Хейтер из рода Стужевых – 5
- -
- 100%
- +
Это не то, что требовалось для боя. Специальное вещество для медитаций и прорыва, оно изначально продавалось в нужной мне форме. И я действительно быстро разжёг своё солнце в груди, а тепло пульсирующей энергии растекалось до кончиков пальцев, но я не давал ему выйти наружу.
Теперь же оставалось самое сложное. Я взял второй пузырёк с изумрудной жидкостью. Горькая, вяжущая, с послевкусием полыни и мха. Я выпил её медленно, чувствуя, как по пищеводу стекает холодная волна, насильно гасящая внутренний пожар. Сердцебиение замедлилось, дыхание выровнялось. Мой организм будто замер, но не уснул.
А вот этот рецепт я взял из дневника деда. Согласно его уверениям, дар нужно было именно погасить после разжигания. Такая своеобразная смерть. В лавке подтвердили, что смесь не будет опасной и подготовили её.
Я закрыл глаза. Внутренний взор обратился к груди, к средоточию личной силы, дара. Каждый называл это по своему, согласно ощущениям. У меня это изначально свеча, а потом мини-солнце, которое сейчас ярко горело.
И вот теперь мне следовало это солнце погасить, но не как обычно, с медленным затуханием, а задуть резко и окончательно. Разумеется, сделать это было не так просто, как часть себя оторвать или палец отрезать. Чувство самосохранения било тревожным набатом в виски. Дыхание участилось, сердце забилось чаще.
Так дело не пойдёт, медитативное состояние слетит, и дар сам по себе сдуется, придётся начинать заново. А препараты имеют токсичность при смешивании и взаимодействии с маной, лучше закончить с первого раза. Да и время не резиновое, с утра у меня занятия. Я предупредил старосту, что могу прогулять, но всё же не хотелось бы поступать подобным образом. Никто не должен был догадаться о моих экспериментах.
Я снова успокоился и принялся размышлять, как, собственно, задувать дар. Изначально надеялся, что получится своими силами сдуть солнце, а потом уже отправить его остатки в источник, как случилось при первом бое с Марией. Изначально не хотел так делать, вдруг переполнится энергией? Ведь тогда мой эксперимент будет обречён на провал. По крайней мере, что-то подобное говорил дед, хоть и в своих загадочных формулировках.
Что ж, выбора особого не оставалось. Значит, нужно принудительное истощение.
Восприятием я заглянул туда, где был мой источник, который в обычном состоянии, без гнева окружающих, энергию затягивал в себя. Сейчас же там было достаточно маны для поддержания дара из-за моей медитации. Она ощущалась разреженной, но когда переполнялась и густела, я начинал ощущать опьянение.
Я разомкнул ладони и, не открывая глаз, вытянул руки в стороны. Здесь не нужны были особые жесты, только воля. Выжал из горящего солнца всё, что мог, и выплеснул наружу. Самые затратные толстые стены огня. Не из полупрозрачного голографического пламени, а из жирного, напитанного маной.
Температура в помещении сразу же начала подниматься. Но я заранее установил регулировку — удобные помещения в академии. Который раз диву давался их технологичной навороченности. И ведь больше походило на обычные приборы, хотя в основе всё-таки была магия, взаимодействующая с обычным электричеством.
Мои резервы, и без того не особо большие, начали таять с катастрофической скоростью. Я ощущал это очень чётко благодаря оранжевому зелью и медитации.
И это сработало.
Солнце в груди дрогнуло. Его яркость померкла. Оно начало сжиматься с неестественной скоростью, отчего меня пробрало неприятной дрожью. А когда дошло до огонька свечи — невидимая воронка начала всасывать ослабевшее пламя. Я прилагал усилие воли, чтобы не помешать этому процессу, хотя всё во мне вопило, что так нельзя. Но я прочёл много о теории прорывов и знал, что делал.
Жар отступал, сменяясь леденящей пустотой. Вот оно почти погасло… Осталась лишь одна-единственная искра, тлеющая в кромешной тьме внутреннего пространства.
Это было жутко на самом деле. Меня охватила паника, что лишусь своего дара навсегда, и никакой глас разума, что подобное уже случалось, не мог мне помочь. Только сила воли продолжать начатое.
И вот источник затянул остатки. Осталось лишь та самая искра, которая уже начала поддаваться, я еле ощущал её.
Дыхание перехватило. Я был пуст, как выпотрошенная рыба. Каждая клетка вопила об истощении и боли. Руки трепыхались мелкой, неконтролируемой дрожью. Мне было плохо, даже затошнило. Я будто разом лишился всего самого дорогого, что у меня было. Это даже не сердечный приступ — в груди будто зияла дыра и сердце вырвали на живую.
Медленно, движением, на которое ушли последние силы воли, я потянулся к склянкам с третьим веществом, их две одинаковых осталось. «Эликсир восполнения маны», густой и сладковатый, тёмный, как вишнёвый сок. Выпил залпом. Тёплая волна разлилась по телу, обещая наполнить сосуды…
Но ничего не произошло. Вернее, энергия была, я чувствовал её прилив где-то на периферии, но она так же утекала в источник, а вовсе не в дар. Дар, которого не было. Вместо которого зияла надрывная, распотрошенная рана.
Я вновь усилием воли отодвинул страх. Это роскошь, мне нельзя отвлекаться, несмотря ни на что. Требовалось остановить всё это, так что я нырнул сознанием, чувством, как можно ближе, чтобы перекрыть кран утекающей не туда, куда надо маны.
С трудом, но удалось. Как и создать гигантский шар защиты вокруг рваной дыры. Это было сложнее, чем раньше. Ещё я задыхался, так как дышать было сложно, лишь малыми рывками и очень часто. Этого едва хватало.
Так, утечка устранена. Теперь вся мана направилась туда, где должен быть дар. Вот только мана игнорировала это место, будто её что-то отталкивало. Этого мне ещё не хватало! Как впихнуть невпихуемое? Ещё и эфемерное?
Вновь своим восприятием я отделился от крана рядом с источником и направился к дару, чтобы попытаться аккуратно ощупать его. Но и меня тоже отталкивало. Опять усилия, хотя, казалось бы, воля давно должна закончиться.
Продвигаться было тяжело, как против сильного течения. Но выбора у меня не было, потому я давил и давил. Пока не продвинулся достаточно, чтобы наткнуться на… ледяные шипы. Они ощетинились, приняв неправильную форму, будто клыки злого животного.
А ещё их было больно касаться. Хотя, казалось бы, куда ещё, ведь и так каждая клетка тела кричала о проблеме истощения. Ледышки сами реагировали, будто мои нервы, восприятие дичайшей болью кололо голову. Будто иглы вгоняли прямо в мозг. Но надо было терпеть.
Стоп. Дыши. Анализируй.
Я заставил себя отстраниться от боли, наблюдать. Шипы… Они были не чужеродными. Их структура, их леденящая суть… Они действительно будто мои нервы, то есть, на самом деле принадлежат мне, а не являются чем-то инородным.
Меня осенило. А что, если… Если это была стужа? Моя собственная, родовая стужа. Та, которую я обязан был унаследовать, но не смог, а вместо этого появилось нечто иное, противоположное — огонь. Что, если это осколки, шлаки, не оплавленные остатки, которые теперь, при попытке вселить в себя новый принцип, восстали, как защитный механизм? Они ощутили свободу от доминирующего огня и раскрылись?
Ну уж нет, начинать с начала и менять дар я не собирался. Да и что за дар? Наверняка ведь татуировки должны были меня покалечить, из-за них я стал таким. Недаром в них ошибка на ошибке. Но я чудом взрастил дар огня. Я — Алексей, Серёжа. Мы уже были единым целом. У меня мать из около огненного рода, а ещё мой дед был огненным магом. Так что крохи дара огня выросли в большее, а стужа наоборот, загнулась, но не погибла, как только что выяснилось. И что мне только теперь с эти делать?
Я не мог их сломать, эти ледяные зубцы — они были частью меня, моими нервами. Решение виделось лишь одно — растопить.
Но как растопить лёд, когда всё внутреннее пламя — это практически потухшая искра? Которую я сам и затушил? И она в центре, за этими самыми шипами.
Вместо того, чтобы давить, я попытался протянуть тонкие нити маны к ней. Тянулся к своей искре, такой знакомой, такой родной.
Это было сложно, а я и так устал. Без понятия, на каких волевых уже в принципе держался. Казалось, я тут уже целую вечность нахожусь, а мир за стенами комнаты успел состариться и разрушиться. И ужасно хотелось спать. Всё моё сознание сосредоточилось на этой тонкой манипуляции – как по минному полю протиснуться между шипами к искре. Мёртвой, чёрной, но пока ещё слабо ощущающейся.
При каждом случайном прикосновении тело пронзала боль по нервам, в то же время иглы боли глубже проникали в мозг. Я затаивался и продолжал снова. Целую вечность я шёл к искре. И даже не поверил, когда достиг её.
Но искра моргнула. И… очень, очень медленно, но стала греть. Будто феникс, возрождаясь из пепла. Тупая боль изнутри при этом разбирала меня на части. Это стуже было больно, тем самым кускам льда! Но я и сейчас не решился бы их вырвать, потому что в таком случае умру. Не знаю, почему, но я был уверен в этом. Потому я попытался ласково согреть эти грязные ледяные шипы.
Боль накатывала волнами, но не так, как от касания маной. Терпимо.
И снова вечность. Но, что примечательно, зубья таяли, превращаясь не в воду, а сразу в пар, который всасывался моим даром. И чем меньше было осколков, тем легче мне становилось.
Искра уже стала свечой, она моргала, готовая погаснуть под тяжестью поглощаемого ею холода. Я сжимал волю в кулак, держался из последних сил, не давая концентрации ослабеть.
И вдруг понял, что шипы закончились. А пламя дрогнуло и стало шире. Уже не свечная капля, а костёр. Ещё не солнце. Но всё равно, я испытал огромное облегчение. Непередаваемую лёгкость, будто на гору взобрался после многочасового карабканья.
Следовало выпить ещё одно зелье маны, использовать медитацию и зажечь солнце. Но я уже был не в состоянии. Казалось, моя воля окончательно истощилась. А вместе с ней и весь мир. Я просто уснул.
Глава 6
Просыпаться совершенно не хотелось. Сознание возвращалось волнами. Непонятно было, сон ли это, явь ли — что я лежу в неестественной позе на полу в магической тренировочной.
Похоже, как я сидел, так и упал, вперёд и чуть вбок. Лежал в ужасно неудобной позе: колено согнутой ноги давило в живот, правая рука, которая при падении оказалась подо мной, была изогнута в кисти и пульсировала болью. Хотя, сейчас тупая боль ощущалась вообще по всему телу.
Стоило мне только попытаться двинуться, как я заорал. Точнее, вскрикнул и начал тяжело дышать, стиснув зубы и изредка постанывая. Потому что осознал — действительно настоящая боль случилась именно сейчас.
Казалось, весь скелет хрустел и скрипел, как несмазанные дверные петли в заброшенном доме. А в каждую клетку будто засыпали песок, который царапался, стирая все вокруг себя в кровь.
Я отдышался, заставив себя сесть, вытянув ноги вперёд. Словно немощный старик, пытающийся собрать измученные ревматизмом кости в кучу — от такой мысли хотелось одновременно и смеяться, и плакать. Но плакать, признаюсь, всё же больше. Пришлось приложить волевое усилие, чтобы не упасть на спину и снова не уснуть.
Кряхтя, я повернул голову и посмотрел на зелёные цифры электронных часов: 15:07. Те находились под потолком, показывая, как обычно, еще и влажность, и температуру… Хм, кстати, всего семнадцать градусов, но я вроде не замёрз…
Три часа дня. Следующего после моего эксперимента дня, судя по дате. И сколько же я проспал, интересно? Знать бы ещё, когда точно потерял сознание. В любом случае, все пары однозначно про… пущены. Сейчас вроде как должна идти последняя.
Вот и узнаю, каков староста. На первый взгляд показался нормальным парнем. Вообще, за прогулы в академии не наказывали, вроде как важны именно знания. Но и не поощряли пропуски. Надеюсь, староста меня всё же отмажет.
Вспоминать вчерашнее было страшно. Ту пустоту, боль от ледяных шипов, отчаянную борьбу за одну-единственную искру. Но вместе со страхом пришло и другое чувство — глубокое удовлетворение. Потому что получилось — я это чувствовал. Солнце не зажёг, но и не умер. Стужа сдалась, отступила. Дар… Он изменился. Я это ощущал даже сейчас, сквозь боль. Он был тихим, едва тлеющим, но другим. Не чужим, нет, но будто иным. Как долгожданное обновление привычной компьютерной проги.
Несмотря на боль, надо было встать и хоть немного размяться. Потом уже всё остальное.
С кряхтением и матерными словами, которые мысленно адресовал каждому своему мускулу, я поднялся на ноги. Покачиваясь, как пьяный, сделал несколько простейших разминочных движений — наклоны, вращения плечами. Суставы отзывались ворчливым скрипом и прострелами, но постепенно, хоть и очень медленно, тело начинало оживать. Боль пока не уходила, она просто отступила на второй план, становясь фоном, с которым можно было существовать.
После этой короткой и довольно щадящей зарядки голова начала чуть лучше работать. Да и вроде как считалось, что перед применением магии всегда следует размять тело. Не зря же я каждое утро так и делал, как и большинство других магов. Кто уже работал и понимал всё, разумеется. Потому что сейчас у меня была не просто мышечная усталость от тренировки, а истощение на клеточном уровне. Магическое похмелье, помноженное на физическую цену за ту адскую гимнастику, которую я устроил со своими источником и даром.
Потом я подумал про одежду. Вчера, перед тем, как начать эксперимент, я переоделся в обычный тренировочный комплект, который было не жалко. И сложил свою прочную одежду в выдвижной ящик в полу, специально предназначенный для хранения личных вещей во время длительных сеансов тренировок.
И не зря. От кофты остались лохмотья. Ткань была не просто порвана в нескольких местах — она выглядела так, будто её изрешетили из дробовика, а потом местами прижгли паяльной лампой. На штанах тоже зияли дыры, края которых были оплавлены, превращены в чёрные, хрупкие корки.
Я долго смотрел на это безобразие, пытаясь понять, как это вышло. Потом до меня дошло. Вчера, в тот момент, когда я выплёскивал наружу магию для истощения, создавая «жирные» стены пламени… Контроль тогда был не абсолютным. Часть энергии, дикая, не поддающаяся сдерживанию, должна была прорваться сквозь моё физическое тело. Не наружу в виде заклинания, а внутрь, в материю, которая была ближе всего — в одежду.
Внешние проявления я так хорошо контролировал, что не заметил, как изнутри меня самого рвётся пламя, от которого плавится ткань. Но было и что-то ещё — сырая мана. Она разрушала саму структуру ткани, превращая ту в тряпьё.
Так что да, хорошо, что переоделся. Эти вещи не жалко — выкинул и забыл.
Подошёл к стене, наклонился и нажал на почти незаметную панель. Ящик с лёгким шипением выдвинулся. Там лежала чистая качественная одежда — тренировочный костюм из плотной, дорогой ткани. Моя прелесть. Целёхонький. Ну, и нижнее бельё тоже. Хоть я и ощущал себя сейчас грязным, липким, но душ и прочие радости будут после.
Я быстро переоделся, сгрёб тряпьё в охапку. Хотел было сжечь даром, но вовремя остановил себя. Рано. Так что вещи отправил в сумку.
Перед уходом проверил комнату. Никаких видимых повреждений на стенах, полу и потолке не было. Системы вентиляции и терморегуляции справились, хвала академическим инженерам. Пакет с пустыми склянками я оставил, как и одну полную, вторую с мановосстановлением, которую не стал трогать вчера. Убрал всё это её в сумку, пригодится ещё. А пустые надо лично утилизировать.
Ничто не намекало на вчерашний прорыв. Если только кто-то не считает данные из системы. Но нас уверяли, что такое достают только после специального запроса.
Последний шаг, пока все на парах — доковылять до общаги. А то скоро сюда может повалить народ.
Я вышел в пустой, прохладный коридор и направился к посту вахтёра, расположенному за бронированным стеклом в дальнем конце. Там сидел тот же мужчина, что и вчера вечером, — суровый, безучастный, с лицом, будто высеченным из гранита. Наши взгляды встретились.
Молча я положил ключ-карту в узкий лоток под стеклом. Он так же молча взял её, провёл по считывателю, взглянул на монитор. Ни слова о том, почему я выхожу только сейчас. Ни комментария по поводу моего вида, который, я уверен, был далёк от свежести. Наверняка лицо бледное, синяки под глазами.
Такое отсутствие излишнего любопытства объяснялось просто: вчера, когда я брал ключ на сутки, передал ему в тот же лоток свёрток с деньгами. Не взятку, а «благодарность за неудобства и возможные проверки». Он взял. Его каменное лицо тогда дрогнуло ровно настолько, чтобы я понял — договор заключён. Такая практика была в тамбовской академии. Ожидаемо присутствовала и здесь.
Вот потому он сейчас только кивнул, коротко и деловито, и положил ключ в ящик. Всё. Я развернулся и пошёл прочь, спиной чувствуя, как его безучастный взгляд провожает меня.
Первое дело сделано. Дальше надо попытаться не волочить ноги и не шаркать, как старый дед, чтобы не привлекать внимания.
На улице было тепло — бабье лето. Пока я доковылял до общежития по извилистым тропинкам академического парка, знатно пропотел. Потому что нагрузка ощущалась большая, будто марафон бежал, а не плёлся еле-еле.
Мысли текли вяло, упираясь в одно и то же: «Получилось. Дорого. Больно. Но получилось». И где-то глубоко, под слоями усталости и боли, теплилось то самое новое чувство — не сила, а скорее… потенциал. Многострадальная пустота, из которой назло всем недоброжелателям теперь выросло нечто большее, более прочное, чем случайно проклюнувшееся пламя.
Но для проверки достигнутого результата нужно было сначала добраться до своей комнаты. Упасть на кровать. И, возможно, снова проспать несколько часов. Всё остальное — позже. Дар следовало проверять аккуратно, на свежую голову, могли ведь появиться и ошибки. Я всё делал впервые, перестраховаться стоило, как и не гнать паровоз раньше срока.
* * *
Когда я открыл глаза, было уже десять вечера. И первое, что я ощутил, была не боль, а глубокая, но лёгкая усталость. Такое чувство, будто банально недоспал. Но это уже гораздо лучшее состояние, с ним хотя бы можно жить. Двигаться было лень, но уже не так мучительно.
— Ты как? Живой? — со стороны донёсся встревоженный шёпот Васи. — Как всё прошло? Нормально?
Я приподнялся на локтях и повернул к нему голову. Вася сидел за своим столом со включенной настольной лампой и что-то переписывал из учебника в тетрадь. Я посмотрел на него, щурясь от света, заодно собираясь с мыслями.
— Живой, — хрипло ответил, садясь на кровати. Голова слегка кружилась. — Не сейчас, Вась. Всё расскажу потом.
Он хмыкнул, но не стал допытываться. Я, кряхтя, собрал вещи и поплёлся в душевую. Струи прохладной воды смыли липкий пот и освежили тело. Когда я вернулся, уже чистый и в сухом белье, усталость отступила, сменившись лёгкой бодростью. Заодно и голова прояснилась.
Живот заурчал, оповещая, что закинутое в организм на скорую руку после возвращения давно переварилось.
Вася, сидя на своей кровати в пижаме, зевнул во весь рот.
— Ладно, главное, что на ногах. Давай поешь и спать, завтра же с утра практика по фехтованию.
Я болезненно скривился. Этого мне только не хватало! Но ничего не поделать. Физические упражнения у нас бывали каждый день по факту.
— Подожди немного, — попросил я, садясь на край своей кровати лицом к нему. — Последи за мной. На всякий случай.
Он насторожился.
— Ты уверен? Может, лучше ещё подождать? Так как всё прошло? Ты так ничего и не рассказал.
— Нормально прошло, могло быть и хуже, — немного слукавил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Просто проверка, лёгкая. Ничего серьёзного. Я аккуратно.
— Так что, ты теперь подмастерье? — голос Васи дрожал от восхищения.
— Не знаю, вроде как да. Потому и хочу проверить, насколько заметны изменения.
Я только прикрыл глаза, как сосед снова позвал меня:
— Совсем забыл, это тебе, староста твой приходил и передал. Оставил записи по пройденному и домашку. Я сказал, что отдам.
Я взял листок. Чёткий, почти каллиграфический почерк, все структурировано: тема, ключевые тезисы, страницы в учебнике, практическое задание. Я не просил его об этом, мы с ним вообще мало общались. Но он подготовил. На губах невольно дрогнула улыбка.
— Ответственный парень. Хороший староста, — довольным тоном сказал я.
Положил листок на свой стол. Сейчас не до учёбы, любопытство раздирало. Как и Васю, судя по его взгляду.
Я устроился поудобнее, скрестил ноги, положил ладони на колени. Закрыл глаза.
Погружение было… другим. Раньше, чтобы коснуться дара, требовалось небольшое усилие, чтобы настроиться. Сейчас же он был здесь. Не свеча, не крошечное солнце, а ровный, уверенный костёр. Довольно яркий. Но что-то в нём было не так. Не то, чтобы чуждое, но… изменённое. Раньше пламя в моём внутреннем восприятии было тёплым, желтоватым, казалось живым. Сейчас оно горело жёстким, почти белым светом, с холодной синевой по краям, будто сердцевина звезды или электрическая дуга. Субъективно, конечно. Но разница ощущалась.
И самое странное — когда я мысленно потянулся к нему, дар не просто подчинился. Он будто обрадовался, легко и послушно наполнив тело потоком энергии. Мана потекла по телу, и… она была прохладной. Не леденящей, а именно приятно прохладной, как вода из родника в летний зной. Это было непривычно и дико. Огонь, который холодит.
Я открыл глаза. Вася сидел напротив, внимательно наблюдая. Я кивнул ему: «Всё в порядке».
Затем сосредоточился и, без лишней медитации, просто позволил крошечной искорке энергии вырваться наружу. Не из гнева, не из концентрации — я просто использовал лёгкое раздражение от потерянного учебного дня как мизерную негативную эмоцию. И её хватило.
На моей раскрытой ладони вспыхнуло пламя. Небольшое, размером с грецкий орех.
Раньше оно было бледно-жёлтым, почти прозрачным, словно голограмма. Теперь же в моей руке появился сгусток чистейшего белого света, такого же прозрачного, но визуально более плотного. Пламя почти не мерцало, горело ровно и тихо.
— Вау, — прошептал Вася, придвигаясь. — Оно… другое.
— Не трогай, — предупредил я. — Не знаю, насколько оно ядовито. Не забывай, в основе мана дара.
Но сам я чувствовал странное несоответствие. От пламени почти не исходило тепла. Вернее, оно было, но какое-то… сдержанное, будто тепло ушло внутрь самого огня. Я поднёс ладонь ближе к лицу — только лёгкое, свежее дуновение, как от лёгкого взмаха ладонью.
— Дай я, — осторожно сказал Вася.
Он не стал лезть в пламя, а медленно поднёс свою руку сбоку, остановив ее сантиметрах в десяти. Его брови поползли вверх.
— Оно… никакое? То есть… Я почти ничего не чувствую, оно явно не греет. Будто… Будто это просто иллюзия пламени.
Нам обоим стало до дикости интересно. Я аккуратно, не гася пламя, взял с тумбочки чистый листок бумаги из блокнота и поднёс к краю белого огня.
Бумага вспыхнула мгновенно, ярко и без остатка превратившись за секунду в пепел, который я стряхнул в специальную металлическую тарелку. Многие имели подобные, сжигая черновики и неугодные послания, а пепел потом отправляли в мусорку или окно. Моя бумажка сгорела совершенно обычно. Жар был внутри пламени, а не снаружи, однозначно.
Я протянул руку, и Вася достал для меня специальный градусник из моего набора инструментов в тумбочке. Рядом действительно не было повышения температуры. Будто и не горит ничего. Но стоило прибору попасть внутрь, как столбик стремительно пополз вверх и быстро достиг отметки больше трёхсот градусов. Достаточно, чтобы поджечь дрова. Но это был минимум моих сил, и он оказался выше, чем с прошлым пламенем, там было около двухсот при равных условиях. Да и грел он, в отличие от этого.
Мы сидели и смотрели на это странное, холодное снаружи, но смертельно горячее внутри белое пламя. Чёрт знает, что я с собой сделал. Но это работало. И это было моим даром. Таким вот необычным, уникальным.
Дедушка Андрей оказался прав, не зря я последовал советам из его мемуаров. Пусть его дар и был самым обычным, он оказался хорошим учителем через призму прошедших лет для того самого внука от любимой дочери, о котором он так грезил.
— Очень странный огонь, — констатировал Вася, наконец отодвигаясь. — Его изучать и изучать теперь. Но время есть, стихийные факультеты только во второй половине года.
Я молча согласился, кивнув, и погасил пламя, сжав кулак. Бодрость, подпитанная любопытством и небольшим выбросом адреналина, тут же иссякла. Меня вновь накрыла волна усталости, ещё более глубокая, чем после пробуждения. Я зевнул так, что челюсть хрустнула.
— Ладно, — пробормотал, потягиваясь. — Пару часов покопаюсь в том, что староста написал. А потом — отрублюсь до утра.
Вася, видя, что эксперимент окончен, и со мной вроде ничего не происходит, наконец повалился на свою кровать.
— Смотри только не усни над конспектами, — буркнул он, уже натягивая одеяло на уши.