила красноречиво кивая: – Он авиатехником служит, на аэродроме. В Севастополе.
Последнее обстоятельство стало решающим для мужской половины Егоровых.
– Так это ж и я при самолётах работаю, – обрадовался Игнат и протянул ладонь для рукопожатия.
Андрийка тоже подскочил к гостю, чтоб поздороваться и не преминул вставить:
– Як шо вырасту – летать буду.
– Ну, хлопец. Мужик! Давай! – одобрил Нюськин знакомый и похлопал Андрийку по плечу.
– Нанька, – окликнул Игнат дочь. – Ты нам чаю собери. Чего стоишь?
– Батя, та мы ж на минуточку. – И она вопросительно посмотрела на гостя.
– Чай?! Прекрасно! – В голосе Шурика нескрываемый восторг.
Перед окном во дворе замаячил забытый приятель в поисках своей компании.
– Ой, вон Сёма, не знает, куда идти, – заметила Аня.
– Сейчас приведу. Пусть пока подышит городским воздухом, – добродушно успокоил её гость и без всякого перехода поинтересовался: – А лавка у вас тут далеко?
– За углом тут, – откликнулся Игнат и уточнил: – А на шо она?
– Шесть секунд! – заверил Шурик, поставил гитару у стены и направился к двери. Стоя на пороге, подмигнул Ане. Грей самовар! Я – за конфетами.
– Э-э! Так я покажу лавку, – вызвался Андрийка, шмыгнув следом за своим новым авиакумиром.
Приятеля Сёму Шурик взял с собой, чтоб тот не слонялся по двору. В магазине он размахнулся по-купечески широко: коньяк, вино, колбаса, консервы, коробка пирожных и то, за чем он, собственно, шёл – кулёк шоколадных конфет. Андрийке он купил большой красный леденец. Отрок важничать не стал: от такого гостинца он ещё отказаться не мог.
Возвратившись с двумя увесистыми авоськами, кавалер, увидев свою пассию, расхохотался:
– Аннушка, что с тобой? Уходя, оставил принцессу, а вернулся – Золушка тут.
– Что, измазалась? – спохватилась Аня.
Глянув на свои руки в саже, поспешила в дом. Шурик – за ней. Во дворе на скамейке у крыльца набирал пары самовар.
– Иди сюда, поухаживаю, – гость наращивал активность. Он поставил авоськи на стол, отдал команду Андрийке: – Разгружай. – Попутно представил отцу своего приятеля: – Вот друг мой Сёма. Знакомьтесь.
– Это что ж так много накупил всего? – ахнул батька Игнат.
– Закуска к чаю, – Шурик, явно польщённый, хитро глянул на публику, оценивая эффект.
Похоже, что такой акт невиданной щедрости он демонстрировал впервые, ублажая свою барышню и её родню. Этот визит лишь казался экспромтом. Нет, он был запланирован и даже более того – совершён на частично занятые деньги.
Он взял у Анны уже смоченный рушник, стал с осторожностью и только ею ощутимой нежностью стирать сажу с щёк, лба. Девушка покраснела моментально и не от процедуры вовсе, а от смущения и опустила глаза. С её воздыхателем они ещё никогда не целовались, хоть и гуляли второй месяц.
Она лепетала:
– У нас тут самовара нет, вот у соседей позычила. А он у них такой…
Разволновавшись, Нюся не могла себя особо контролировать, поэтому из неё вылетали привычные словечки, но они лишь умиляли очарованного ухажера.
– Это ж я образно сказал про самовар, – ворковал тот. – И чайник на примусе сошёл бы.
Ему нестерпимо хотелось поцеловать старательную хозяюшку. Эту попытку он делал и прежде, но подруга, несмотря на видимую беззащитность, становилась строгой и неприступной. Похоже, что нецелованная, решил ухажёр. Он прекратил искушать девицу, ещё более желанную и загадочную.
Нюська, конечно, не из десятка робких и сильно стыдливых, но когда она уезжала из деревни, подружки наставляли: «Ты, Нанька, не вирь городским хахалям, бо брешуть воны про любовь, а самым бы тильки отодрать дивчину и кинуть еи». Поскольку Нюся никаких городов, кроме Острогожска, не видела, то её представление об их мужском населении оставалось таким же девственным, настороженным, как и она сама. Шурик сходу покорил её неискушённое воображение, но чем больше барышню тянуло к нему, тем дальше она старалась отскочить, то защищаясь, то смущаясь.
Сейчас она и впрямь немного растерялась, не знала, как повести себя в мужском обществе, да ещё под прицелом возлюбленного с его ухаживаниями. Нюся с нетерпением ждала свою деятельную бойкую матушку, которая как назло, сегодня работала после обеда.
Наконец-то Антонина пришла. Стол ломился от яств, а незнакомый парубок в парусиновых штанах и голубой тенниске откупоривал бутылку.
Хозяйка переступила порог, не спеша прикрыла дверь, поправила косынку и, усмехенувшись, спросила:
– Чи гости в нас?
Нюся и парни моментально вскочили с табуреток.
– Мамо, мы так вас ждали! – волнуясь, затараторила Нюся. – Это мои знакомые…– начала она, но Шура перебил:
– Александр, – коротко кивнул он по-гусарски. – И мой сват Семён.
Огорошенная невеста открыла рот и, испуганно прикрыв его ладошкой, медленно осела на своё место.
– Шо?! – удивился папаша Игнат.
– Хто-хто? – переспросила, прищурившись, мамаша.
– Хи-хи! Дед Пихто! – захихикал братец. – и баба Нихто!
– Цыц! – урезонил его батька.
– Так ото ты Нюську нашу сватаешь? Чи шо? – с недоверием уточнила Антонина.
– Так точно! Любовь у меня. – Он обеими руками хлопнул себя по груди.
Нюська с вытаращенными глазами, не мигая, смотрела на предполагаемого жениха снизу вверх. «Сват» Семён, не осознавший себя в новой роли, вжал голову в плечи. Андрейка продолжал беззвучно хихикать.
Антонина мимолётно вспомнила своё затянувшееся девичество без любви, с угасающими надеждами и решила не рисковать: надо отдавать, пока берут. Если хлопец подходящий, конечно. Для приличия заартачилась, чтоб не подумали, будто рады до смерти.
– Так вона ж ще молодая дуже. Ось тики осьмнадцать рокив справили.
– А зачем мне старая? – сказал Шурик на полном серьёзе, в недоумении оттопырив нижнюю губу. – Мне и такая сойдёт. Да, Аннушка? – обратился он к избраннице, со скрытым напряжением глядя на неё.
Та наконец ожила, как расколдованная: покраснела, захлопала глазами и закивала, хотя всё ещё держала ладошку у открытого рта, пришибленно уставившись на своего возлюбленного.
– Вот видите, она согласна. – Для убедительности он осторожно погладил её по голове, как тигра в клетке.
Мамаша потихоньку хохотнула (то ли иронично, то ли радостно) и села за стол на приготовленную ей табуретку.
– Антонина Тихоновна! Тут дело такое, что… Вино? Коньяк? – угодливо продолжал всё ещё стоящий жених.
– Та вина вже, тильки трохи, – она обречённо махнула рукой.
Он наполнил всем стопки – женщинам вино, мужчинам коньяк – и объявил:
– За знакомство!
– Ким же ты працюешь? – с места в карьер перешла будущая тёща, отпив глоток.
– Служу в рядах Красной армии авиационным техником, – отчеканил Шурик. – В Севастополе.
– Ага, – с одобрением кивнула она. – Ото ты и Наньцю туды заберешь?
– Да у вас тесновато тут. – Он окинул взглядом комнатушку. – Придётся забрать. И вам просторнее станет, и Аннушка, как положено, при муже.
– А як шо брешешь?
– Ну-у-у!.. – обиженно протянул он и вынул из нагрудного кармана удостоверение.
Она внимательно разглядела документ, но не умея читать письменных букв, передала его Андрийке. Тот старательно, не без гордости прочитал каждое слово и, возвращая удостоверение, заключил:
– Ось бачишь, не обманюе! – Разволновавшись, Андрей перешёл на привычную речь, с уважением глядя на своего нового авиакумира, с которым забрезжила надежда породниться.
Через неделю сыграли свадьбу. У военных ведь это запросто, без волокиты: пришёл – и тут же расписали. В воинской части жениху по такому случаю машину дали. Из ЗАГСа к Егоровым заехали, к небольшому застолью, а уж потом, прихватив тёщу, тестя и Андрийку, отправились на многолюдную свадьбу в гарнизонную столовую, которая после ужина превратилась в банкетный зал. Аннушка в шифоновом платье, подаренном женихом, искрилась от счастья, родители и братец сияли. Антонина, расчувствовавшись, прослезилась. Теперь Нюська Егорова стала Анной Звонарёвой.
3
Первое время Егоровы не могли отделаться от ощущения, что их комнатушка опустела. Вечерами казалось, что вот сейчас Нюся вернётся с работы, и всё вокруг опять наполнится её голосом, смехом. Мамина и папина помощница, Андрийкина нянька с его младенчества – все её любили, а теперь приуныли: нет их Нюськи, есть мужняя Аннушка! И та в восьмидесяти километрах от Егоровых. Антонине оставалось только молиться о счастье дочери.
У Андрийки заканчивались летние каникулы. Он сдружился с пацанами из соседних дворов и на жизнь в Крыму больше не жаловался – то с ребятнёй мяч гоняет, то рыбу удит, или с удовольствием к морю ездит. Но с особой радостью он в батькины смены на аэродром ходил, помогал отцу, лихо орудуя метёлкой, лопатой, иногда даже самолёты мыл. Отец пошёл на повышение: стал заправщиком небесных машин. Младший Егоров, затаив дыхание, любовался их взлетами, посадками. Наземные рабочие, техники принимали Андрийку как своего, поэтому разрешили доступ в ангар, где охотно отвечали на его восторженные вопросы. От таких приятельских отношений и внимания к себе мальчишка пребывал на седьмом небе от счастья. Особенно он дорожил знакомством с Петром Николаевичем Кривцовым. Это в его доме работала матушка и уважительно рассказывала много чего интересного о своих хозяевах, их доброте, интеллигентских повадках.
Кабинет Кривцова располагался в здании аэропорта, но сам начальник зачастую находился на аэродроме или в ангаре. Он заметил у сына Егоровых тягу к самолётам и поддерживал мальчишеские мечты.
– Пётр Николаевич, а почему в Америку, на Камчатку летают без посадки только советские самолёты? Другие страны не могут?
– Так и есть, Андрей Игнатович, – улыбался Кривцов. – Наш АНТ-25 оснащён самым совершенным в мире пилотажно-навигационным оборудованием. А создал эту чудо-машину лучший в мире конструктор Туполев. Кстати, твой тезка – Андрей Николаевич. Может, и ты станешь самолёты строить?
– Нет… Я летать буду. Как подумаю, аж дух захватывает!
– Отлично! Путь смелого человека. Значит, не побоишься испытывать первенцев. Скоро их станет много – сильных, могучих. Вот увидишь.
– Да, я буду испытателем, как Громов, Чкалов! И летать через Северный полюс, через всю страну. Чтобы все рекорды повторить!
– И новые поставить, это непременно.
Андрийка мог бы бесконечно разговаривать с Петром Николаевичем – умным, внимательным, всё-всё знающим и понимающим, ещё больше привязавшим мальчишку к небу и самолётам.
…Антонина, как обычно, в восемь утра позвонила в колокольчик у двери Кривцовых. Хозяйка отворила дверь и, не поднимая глаз, поздоровалась. Тоня никогда не видела её неопрятной, всякий раз удивляясь – когда же та успевает обиходить себя так рано: и причёска – волосинка к волосинке, назад уложенные, и платье всегда чистое, красивое. Но сейчас она выглядела неприбранной в атласном халате, небрежно подпоясанном, кое-как собранными на затылке в пучок волосами. Похоже, что она плакала: глаза её покраснели, веки припухли.
От удивления Антонина вначале растерялась и молча последовала в дом. Переступив порог, она по-настоящему испугалась. Книги, вещи, вся домашняя утварь вперемежку валялись на полу. Пух от распоротой перины, накрывший это нагромождение, зловеще вспархивал от каждого движения, дуновения. Такой погром казался невероятным.
В колыбельке кричал ребёнок. У няни сжалось сердце. Она опрометью кинулась к малышке, схватила её на руки, забыв об условии хозяйки мыть руки. Мария Сергеевна, как изваяние, села на стул, по её неподвижному лицу потекли слёзы.
Антонина, кажется, догадалась: в семье Кривцовых сегодня произошло то, что последние годы случается нередко, и чаще всего по ночам. «Воронок», обыск, арест. Если так сокрушается молодая хозяюшка, значит, забрали муженька её. Молча, не докучая вопросами, нянечка с дитём на руках отправилась на кухню, вскипятила воду, приготовила чай. Отнесла в комнату корзиночку с печеньем, затем чашку на блюдце. Мария Сергеевна сидела у стола, уронив голову на руки.
– Чаю попий, жиночка, – сказала негромко Антонина.
Няня наклонилась над столом, чтобы поставить чашку, а малышка Оленька, оказавшись на уровне маминой головы, стала шлёпать ладошкой по её лицу. Мамочка измученно улыбнулась, взяла своё сокровище на руки и, обняв, прижала к себе. У Тони комок подступил к горлу, самой бы в пору поплакать. Но нет! Она погасила в себе минутную слабость. Из них, троих, самой сильной должна оставаться она. Так решила Антонина, зная, что не бросит Кривцовых в беде.
У Андрийки начался учёбный год. В школу он, мягко говоря, не рвался, хоть и, не усердствуя, учился вполне прилично. Правда, прилежание хромало. В первый же день спровоцировал инцидент с щекастым «пацюком» (крысой), с которым не поладил ещё при знакомстве. Уж таков Андрей: как невзлюбит кого – так держись! А тут, соскучившись по неприятелю, на уроке бросил резиновый ластик в его голову. Тот, от неожиданности струхнув, заорал не своим голосом:
– А-а-а! Кто это? Кто это? Вера Ивановна, видите? Видите?!
Весь класс притих. Один Егоров закатился в смехе.
– Дерюгин, что такое? – Учительница подскочила к орущему.
«Пацюк», услышав смех сзади, обернулся и, тыча пальцем в направлении последней парты, истерично завизжал:
– Это он! Он! Бросил мне в голову что-то тяжёлое!
Испуг Дерюгина мгновенно подстегнул «Виву» (так Веру Ивановну сокращённо прозвали школьники).
– Егоров, вон из класса! – крикнула она, как ужаленная, и пользуясь положением классной руководительницы, пригрозила: – Без родителей в школу не пущу!
Свой приговор она объявила без разбирательств, зная о не кротком нраве Егорова. Класс ожил, ребята захихикали. «Пацюка» они тоже недолюбливали.
– Ну и ладно, – огрызнулся Андрей, закинул тетрадку в портфель и, не спеша, покинул класс.
Старший Дерюгин служил в грозной организации под названием НКВД, которую вместе с её «чёрными воронками» все боялись, а значит, уважали. Возможно, поэтому с папиным отпрыском никто не связывался. Андрей знал об этом, но будучи бесстрашным деревенским мальчишкой, городских страхов не ведал и только ещё больше раззадоривался. А дома, как водится, по многострадательному заду младшего Егорова плясал веник, завершая первый день нового учебного года.
Антонина теперь хоть и не служила в доме Кривцовых – но заботилась о них ещё более трепетно, чем прежде. Внешне замкнутая, не привыкшая к сантиментам, она, не выказывая своих чувств, с материнской сердечностью старалась защитить беспомощных подопечных от свалившихся невзгод. Денег она не брала. Да и оставшаяся без мужа Мария Сергеевна не располагала ими. Вестей от супруга не поступало. Все попытки что-либо узнать о нём, оказывались безуспешными.
Антонина нашла работу поблизости – дворничихой на соседней от Кривцовых улице. Она просыпалась чуть свет и полчаса топала, чтобы не позже шести утра взяться за метлу. Впрочем, привычка просыпаться с петухами не исчезла, да вот уснуть, едва стемнеет, не получалось.
Тоня диву давалась: какая тёплая осень! И правда – рай земной. Фрукты прямо-таки даром бери, даже в их дворе от персиков ветки гнутся, гроздья винограда вдоль стены дома свисают. Правда, листья на деревьях желтеют, падают, и тогда приходится их метлой в кучи сгребать, убирать. А тут и дожди зарядили, листья к земле прилепили. Не легко дворничихе приходится часами метлой махать, а потом нестись к подопечной, чтоб самую тяжёлую работу справить. И ещё собственный дом на плечах. Однако Антонина не роптала, работой закалённая.
Мария Сергеевна, чтобы поддержать свой тающий бюджет, стала продавать предметы домашнего скарба: мебель, одежду, серебряные столовые приборы. Сама она торговать не умела, поэтому с радостью приняла помощь Антонины, которая хоть и не блистала умением сбыть товар, но подключила к этому мероприятию дочь Аню и тёщу брата Мити.
Заметив, что вещи главы семьи остаются нетронутыми, Тоня предложила:
– Хозяюшка, а давай попродаемо оци пальто, шапки, костюмы. На шо воны нужные Петру Николаевичу!
– Нет-нет! – Мария Сергеевна испуганно вскинула голову. – Нет… Пусть они ждут Петрушу.
Её глаза заблестели от готовых вот-вот покатиться слёз, и даже не слишком сердобольная Антонина поняла: эта тема запретная.
Дождливая осень сменилась слякотной зимой. Такая погода категорически не нравилась Андрийке.
– Какая-то сопливая зима, – возмущался он, скидывая у двери телогрейку и кепку. Учился он во вторую смену и в декабрьские короткие дни приходил затемно.
С порога заметил: отец какой-то не в себе. Сидит за столом и исподлобья смотрит на него.
– Шо, двойку принис? Так зима виноватая? – хмуро проворчал он.
– Нет, батько, четвёрку получил за контрольную. А шо?
– Чкалов разбился.
– Как…
Больше Андрей не мог произнести ни слова, будто дар речи у него пропал.
– От так, – выдохнул Игнат. – Никто ничого бильше не знае. Завтра пиду. Мабудь, шось узнаю.
– Батько, я с тобою, – почти шёпотом отозвался сын.
В голове мальчишки не укладывалось – неужели его кумир, полубог, можно сказать, в возрасте Христа ушёл на небо, туда, где летал. Андрей не мог справиться со своими мыслями. Молча оделся и пошёл блукать по «сопливым» улицам.
На следующий день Игнат работал с вечера. Сына он взял с собой.
В пересменок аэродромные рабочие собрались в ангаре.
– Помянем? – предложил кто-то.
Скинулись и послали гонца за водкой.
Наземные сокрушались:
– Надо же! Всего пятьсот метров до полосы не дотянул. Отчего мотор заглох?
– Вроде от переохлаждения. Но от построек Валера увёл.
– Одни говорят, что в столб ЛЭП врезался, другие, мол, зацепил провода центропланом.
– Ещё два часа Валерка жил, в больницу успели привезти.
– Сколько испытал истребителей, тяжёлых бомбардировщиков! И тут такое…
– Да, примерно 70 самолётов. Сегодня по радио передавали. Больше, чем 800 испытательных вылетов! И всегда, в любых случаях сажал.
– А какие фигуры разработал! Восходящий штопор, замедленная бочка… Высший пилотаж!
В ангар зашёл начальник службы, молча кивнул. Увидел подчинённых, стоящих у замызганного стола с выпивкой, но выговаривать не стал.
– Помянёте? – предложили ему.
– Чуток, – согласно махнул рукой.
– А что это за самолёт? Какая неисправность, уже известно? – посыпались вопросы.
– Новый И-180 Поликарпова, одномоторный истребитель. Первый вылет, – поведывал последние новости начальник. – Там много недоработок было, но хотели до Нового года попробовать. Вот и результат. – Он удручённо покачал головой. – Переохлаждение и остановка двигателя. Вчера там мороз ударил до минус двадцати пяти.
– Эх, надо было у нас испытывать! – в сердцах выкрикнул Андрийка.
Он и сам не понял, как у него вырвалось, поэтому смутился.
Начальник с удивлением посмотрел на него.
– А ты, Андрейка, тоже поминаешь?
– Ага… – Андрийка виновато глянул на отца.
Понятно, что не место тут детям, но технари добродушно вступились:
– Будущий лётчик, испытателем хочет стать.
– Вот как? – поднял брови солидный муж, его взгляд потеплел и, кивнув в сторону пацанёнка, сказал: – Думаю, подрастает хорошая смена Валерию Павловичу. – Он поднял стопку. – Светлая память всенародному герою, доблестному пилоту Валерию Чкалову!
4
На площадях, в парках наряжали новогодние ёлки. Всего два года назад коммунистическая партия решила возродить старую традицию, прерванную царём в начале Первой мировой войны. Логика простая: немцы – наши враги, а значит, ёлку – атрибут, возникший давным-давно в Германии, долой из России! Срок изгнания – двадцать лет. Впрочем, прежде лесная красавица блистала только в городах, в зажиточных семьях, а в деревнях её сроду не видали. И теперь Андрийка заворожено топтался вдоль низкого заборчика вокруг сказочной царицы, модернизированной в духе страны Советов. Вместо золотых яблок, цветов, колокольчиков на ветках болтались танки, парашютисты, пионеры с горнами под прикрытием флажков, в ряд нанизанных на шнур, бумажных гирлянд, стеклянных бус, вернувшихся из прошлого.
В школе тоже украшали ёлку в актовом зале, но не совсем сюрпризом, как в старину, с обязательными мандаринами, а потом ещё и сластями. Новогоднюю гостьюшку украшали ученики, по одному из класса. В прошлом году здесь уже ставили ёлку, и ребята теперь с нетерпением ждали её.
– Кто сегодня дежурит по классу? – спросила учительница.
– Егоров и Бережная, – загалдели ученики.
– Один из них пойдёт наряжать ёлку. Чтоб никому не было обидно, – сказала Вера Ивановна, строго оглядев класс. – Кого выберем?
Мнения одноклассников разделились поровну. Егоров учился лучше, Бережная хорошо себя вела.
– Бережная, – шепнул Андрей, – мне сильно хочется. Давай я пойду?
– Мне тоже хочется, – ответила она, нахмурившись.
– А я тебе тогда контрольную напишу. Хочешь?
Её взгляд оживился.
– Ладно. Давай, – согласилась соседка.
– Она согласна! – ликуя, выкрикнул Андрей. – Мы выбрали меня!
Класс, разделившийся в пристрастиях, загалдел ещё больше.
– Шестой «бэ», тишина! – скомандовала учительница, несколько секунд выждала, пока страсти улягутся, и осторожно задала Андрею убийственный вопрос:
– Егоров, ты обещаешь, что будешь вести себя прилично?
– Ага! – с готовностью ответил тот.
– И в дальнейшем тоже? – наседала «Вива».
– А как же! Ясное дело.
– М… да, – усомнилась в результатах своего мелкого шантажа учительница и миролюбиво добавила. – Иди в актовый зал. От уроков освобождаешься.
Беспредельный восторг! Большущая, почти до потолка ёлка, возле неё высокая стремянка, на которой учитель физики прикрепляет на верхушку большую красную звезду – символ Союза Советских Социалистических Республик. Вокруг ящики с украшениями, а в углу зала – коробки с конфетами, печеньем, мандаринами, которые учительницы с девчонками раскладывают в мешочки для подарков.