Голоса возрожденных
- -
- 100%
- +
В надежде достойно проводить своих собратьев на смотровых башнях разместили по двенадцать девушек, воспитанниц многоуважаемой Аки́вы, объединившей прелестниц в девичий хор. Сестринские сердца дрогнули, и голоса слились в завываниях кэру́нской души. Звуки завладели просторами как струнами сотни арф. Это песнь была о каждом, о сыновьях, матерях и доме с открытыми дверями. Ветер, трепеща знаменами башен, срывался в вой, в его дуновении волосы юных дев струились языками пламени. Девушки протянули руки, и меж пальчиков заалели тонкие платки. На долгий вой пальчики разжались, и платки взмыли ввысь. Словно танцем душ они кружились над водой, провожая храбрецов к рубежам тьмы. Девы не переставали петь, и вскоре их голоса долетели до ближайших островов. Печаль поселилась в каждом сердце. А глаза Э́буса узрели корабль на горизонте Гесса́льских вод.
Приложив к глазу подзорную трубу, он увидел зеленый флаг и силуэт черной птицы на нем.
– Ка́тис, – прошептали уста. – Толстобокая «Депоннэ́́я».
Га́рпин обернулся. С пригорка, на котором он стоял, несложно было различить в толпе свой отряд и бравого Ло́квуда по правую руку от королевы. Пес нес службу, как подобало лучшему воину Са́лкса. Его острый взгляд скользил по толпе, выискивая в тысячах лиц проявления агрессии. Как только он ее находил, отправлял туда приспешника, так сказать, навести мирный порядок. Приспешники бесцеремонно наседали на агрессоров громовыми тенями, а то и обращали неугодных в бегство.
Га́рпин, задрав руку, окликнул Зибе́лия, несомненно, понимая, что такого жеста он не пропустит. Так и случилось. Га́твонг заприметил своего ри́хта и, прочитав по лицу его волю, беспрекословно сопроводил Вессанэ́сс к пустынному пригорку.
Ри́хт Са́йленский не посмел быть выше своей госпожи и тотчас слез с возвышения. Перед ее статью, пусть и омытой слезами, все они смотрелись псами, не больше. Но Га́рпин среди прочих псов обладал породой и способностью вести с королевой диалог.
– На горизонте корабль, – сказал он. – Похоже, ами́йцы желают найти укрытие на наших берегах.
– Я с удовольствием приму Гурдоба́на в Бату́ре, – ответила королева. – Как и его народ. Пусть располагается в Исса́ндри́ле.
Ри́хт склонился над ее ушком, дабы разъяснить Вессанэ́сс возможные последствия ее гостеприимства.
– Моя госпожа, – прошептал он, – каратели будут в ярости от нашей вовлеченности. Как бы не явились на Са́лкс вершить возмездие.
Вессанэ́сс, отстранившись, посмотрела в его глаза, пытаясь найти хоть искру сострадания.
– Не будьте жестоки, Э́бус, – сказала она. – На что нам Священный Союз, если мы вот так вот будем поступать с нашими соседями.
– Я все понимаю, моя госпожа, но ведь это даже не торговец Гурдоба́н, – ответил Э́бус. – Наверняка он приплыл бы на своей «Эки́льдии». Позвольте не пустить их в королевскую гавань.
Вессанэ́сс охватила злость. Она не понимала, как докатилась до того, что даже королевские советчики стали жестокосердными и чуждыми ее идеям. Сначала большинством голосов они отправили воспитанников Кэра-ба́та в рабство, а теперь сам ри́хт Са́йленский просит дозволения прогнать обреченный народ. Королева оглянулась, пытаясь найти лидеров своей власти, но ни Ми́рдо, ни Ви́львина рядом не было. Там, где ступал Га́рпин, отступали прочие.
– Ты предлагаешь мне еще больше пасть в глазах моего народа, – оскалилась она. – Любой ами́ец, вы слышите, – взор пал на каждого пса, – может ступить на этот берег. И найти в стенах моего замка приют.
Га́рпин хотел промолчать, но его так и подрывало окрыситься, выказав госпоже недовольство.
– В прошлом, – произнес он, – когда каратели рушили Исса́ндри́л, даже кэру́нский народ не мог претендовать на защиту в Бату́рских стенах. Припомните вашу мать. Она была мудрой.
– Мудрой? – возмутилась Вессанэ́сс. – Она заставила меня понести от ри́хта Га́рбуса дитя. Уничтожила вашего короля. А потом обезумела в ненависти к хранительнице могильных колонн. Не говорите мне о мудрости матери, я была к ней ближе всех.
Ее взор пал на Ло́квуда, что не смел поднять своих глаз. Его губы, казалось, были изогнуты в улыбке, потешающейся над своим напряженным господином.
– Уважаемый га́твонг Зибе́лий Ло́квуд, – вздохнув, произнесла она, – сопроводите меня в Бату́р сию же секунду. И соизвольте докладывать мне обо всем, что происходит на этом побережье.
– Слушаюсь, моя госпожа, – поклонился Зибе́лий. – Идемте.
Королева, словно роза, обернутая в полотно шипов, удалялась прочь за спиной бравого Ло́квуда. Народ, заприметив это, тоже стал расходиться. Га́рпин же смотрел ей вслед ненавистными глазами, а «Депоннэ́́я» была уже совсем близко.
Как только ами́йцам стало очевидно, что рабская баржа отплывает, с палубы вострубил охотничий рог. Завороженная толпа дрогнула, наблюдая за покачиванием толстобокого судна, сменившего курс. Теперь его целью был отнюдь не Са́лкс, а уплывающая тень баржи, подгоняемая моргу́лами вдаль.
«Что они делают? – недоумевал Га́рпин. – Предельно чокнутый народ».
Из-за спины напряженного ри́хта показался обеспокоенный Ми́рдо. Он явно видел во всем этом какой-то знак. Это читалось в его глазах, озадаченно смотрящих на белеющие паруса. К слову сказать, синяк под его глазом не сошел, как бы Порси́за ни натирала веки лечебными мазями.
– Прикажи моргу́лам остановиться, – сказал он, обращаясь к Га́рпину вынужденно и потому с долей неприязни.
Ри́хт Э́бус не сразу увидел его за спиной, но этот голос управителя колонии было ни с чем не спутать. Настойчивый, с хрипотцой, а порой переходящий в сиплость. Старик впервые надел на себя черный камзол и повязал на голову белую ленточку.
– Что-что? – переспросил Га́рпин. – А, староста колонии волен приказывать.
– Это не шутка, – возмутился Ми́рдо. – Ами́йцы что-то знают и хотят остановить этот абсурд.
Он усердно наминал старческие пальцы, пытаясь согреть кисти рук. Северный ветер прошелся и по его спине. Благо заботливая Порси́за уже несла к ему кожаные перчатки.
– Лучше прикажи своей общине разойтись, – сказал Га́рпин. – А трубить в рог призыва, я тебе говорю, не станет никто.
– Какой благородный, – попрекнул Ми́рдо. – Выстрелишь мне в грудь арбалетной стрелой?
Э́бус ухмыльнулся.
– Если придется, пренепременно, – заявил он старику.
– О великая Кэра! О чем вы? – подоспевшая к мужу Порси́за не верила ушам.
Она укоризненно поглядывала на ри́хта Са́йленского, будто ожидая объяснений. Между тем ее заботливые пальцы натягивали на руки мужа перчатки, как на священное существо.
Га́рпин не ответил ей, более того, его пренебрежение опалило их обоих. Он повернулся к ним спиной и почел оборвать эту беседу.
– Возмутительно! – окликнул его Ми́рдо, но реакции ждать не стал.
Собрав свою общину воедино, он приказал окружить призывный рог и, конечно же, протрубить изо всех сил. Чего только стоили взгляды пышнотелых кухарок, что сжимали в своих руках деревянные половники.
– Протрубить, о-о-о, – кучковались кухарки. – В такие игры мы еще не играли.
Порси́за повела за собой женщин туда, где высилась третья смотровая вышка. Рог находился в руках королевского трубадура, восседающего прямо под ее крышей.
– Мы подымимся наверх, – сказала она, – и заставим увальня в зеленых штанишках подчиниться нашей воле.
Ми́рдо, окружив вышку добытчиками, кузнецами, ныряльщиками, горняками, решил стать стеной от Га́рпиновских псов, пока его женщина брала штурмом прибрежную крепость.
– Стоим и не шелохнемся, – твердил он. – Что бы там ни было.
– Так мы что, устраиваем бунт? – спросил кто-то из его окружения.
– Мы свергаем тупоголовость, – ответил Ми́рдо.
Не прошло и минуты, как упитанные пампушки зашагали по лестнице, ведущей наверх. Казалось, что от их шагов «крепость» не только покорится, но и обрушится в пучину вод. Порси́за, расплываясь в улыбке, шла впереди и уже наблюдала лицо трубадура, озадаченное происходящим.
Этот шум не мог не заметить ри́хт Са́йленский. Таких вольнодумцев он всегда желал истреблять.
– Соседние общины почти разошлись, – сказал он. – А они бунтуют.
Окликнув свой отряд, он повелел сию же секунду разогнать взбунтовавшихся. Ну а для Ми́рдо у него был особый разговор, и не здесь, а в зале Кирвендэ́ла, где совет пренепременно бы решил его участь. Приспешники Га́рпина устремились к смотровой вышке, расталкивая на своем пути остатки кэру́нской толпы. Песок под их ногами заскрипел, но воля была тверда как никогда.
– Спрятать копья! – возгласил один из них. – Они не опасны!
– Не опасны, – возмутился кузнец в Ми́рдовских рядах. – Я самолично ковал вам мечи.
Стражники нахлынули на протестующих волной, но горняки оказались крепкими бугаями. Удар, еще один, и вот уже зубы копьеносцев сплевываются на песок. Натиск, попытки пробиться в ряды, но от хватки кузнеца ломаются кости.
На вышке блеет, словно вьючное животное, трубадур. Он в руках кухарок вспомнил, какими ненавистными бывают женщины. Буквально полчаса назад юные девушки исполняли песнь, а теперь явился другой женский состав и, похоже, не для того, чтобы петь.
– Труби в рог! – приказала ему Порси́за. – Призывай моргу́лов назад!
– Матушки, да как же! – щебетал трубадур.
– Как, как, – усмехнулась Порси́за. – Ртом! А не то вставлю тебе его!
От этих угроз юнец, штаны которого превратились в лоскуты, не выдержал и сиганул с вышки. Хвала шестипалому Богу, он не разбился. Глаза кухарок округлились в недоумении, что же им делать. Ответом послужил золотистый рог, зажатый в руках их госпожи.
– А ну-ка, Ули́тия, – обратилась она к самой пышнотелой поварихи. – Труби! Ради са́лкских сынов, труби!
Повариха, надув щеки, припала к призывному рогу и изо всех сил протрубила.
Зов распугал всех сибулов, зарывшихся в кусты. Даже ракута́ры, стоящие в отдалении, дрогнули.
Га́рпин, махнув рукой, подытожил натиск своих воинов.
– Как волны о скалы. Треклятый глупец.
Баржа, порядком отдалившаяся от берега, покинула бухту Тартамэ́, но, проплыв по инерции еще немного, остановилась. Моргу́лы откликнулись. Это позволило «Депоннэ́е» поравняться с ней, взять ее на абордаж и наконец-таки известить кэру́нский народ о том, что обмена не будет. Сначала страдальцы не верили словам благородного Кибу́ту, сошедшего на палубу. Но он рассказал им о том, что зи́рданец лгал их королеве и не ведает, где корона. Больше всего этой новости обрадовались ученики Кэра-ба́та, заликовавшие сотней голосов.
Га́рпин вслушивался в эти крики и не понимал, что происходит. Его псы окончательно оставили сопротивление Ми́рдо в покое. Похоже, судьба преподнесла в королевские руки особенный сюрприз.
Глава 5
Разговор
Блики закатного солнца, медью павшие на кожу Мари, согревали продрогшее тело, но им было не по силам согреть отстраненную душу. Поникнув в безысходности, она смотрелась как фарфоровая кукла, непричесанная и опустошенно-бледная. На малом балконе, открытом городской суете, теснота спутницей подпирала со всех сторон. По левую сторону громоздился подростковый двухколесный велосипед с обшарпанной красной рамой и кисточками на руле, по правую – десяток горшков, озелененных фиговыми деревцами и фикусами, увы, увядающими от жажды. Похоже, Малькольм, бывая в своей квартире, забывал про них: неудивительно, его жизнь трещала по швам, как плюшевая игрушка в руках сыновей, тянувших ее за лапы каждый в свою сторону. Глубокий вдох, а затем протяжный выдох, и на искусанных губах будто томится теплом надежда, но когда ты пытаешься ухватиться за ее хвост, она растворяется как несуществующий призрак.
Беспокойным глазам открывалась гудящая голосами улица, где люди занимались чем не попадя. Разодетый пижон выгуливал своих собак, нарциссом красуясь в отражении витрин, взрослая полная женщина с газетой в руках разговаривала сама с собой, то и дело подмечая наблюдающий взгляд Мари, за ней промелькнули дети, раскидывая свой смех, подобно крошкам для голубей. Этот смех, внезапно павший в уши, чуть обогрел душу, но так же стремительно покинул давящую пустоту. Машина, еще одна, пронеслись по узкой дорожной полосе, третья остановилась на красный свет, и в ее окнах промелькнула семейная ссора. Все это казалось таким театральным, что Мари не верилось в реальность окружающего мира. В наблюдениях мысли сбивались, но как бы она ни мечтала уйти дальше от смердящей беды, все было без толку. Именно тогда голову посетила самая верная мысль за столько утомительных дней: «Беда тревожит как заноза, но только глубже и больней».
Рука судорожно нащупала в кармане вязаной кофты пачку сигарет и кремневую зажигалку. Возникшая внезапно навязчивая мысль заныла скулящей псиной: «Если я подожгу себя, успеет ли кто-нибудь меня потушить?»
Как пролетевшая рядом птица, мысль покинула голову, и вновь явилась пустота.
Мари подумала, как ей повезло, тайком от Беатрис, протащить на свежий воздух этот маленький клад. Хотя черт со всеми, кто теперь мог что-то запретить.
Подожженная сигарета в трясущейся руке тлела огоньком все той же надежды ослабить тревогу, но навряд ли могла усмирить подступившую ярость взбудораженного сердца. Дым проникал внутрь, словно чей-то бестелесный дух, и, сталкиваясь с болью, поспешно покидал легкие. За стеклянной дверью, ведущей в гостиную, разгорались нешуточные страсти. Два стула посреди комнаты, связанные между собой, никогда еще не были опорой двум пройдохам, павшим под гнетом суровых женщин. Похитители молчали, свора крикливых теток пыталась их разорвать, но мужские руки преградой пресекали задуманное. Кто мог подумать, что Кэтлин бывает такой яростной. Она, прикрыв плечи пятнистым манто, кидалась на братьев Стивенсон разъяренным леопардом, затем уходила прочь из зала в ванную комнату, где, сидя на полу, обхватив коленки плакала Биби. Алеющие синяки под глазами Коула – дело ее рук. Впрочем, от одного из таких ударов она вывихнула палец и сломала пару ногтей.
«Героический поступок, – подумала Мари. – В любой другой ситуации Кэтлин зазвонила бы во все колокола, призывая докторов, маникюрш и косметологов. А теперь переломила себя».
Фру Олсен вместе с Сарой находились на кухне. Двадцать капель валерианы на стакан воды не прояснили их мысли, но чуть замедлили учащенный пульс. Когда рука Лайзы обхватила стакан, просторы кухни наполнили звуки ее перстней. Пальцы тряслись, а невольные пленники постукивали о стекло. Они смотрели друг на друга глазами-блюдцами, ухая и ахая от напористых фраз капитана Малькольма, доносившихся из душной пытальни.
Мари обернулась и увидела спину матери, подпирающую дверь на балкон. Она будто бы боялась пропустить в этот хаос свое неразумное дитя и не замечала сигаретный огонек за полотном стекла.
– Зачем? Скажи, Гарри, зачем? – злился Малькольм. – Я понимаю, Коул – дрянная голова, но ты?!
Ярл рассекал воздух руками, словно что-то рубил, его искривленные губы обнажали бешеный оскал, а глаза сверлили притихшую плоть.
Гарри молчал, потупив взгляд, да и что он мог ответить, когда вокруг были пострадавшие от их рухнувшего обмана. Герр Олсен восседал на диване около стены, скрестив пальцы под подбородком. Его Клер, его девочка была неизвестно где, и под этой маской беспомощности глазам некуда было деться. Они наливались слезами, не веря, что люди могут быть такими жестокими. Совсем по-другому выглядел Гарольд, уплетающий за обе щеки вишневый пудинг. Посматривая на страдальца по правую руку, он мерзко чавкал, ерзая на неудобных пружинах.
Мари, докурив сигарету, вновь обозрела улицу и подметила, что стало уже совсем темно. Закатное солнце ушло за горизонт, и фарфоровая кожа заледенела. Кое-где зажженные фонари осветили череду деревьев, и теней стало намного больше. Они выросли и в ее мыслях. С каждым словом Ярла проступала новая тень, с каждым молчанием горе-братьев возвращалась нервная дрожь. В пытальню снова вернулась Кэтлин со стаканом холодной воды. Ее взгляд, скользнув по кремовой стене к окну, приметил Мари, и она глубоко вздохнула.
«Чем же был этот вздох? – подумала Беатрис, заприметившая внимание напомаженной особы. – Навряд ли это осуждение. Может быть, сострадание?»
Когда заговорил Коул, внимание женщин мгновенно переключилось.
– Ты, лжешь капитан, – сказал он. – Обманываешь их всех. За ту находку, что мы доставили в Буде, ты получил большие деньги, которыми не захотел делиться.
Если бы Сара не положила свою руку на плечо Малькольму, то на щеке Коула заалел бы еще один синяк.
– Тише, тише, сынок, – сказала она. – Деньги – вот их Бог, жажда наживы не превзошла большую глупость.
– Глупость, говорите, – ухмыльнулся Коул. – Из всей команды только Фостер и Дженсен остались довольны оплатой. Предполагаю, что с ними пришлось поделиться изрядным кушем. А после убить и ограбить их дома.
– Замолчи, Коул, – отозвался Гарри. – Все твои домыслы теперь кажутся полным бредом.
Коул шевельнулся и зарычал, и общая веревка, которой они были связаны, врезалась в плечи брата.
– Я знаю, о чем говорю! – разгневанно закричал он. – Где сейчас девушки? Ответь, Малькольм! На морском дне?!
Стук по стеклу возвестил Беатрис о том, что Мари хочет войти. Она, обернувшись, дрогнула и отпрянула от двери. Руки дочери сотрясались проклятой дрожью. Мать подумала, что это от холода, и поспешила открыть ей путь. Но пристальный взгляд квочки, следившей за каждым шагом своего цыпленка, узрел что-то неладное. Помимо дрожи, что-то разгоралось в ее глазах, и с таким огнем лучше было не шутить. Когда путь открылся, Мари, словно река, хлынула в гостиную, охваченная неведомой целью. Она подбежала к Коулу зубатой тенью и заглянула в его глаза. Он еще что-то говорил, но когда их взгляды сошлись, слова угасли. Что увидел в этих глазах глупец, было неясно, может, в них промелькнула боль, а может, смертельная опасность. В одно мгновение в руке обезумевшей Мари мелькнул какой-то предмет, которым она треснула Коула по голове. Окружение вздрогнуло, когда парень завопил, как поросенок. Удар, еще один, и из рассеченной брови хлынула кровь.
– Нет! – вскричала Беатрис, кинувшись к дочери. Но прежде чем она достигла ее, подоспела Кэтлин, выплеснув воду из стакана прямо в лицо не контролирующей себя Мари.
В руках матери дочь остановилась и зарыдала. Она разжала кисть, и на пол упала окровавленная пепельница. Все застыли в созерцании того, что случилось. Коул выл не меньше, чем Мари.
Именно тогда все приняли решение отпустить горе-похитителей восвояси, пока это не закончилось чьей-нибудь смертью. Веревка была развязана, и парни, нисколько не теряясь, рванули прочь из квартиры капитана.
После двухминутной паузы, усевшись в плотный круг прямо на полу гостиной, как вожатые в детских лагерях, они приняли особое решение.
– Все это случилось после того, как на борт «Эбигейл» попал неизвестный хищник, – заключил Малькольм. – Предположу, что последующие события связаны именно с ним, как бы это ни казалось странным и фантастичным. Есть то, что нам неведомо. В связи с этим я предлагаю проследовать по пути находки, в Осло, и, дай Бог, мы получим все ответы.
В этот момент каждый принял свое решение, так они условились. Когда пройдет ночь и настанет утро, решения будут озвучены. А теперь им оставалось только лечь спать в попытках забыться и познать хоть какой-нибудь покой.
* * *Столовая института морских исследований в Бергене вмещала в себя добротную часть персонала, ученых, практикантов, техников и в этот обеденный час утопала в лучах солнца, проникшего сквозь панорамные окна особым гостем. Стены цвета туманной розы сияли в бликах прозорливых лучей. Иногда это беспокоило ворчливую Марту Гун Хансен, что настоятельно просила директора отдать распоряжение занавесить окна. Он редко прислушивался к просьбам приезжих, но вел себя любезно и деликатно. В итоге по прошествии семи дней солнце все так же прелестно проникало в столовую, как и откровенно несносно ворчала мадам Хансен. В этот час ее не было, а значит, она не могла испортить настроение всем присутствующим.
Тридцать восемь белоснежных столов, расставленных пунктиром, были заполнены разношерстными индивидами, погружающими помещение в какофонию различных бесед.
«Словно дерево, заполненное птицами», – подумала Гретта, разместившись в эпицентре всего этого.
Иосиф пренепременно сидел напротив нее и усердно толок ложкой и без того полужидкое картофельное пюре. Когда его глазки упали на говяжью котлету, примощенную сбоку тарелки, он облизнулся, как кот, заприметивший блюдце со сливками. Неловким движением из его рук выскользнула вилка, упав на кафельный шахматный пол с пронзительным позвякиванием. На секунду гомон прекратился, все посмотрели на Иосифа, вилку на полу, утвердив его никчемность, а после вернулись к беседам.
– Ну вот, – поморщился ихтиолог, – придется идти за чистой.
– А как же правило пяти секунд? – улыбнулась Гретта.
– Ха-ха, – насупился Иосиф. – Микробиологи мне этого не простят. Вон один из них, – он обозначил направление глазами. – Только и ждет того.
Парень отодвинул стул, и скрип ножек по кафелю разлетелся предательским скулящим звуком. Окружение поморщилось и проводило его взглядами до витрин. Пока он шел, каждый в этом помещении мысленно вонзил в его спину нож, но не Гретта. Ей он казался забавным.
Блеск подсвеченных витрин искушал любого. На одной райским наваждением размещались пирожные, под ними компот, разлитый по стаканам. Чуть дальше витрины с подогревом предлагали гостям супы, гарниры, соусы, мясные яства. Женщины на раздаче смотрели на ихтиолога с усмешками, как на ребенка, взявшего пирожок, но потянувшегося еще за одним, и еще, и еще. Путь до предметов сервировки был столь увлекателен, что бежали слюнки. Запахам не было числа, они магическими силами тянули за собой до тех пор, пока глаза ихтиолога не уловили свое отражение в стопке ложек прямо перед собой.
Вернувшись за стол, он подметил что Гретта практически уже отобедала. Миниатюрная деревянная ладья с кусочками обжаренного тунца наполовину опустела, отварной рис больше не походил на малую горку. В ее руках искрился стакан с персиковым пуншем, облюбованным солнечными бликами. Она попивала из него будто бы сомелье вино и думала о чем-то своем.
Вновь повторившийся скрип стула вернул Гретту в реальность, и она улыбнулась.
– Я проявила фотографии, – шепнула Франссон. – К слову сказать, ваша проявочная довольно удобная, но в ней давно не прибирались.
– Мм, – мыкнул Иосиф. – И что, они удались?
– Да, – вдохновенно сказала Гретта. – Но, по большей части, меня интересует найденный осколок. Вот, смотри, я им вчера поранилась.
Протянутая к его лицу рука была ухоженной и манила прикоснуться, но указательный пальчик на подушечке краснел линией пореза. Иосиф поморщился от этого, его глазки забегали в попытке скрыться.
– Фу, дорогуша, – отстранился он. – Я же ем.
– Какой ты нежный, – рассмеялась девушка. – Теперь микробиологи изживут меня со свету, а не тебя, мой друг.
Она сжала пальцы в кулачок, прижав заботливо к груди. Иосиф изучающе посмотрел на нее и озвучил новые мысли, пришедшие в ветреную голову:
– Мне кажется, – сказал он, – что с распущенными волосами тебе будет лучше. А если ты начнешь подкрашивать ресницы и губы, то сразишь пол-института наповал.
– А как же вторая половина? – озадаченно улыбнулась Гретта.
– Вторая, – ответил Иосиф, – состоит из женщин, что так и посматривают на меня. Ты бы видела их лица за твоей спиной.
Гретта, поморщившись, обернулась и обозрела девушек в белых халатах, издевательски похихикивающих над ними, но ни в коем случае не питающих надежды по отношению к ее собеседнику.
– По-моему, они безнадежно скучны, мой дорогой Иосиф, – ответила она. – И не стоят твоего внимания. Но ведь речь не о них. Я говорила об осколке.
– Да, да, – чавкнул ихтиолог, расплывшись в наслаждении от вкусной пищи.
– Я собираюсь отдать его на анализ, – продолжила Гретта. – Но не здесь, а в Осло. Скоро я напишу свой отчет по изученной теме, а потом покину Берген.
Чавканье Иосифа прекратилось, он перестал жевать и взглянул с сожалением на Гретту.
– Но ты недавно приехала, – удивленно сказал он, так что кусок котлеты выпал изо рта.
– Так меня и не планировали надолго задерживать, мой друг, – ответила она. – Только на время отчета, и все. Командировочные дни заканчиваются, и я вынуждена вернуться.
– Лучше бы вместо тебя в Осло вернулась ворчливая Гун Хансен. Наверняка ее ждут пыльная кладовка и старый микроскоп.
Как только Иосиф заговорил о мадам Хансен, раздались звуки из громкоговорителей, развешанных по стенам. Вездесущее око старой мегеры выследило его, и хриплый голос возвестил:
– «Иосиф Хольмберг! Иосиф Хольмберг! Просьба незамедлительно явиться в кабинет директора! Вас ожидают мадам Гун Хансен и Верманд Ли!»
Взгляды окружающих пали на ихтиолога, подобно граду. В их прицеле он посерел и проглотил последний кусочек пищи, томящийся во рту. Недоуменный взгляд пал на Третту, словно в мольбах помочь ему.