- -
- 100%
- +
Он был зажат в когтях королевского амиса – довольно крупной птицы с голубым оперением, и первым его увидел парнишка по имени Кут, ухаживающий за почтовыми птицами в амисандах.
Амисандами называли деревянные строения, напоминающие башни, утыканные оконными проёмами и насестами для почтовых птиц. Они находились недалеко от Батура, и зачастую амисы в дневное жаркое время облепляли их крыши, дабы понежиться на солнышке. Но только свитко-носящие птицы были приучены залетать прямиком в башни, соответствующие их размерам насесты, где доставленные свитки с лёгкостью мог снять с их лап парнишка Кут. Он, веснушчато-рыжий и кудрявый, считал себя чуть ли не главным почтовиком в этих амисандах.
По-детски смешной и забавный, Кут тут же снял с когтей амиса свиток гуту и погладил взволнованную птицу. Её волнение было ему понятным, ведь со стороны острова Сицил приближался грохочущий шторм. И птица чудом успела принести это послание, не попав в завихрения ветра.
Насыпав ей щепотку тифилии, он тут же устремился по винтовой лестнице вниз, подгоняемый неуёмной жаждой служения. Ведь в его обязанности входило не только ухаживание за амисами, но и доставка королевских писем в Батур.
Выбежав из башни, он обнаружил, что солнце уже затянулось чёрными тучами, а напор ветра усилился. Это говорило лишь о том, что скоро прольётся дождь.
С крыши башни вспорхнувшие амисы, издавая протяжные глубокие звуки, залетали в амисанды, на свои насесты, чувствуя холодное приближение штормового монстра. И это было восхитительно красиво – наблюдать за их голубыми крыльями на фоне грохочущего чёрного неба.
Кут, недолго любуясь на своих питомцев, рванул со всех ног к замковой площади, пробегая между домов и улиц, толкотни суетящихся кэрунских торговцев, убирающих свои пёстрые прилавки перед дождём.
Все те, кто завидел в его руках красный свиток, пропускали мальца, потому что знали о значимости доставленного им письма. И уже через минуту-другую, остановившись возле громадных врат Батура, он голосисто окликнул замковую стражу. Стража, облачённая в металлические доспехи, узнав в мальце почтовика, пропустила его в замковые просторы, окаменев в привычной стойке у парадных ворот.
Внутреннее убранство Батура не было столь роскошным или вычурным, как предполагалось многими. Его стены были щербатыми и не вполне ровными. Широкие коридоры с расстеленными на них красными коврами могли бы вместить в себя всю кэрунскую общность разом, но они были безлюдными. Огонь в лампадах подсвечивал всё кругом, но в освещении просторов замка также участвовали оконные проёмы, впускающие в сонную темноту солнечный свет. Всё пространство твердыни от основания до крыши делилось на коридоры, комнаты и залы, которых было большое множество. Но большая часть комнат была необитаема. Поговаривали, что Вессанэсс хотела использовать их для защиты народа от карателей, но совет отверг её предложение, ибо поработители жаждали крови и должны были её получить. Но, так или иначе, во многих комнатах жили семьи членов совета, их многочисленные дети, жёны, жёны их детей и любовницы. И с этим нужно было смириться даже Вессанэсс, которая в глазах народа казалась непогрешимой.
На верхних этажах замка, в центральной, обширной башне жили повзрослевшие ученики и последователи общины Кэра-бата, выбранные Армахилом для наивысшей цели. Они занимались садом под крышей Батура и заботились о священном красном древе. Хотя от стоящих там стонов порой казалось, что они занимались бог весть чем. Собственно, в центре оранжерейного сада и восседал совет Салкса, за каменным столом, на глади которого была высечена подробная карта обитаемых земель. В этот зал, называемый Кирвендэлом, из довольно больших оконных проёмов, опоясывающих его по окружности, падал световым потоком солнечный свет. Но когда солнца не было, он освещался гигантской лампадой, зажжённой тысячей свечей и подвешенной прямо над головами восседающих.
Покои Вессанэсс находились чуть ниже Кирвендэла и, в отличие от всего замкового убранства, выглядели вполне обжитыми. Деревянная массивная кровать, украшенная искусной резьбой и белой кожей глубоководных китов, стояла у дальней каменной стены. Напротив неё, в десяти шагах, во всю стену располагался оконный проём, ведущий на открытый цветочный балкон. Именно с этого балкона открывался прекрасный вид на весь Иссандрил. Именно этот балкон частенько использовался и для коронации наследниц, как было и с ней. Жаль вот только, что её мать-королева не дожила до этих дней, однако комната хранила запах её духов, наверняка пропитавший и стены, и картины. Это было понятно, ведь здесь она и жила. Когда же шторм настигнет Салкс, оконные проёмы в замке придётся закрыть ставнями, и материнский запах станет ещё более заметным.
Вессанэсс не любила духоту залов и комнат, и потому в её покоях всегда было ветрено и прохладно. Шесть лампад, развешанных по стенам, зажигались только в вечерние часы и освещали всё вокруг, кроме поросших тенями углов. В одном из них можно было увидеть отполированный до зеркальной поверхности металлический диск в полный её рост, закреплённый в резных изгибах деревянной подставки. В нём она часто ловила своё удручённое отражение.
Три шкафа, сделанные из бордовой, чрезмерно упругой древесины дерева шырис, вмещали в себя все королевские наряды. Их местом служила небольшая комнатка, уходящая ответвлением через арку в правой стене. Эти наряды, различных цветов и фактур, надевались королевой в соответствии с днями недели и символизировали её педантичную власть. На каменном полу, чешуя к чешуе, лежал особенный ковёр из кожи глубоководного верзя[54]. Этот ковёр зеленоватого цвета был подарком амийского торговца Гурдобана, что, к слову сказать, любил побеседовать с Вессанэсс за чашечкой травяного отвара. Наверняка просторы Катиса уже утонули в свирепствующей мокрой черноте, о том свидетельствовала осевшая влага на жёлтом пергаменте.
Неокрепшей детской рукой почтовик отдал свиток в руки одной из королевских служанок, Дофии, что в окружении фрейлин госпожи смотрелась высохшим черносливом. Она в одну секунду оглядела пышнотелых девушек, струящихся чистотой и праведностью, выполняя свой ежедневный надзорный обход. Они все как одна были облачены в белые плотные платья, нисколько не выставляющие напоказ их женственные формы. Но госпожи среди них не было, и это её не удивляло. Девушки могли лишь изредка забавлять госпожу своей начитанностью, и только тогда, когда она желала их общества. А посему Дофия, по королевской воле, принесла фрейлинам новую порцию художественных книг, пересказ которых порадовал бы королеву, и, проверив ночные горшки под множеством спальных лож, удалилась прочь, закрыв за собою дверь. Мальчонка увязался за ней, словно в ожидании почётной награды, и как бы она ни старалась прогнать наглеца, он не уходил. Королева, как всегда, в одиночестве, находилась в спальных покоях, всматриваясь в портрет своей погибшей дочери, и Дофия могла поклясться, что, стоя за дверью, слышала её плач. Она, постучав, окликнула госпожу, тихонько и ласково, как когда-то, до сумасшествия, её мать. И Вессанэсс, вытерев платком слёзы, разрешила ей войти. Хватило и минуты, чтобы королевский взгляд узнал свиток гуту и почтовика, маленьким котенком застывшего у двери. Королева приняла его, как и подобало её персоне, со статью, вздымающей тонкий подбородок, и попросила служанку отблагодарить парнишку сладостями Салкских прилавков. Та, ещё раз поклонившись своей госпоже, удалилась с мальцом прочь, на кухню, где наградой почтовику стали горсть пряных конфет из вазы и нечаянный хлопок по загривку. Это возымело успех, и Кут со всех ног бросился прочь из замка, дальше нести свой сладкий пост.
Собрать совет было делом сорока минут, к тому же староста Мирдо был неподалёку, в обители одной, недавно созданной эмпиером, семьи фермеров, продающих ему дисову траву. Он, как и все члены совета, незамедлительно откликнулся на зов госпожи. Кого-то пришлось разбудить, кого-то оторвать от лобзаний любовницы, но, так или иначе, все шесть членов совета, возглавляемые королевой, заняв свои места вокруг каменного стола, были готовы слушать и непременно говорить.
Вессанэсс, наследница по праву и положению в народе, сидела во главе стола, на месте, напоминающем деревянный небольшой трон. По левую руку от неё располагалась взъерошенная от прерванного сна Бирвингия, чья копна каштановых волос, напоминающих птичье гнездо, торчала во все стороны. Но это нисколько не смущало паттапу, вытирающую испарину с морщинистого лба.
По правую руку от госпожи восседал молодой эмпиер Вильвин, ёрзающий седалищем на деревянном стуле, что сводилось, впрочем, к его обычному поведению, ведь, по слухам замковых слуг, распускающих их между собой, он страдал болезненным геморроем. Его красный камзол, оголяющий ворот шеи до ключицы, делал его вид чрезмерно раскрепощённым либо жаждущим заполучить чьё-то внимание. Рядом с ним, со скрытым неудовольствием, расположился рихт Гарпин Сайленский, иначе как можно было объяснить его неуёмные постукивания каменной глади стола костяшками огрубевших пальцев. Напротив Гарпина, возле Бирвингии, уселся немощный Армахил, попросивший у своих учеников, грудящихся за его спиной, принести стул для Хилеса. Те с неохотой исполнили его просьбу, а затем удалились друг за дружкой прочь. Под боком Хилеса копошилась в бумагах, выложенных из кожаной сумки, мэйса Ферта Гиз, явно приготовившая смету нужд своей общины для подписания их королевой. Напротив же Вессанэсс, по другую сторону стола, расположился рихт Фитбутский, поприветствовавший наследницу кивком плешивой головы, уж у него были новости поважнее островной статистики.
Королева, достав пергаментный свиток из кармана тёмно-зелёного камзола, вручила его Вильвину, попросив незамедлительно зачитать. Он принял его с особой аккуратностью, будто трофейный клинок, и, положив на стол, сорвал восковую амийскую печать. Это свидетельствовало о том, что последним местом его пребывания был близлежащий Катис. Плотная бумага прохрустела, когда эмпиер развернул её на столе. Под жаждущими взглядами это казалось не обычным делом, и всё же парень не спешил. Он, слегка помассировав пальцами щетинистое горло, распрямился и, развернув свиток письменами к себе, заулыбался.
– Итак, господа, – вымолвил он и, нагнетая интригу, на пять секунд замолчал. – Катис, тридцать тысяч пятьсот семян. Битуан, сорок тысяч двести. Сэйланж, собрал установленную норму в пятьдесят тысяч семян, – все удивились урпийскому трудолюбию. – Гатуил, тридцать тысяч. Аския, сорок тысяч сто пятьдесят.
Взгляды членов совета были устремлены на каменный стол, где в очерченном рельефе камня остров Салкс смотрелся размашисто и велико. Но эти взгляды были удручёнными и раздосадованными. А Вильвин продолжал.
– Апакин, пятьдесят тысяч семян. Мэмис, сорок тысяч двадцать пять. Бульто, тридцать тысяч девятьсот. Иргейн, пятьдесят тысяч ровно. Сицил, девяноста тысяч семян! – пошутил он и отвёл взгляд от свитка.
Сероватая бледность Бирвингии опалила его своим презрением.
– Шутить будешь в лапах карателя, – произнесла она сквозь зубы, сложив на столе свои опухшие персты.
Вильвин, посмотрев на неё с пренебрежением, огрызнулся.
– Тебе сложнее будет от него убежать.
– Хватит! – остановила их Вессанэсс. – Оставьте свои склоки за дверьми этого зала. А здесь я хотела бы узнать у рихта Фитбутского наш результат.
Мирдо, подняв на неё соболезнующий взгляд, вздохнул.
– С того момента, когда я покинул Батур в прошлый раз, с Гурдобаном, – напомнил он, – наши показатели выросли ненамного.
– Не тяни, старик, – поторопил его Эбус.
– Двадцать тысяч восемьсот, – выдавил Мирдо, не обращая внимания на раздражённого Гарпина.
Бирвингия, закипев от злости, прикрыла дряхлой рукой рот.
– И это называется работой! – возмутилась она. – Мои фермеры не покладая рук кормят вас! – она уставилась на Мирдо. – Поят вас самой лучшей медовухой! А в итоге!? Ты, старик, швыряешь нам эти показатели, как кости псам.
– Не нужно, – попыталась её остановить Вессанэсс.
– Но госпожа! – продолжила Бирвингия. – В прошлый раз показатели по сбору Эку Вэй были намного больше! Мирдо распустил их! Распустил колонию! И они расслабились! А теперь я должна переживать за детей Салкса?
Ферта Гиз рассмеялась.
– Все знают, что ты их ненавидишь. Я имею в виду детей, – произнесла мэйса. – Они же называют тебя паттапой – черепахой.
– Возмутительно! – рявкнула Бирвингия. – Уберите её из совета! Она ведь отвечает всего лишь за прибрежные баржи!
– Хватит! – возгласил рихт Сайленский. – С таким советом врагов не надо! Время ещё есть, не так ли, Мирдо? – он коснулся руки старика.
– Да, есть, – ответил Мирдо. – Но у нас проблемы. Серьёзные проблемы.
Армахи́л, словно проснувшись ото сна, круглыми глазами уставился на рихта Фитбутского.
– Проблемы? – покривил дряхлыми губами, но Хилес, заботливо положив руку на бессильные старческие персты, успокоил его.
– Мы собрали всё это с четырёх гротов, – продолжил Мирдо. – Нижние гроты, пятый, шестой и седьмой, пусты. На корнях нет семян.
– Не выспели? – проскулил Вильвин.
– Быть может, вы забыли запечатать гроты? – поинтересовалась мэйса Ги́з. – После прошлого сбора. Ведь всем известно, что для вызревания семян на корнях необходим полный покой.
– Мы закрыли их, как и всегда, – посетовал Мирдо. – Возможно, причины кроются в том, что деревьев стало больше.
Вессанэсс, прикоснувшись дрогнувшими пальчиками к вискам, попыталась усмирить подступившую головную боль.
– Ты думаешь, что деревьям не хватает питания? – спросила она, не поднимая взгляда от полированной глади стола.
– Возможно, – ответил Мирдо. – Но не всё потеряно. Мы спустимся ниже, в те гроты, что затоплены водой.
– Это опасно, – оборвала его Вессанэсс. – Рисковать кэрунами мне не хочется.
– Мы и так ими рискуем, – подметила Ферта Гиз. – Так или иначе, не уложимся в срок, и Рэхо не простит нам этого. Сколько жизней унесут карательные дни? Сколько? Только ответьте!
– Запустим всех в Батур, – дрогнула Вессанэсс, уставившись на рихта Сайленского.
– Замок не может всех вместить, а уж прокормить тем более, – ответил ей Гарпин. – Да и это озлобит карателей ещё больше.
– Точно! – добавил Армахил. – Я не могу рисковать своими мальчиками, их духовное воспитание в самом расцвете.
Хилес, бросив на него милейший взгляд, погладил его руку.
Вессанэсс, осмотрев всех за столом тяжёлым, удручённым взглядом, попыталась увидеть хоть в ком-то благоразумие или же услышать нужное ей предложение, но в этот момент все оказались немы.
– Тогда я даю добро на затопленные гроты! – подтвердила она. – Хоть бы там было то, что нам нужно.
– Там есть, что нам нужно, – заключил Мирдо. – Под водой они светятся тысячей огней.
– Вот и отлично, – равнодушно произнесла мэйса Гиз и добавила: – Моей общине нужна прочная древесина, предпочтительно дерево шырис, на латание барж, – улыбнулась она. – Подпишете, госпожа? Вот здесь, – в её руках был лист бумаги с алеющим перечнем прибрежных нужд. – И желательно до конца тридцатой ночи.
– У вас утечка? – осведомилась Вессанэсс.
– Да, – кивнула мэйса Гиз. – Шторма дырявят не только ваши корабли, госпожа, но и мои баржи.
– Давайте бумаги, – опечалилась Вессанэсс.
И белокурая Ферта Гиз, прищурив глаза не то от умиления, не то от подступившей зевоты, протянула их ей.
Затем Вильвин каллиграфическим почерком вписал в свиток гуту статистику сбора острова Салкс и, раздув щёки, подул на ещё свежие посеревшие чернила.
– Что же, – ответил он, – можно посылать нашу почту.
– После шторма, – сказала Вессанэсс.
На том собрание совета закончилось. Теперь всем оставалось только одно – готовиться к предстоящему шторму, посылая слуг закрывать ставни Батурских стен. Закрывать свои спальни, за дверьми в которых рождались новые секреты, скользкие и противные тайны.
Глава 8. Яд
В лесах Кро́бо острова Сици́л шторм был практически не ощутим. Могущественные алые кроны деревьев шырис щитами противостояли сильному ветру, скреплённому дождём, и не пропускали его в свои заповедные земли. Под ними многочисленным семейством обитали лиловые полнощёкие обезьяны туру, что лакомились склизкими червями, вылезающими из земли от перенасыщения её влагой. Именно по бордовым стволам деревьев шырис небесная вода и стекала потоками к корявым, вздыбленным корням, где и трапезничали полнощёкие туру. Эти обезьяны ели практически всё, кроме красных плодов деревьев Эку, что находились в центральной части острова, ближе к поселению зирданцев, увенчанному глубокими пещерами. А своим домом туру считали, несомненно, лес Кробо, что в обилии зелёных трав выглядел поистине чудесно и волшебно.
Помимо лиловых обезьян, в лесу обитало большое множество невеликих птичек как разных окрасок, так и разных семейств. Они так же лакомились червями в этот час, как и лиловые туру, устроив в лесу, в пересвистах, стозвучный гомон, заполняющий собой всю осязаемую ширь этих просторов. Именно в этом лесу любили уединяться ненасытные любовники острова Сицил. А в этот час именно здесь неспешно прогуливались, утопая в заговорщической беседе, Пестов сын Билту и отступница Савистин.
Она была облачена в чёрную мантию с капюшоном до пят, а он, как всегда, обошёлся без одежды, стесняющей движения.
Вокруг них, кроме животного мира, не было никого, да и гомон стоял такой, что вряд ли кто-нибудь мог их подслушать.
Савистин, неся перед собой зажжённый огнём светильник, напоминающий стеклянный куб, шла первой, а Билту, возвышающийся великаном над ней, позади. Их вела протоптанная тропа, уходящая в глубь леса, туда, где находился паучий ареал, туда, где даже гомон пернатых затихал.
– Я получила послание с Салкса о местонахождении девушки, – произнесла Савистин. – Она в камере для особо опасных заключённых, под крышей Гастэрота, в той самой, где ты нашёл меня. Помнишь?
Билту, положив свою большую руку на её плечико, словно предлагая ей остановиться, незатейливо агакнул. Но Савистин было недостаточно такого краткого ответа. Она, сняв капюшон, повернулась к нему и, задрав голову, переспросила:
– Это очень важно. Ты помнишь?
Нервная дрожь проскользнула по её мраморному лицу, округлив глаза с особой, зловещей выразительностью.
– Конечно, я помню, – ответил Билту. – Я сам вызволил тебя оттуда.
Они стояли тёмными фигурами в лесу, подсвеченные лишь тусклым ночным светильником, и, казалось, были готовы насладиться друг другом, если бы свет не падал на их лица, озирающиеся по сторонам, и не говорил совсем об обратном.
– Этому доносчику с Салкса можно доверять? – осведомился Билту.
На что Савистин, облизнув обветренные губы, ответила:
– Как мне. Ей можно доверять, как мне. Иначе она не стала бы рисковать, посылая ко мне в шторм почтового амиса.
– Там больше нет твоей власти, – подметил Билту, – и всё, что предпринимается на Салксе, может оказаться западнёй для тебя.
Савистин, фыркнув, отвернулась от зирданца, повысив голос:
– Не говори больше мне об этом! Я и без того знаю, что потеряла всё! Но мой доносчик не подведёт меня! Жизнью клянусь!
На её шее подёргивалась от нервных переживаний кожа, а Билту был, как удав, спокоен.
– Ну и как же нам подобраться к Гастэроту, когда они, изучив допущенную ошибку, усилили стражу каменной тюрьмы?
– Очень просто, – ответила Савистин, вновь повернувшись к уравновешенному самоконтролем любовнику. – В этом нам поможет обрушившийся на Са́лкс шторм. Только в эти дни, когда погода будет бушевать, Гастэрот останется без должного присмотра. Так было всегда, так и будет сейчас. А значит, именно в эти дни мы навестим мою дорогую Вессанэсс и заберём то, что причитается мне по праву крови.
Билту рассмеялся, встав перед своей избранницей на колено.
– Ни один корабль не подплывёт в шторм и на один архин к острову. Крушение, вот что ждёт нас.
Савистин помотала головой, давая понять, что корабль и не входил в её план.
– Я не глупая, Билту, я и об этом подумала. Видишь ли, в этот сезон Салкс примечателен тем, что является местом гнездования океанских паттап. Эти гигантские черепахи мигрируют с незнакомых нам мест стаями, и путь их миграции протекает в трёх архинах от Сицила. Им шторм никогда не был помехой, а песчаные пляжи южного Салкса всегда приманивали их. Именно на их панцирных спинах мы доберёмся до Салкса, именно на их спинах мы и покинем Салкс. Надеюсь, ты умеешь задерживать дыхание?
Билту рассмеялся ещё громче, оскорбив этим свою возлюбленную, что смотрела на него ненавидящими глазами.
– Туда мы, может, и доберёмся, – закатился он, – а обратно что, будем ждать, когда они закончат на Салксе свои черепашьи дела?
– Не глупи, зирданец, – прошипела Савистин. – Для того, чтобы паттапам отложить яйца в песок, достаточно тридцати минут. А после они уплывают тем же маршрутом в океан. И весь этот нескончаемый черепаший поток от острова к острову будет длиться до ночи Рэхо, ночи подношения.
– Откуда ты всё это знаешь? – спросил Билту.
– Жизнь королевских особ и их наследников бывает довольно скучной, мой дорогой Билту, и мы часто занимаем себя наблюдением за животным миром. Именно так я приметила и тебя когда-то, в тот день, когда вы попытались ограбить наш остров.
Билту, почесав бровь, призадумался обо всём, что сказала ему Савистин. Он не знал о миграции черепах совсем ничего, так как его народ, снабдив берега Сицила ловушками, был словно отгорожен от всего. Черепахи никогда и не предпринимали попыток отложить яйца на Сициле. Но всё же у него назрела парочка вопросов, касающихся безопасности их плана.
– И что же, этих черепах не едят подводные твари? – спросил он, взглянув на Савистин недоумённо.
– Вот именно, – ответила она. – Не едят. Их панцирь не проломить даже самыми мощными и острыми зубами. Они их вообще не трогают. Лишь проплывают мимо и тут же уплывают прочь.
– Всё же интересуются, – подметил Билту.
– Я выбрала тебя, зирданец, потому что ты не трус. И если твоя женщина не боится отправиться в путь, так будь же и ты смел.
Сависти́н, положив ладони на щеки Билту, поцеловала его в нос.
– Пожалуйста, помоги мне. И мы завоюем этот мир.
Билту, шмыгнув носом, обнял её за талию, немного опасаясь мыслей, возникающих в голове его возлюбленной Савистин.
– Даже если я соглашусь на это рискованное дело, ты останешься здесь. Ведь ты всё, что у меня есть.
Она поймала в его крупных глазах своё отражение и поняла, насколько глубоко засела в его большом сердце.
– Не выйдет, любимый, – прошептала едва слышно Савистин. – Тотемы не пропустят тебя, – она отвела смиренный взгляд в сторону. – В прошлый раз нам помогла Калин, заговорив их, в этот раз я усмирю их пыл. А значит, мы вместе, вместе и до конца.
Билту, насупившись, вздохнул полной грудью.
– Как же нам добраться до пути миграции черепах, не вызвав подозрение у моих собратьев? Да к тому же где мы будем прятать пленницу? – обеспокоился он.
– Уж точно не на Сициле, – ответила Савистин. – Мне нужно будет попасть на Сэйланж, – она, вздёрнув подбородок, встала перед Билту, как владычица одиннадцати земель. – У меня там свой человек. И в этом нам поможет твоя пылающая страстью Альфента.
Билту, чуть отстранившись от своей избранницы, поперхнулся от услышанного, а Савистин всё продолжала говорить:
– Она ловко управляется с мужчинами, теми, что из числа её команды тугодумов.
– Порвулами, – добавил к её рассуждениям зирданец.
– А, вот как вы их называете, – улыбнулась она. – Неважно, главное, чтобы сабитка[55] согласилась услужить нам. И на своём китобое подвезти до черепашьего потока, а после подобрать, когда мы покинем Салкс.
– Альфента ничего не будет делать за просто так, – сказал Билту, титаном привстав с мощных колен.
– Так возлежи с ней на ложе, – будто между прочим, обронила Савистин. – Она же этого хочет. Пусть побудет в твоей власти.
Билту удивился её предложению вступить в связь с другой женщиной, но промолчал. Он знал, что статус Альфенты, статус воина, капитана корабля и сильного лидера, гарантирует им анонимность. Что ни один из членов её команды даже и рта не посмеет открыть, чтобы выдать их. А ещё он знал, что покидать остров Сицил надолго ему нельзя, потому что зирд Пест, его отец, не простит ему этого. Должность надсмотрщика по добыче семян Эку связывала его по рукам и ногам, и он не мог с этим ничего поделать. Но Савистин решила и этот вопрос.
– Ты, конечно же, понимаешь, Билту, что на Сэйланж с пленницей должна отправиться я одна. Тебе же нужно остаться на Сициле. Ведь наши планы не ограничиваются похищением короны. Ты должен найти путь до Пестирия, найти зирда и наконец занять его трон.