- -
- 100%
- +
Только почти у дома обнаружил, что сжимаю в кулаке церковную свечку, уже подтаявшую от жара моей ладони. Надо было, наверное, в церкви поставить, но возвращаться я не стал. Струсил. Сунул согнутую напополам свечу в карман джинсов.
За ужином отец мельком взглянул на Алину и вдруг замер, прищурившись. Увидел, увидел эти ужасные горизонтальные зрачки!
– Ну-ка, что это у тебя с глазами? Линзы?
В его голосе послышались нехорошие нотки. Таких изменений во внешности он категорически не одобрял.
Алина моргнула, и отец сразу подобрел лицом:
– А, все в порядке. Показалось…
Ничего тебе не показалось! Но я промолчал. Как обычно, промолчал. И мама тоже.
И в этот момент большая отцовская кружка раскололась ровно напополам. Отец как раз подносил ее ко рту, поэтому горячий чай плеснул ему прямо на белоснежную майку. Он вскочил, громко ругаясь, уронил телефон в тарелку с едой. К нему бросилась мама с полотенцем, пытаясь одновременно промочить расплывающееся на майке чайное пятно, стряхнуть с отца осколки и выяснить, не обжегся и не поранился ли он. Отец сдирал с себя майку и отталкивал мешающую ему выбраться из-за стола маму.
Все это было громко, бестолково, и совсем не смешно. Всем, кроме Палашки.
Опять проснулся из-за чужого шарканья. Открыл глаза и вздрогнул от неожиданности, когда увидел Алину прямо перед своей кроватью. Шаги-то были опять в коридоре!
– Алина, ты чего? – шепотом спросил я.
Сестра молчала. Постепенно мои глаза привыкли к темноте, и я смог увидеть, что сестра просто стоит надо мной и улыбается. Мне стало одновременно неловко и тревожно. Сел на кровати, но сестра вообще не двинулась с места. Стояла и смотрела.
– Чего? Иди спать!
Алина качнулась ко мне:
– А вот не могу, а вот не могу удержаться, а вот, а вот! Йой, ёшки-ёшки-ёшки-йо-о-о-ой! Йо-о-о-ой! О-о-о-ой!
Из горла Алины вырвался утробный вой, то выше тональностью, то ниже. Я не сразу сообразил, что уже слышал нечто подобное в одной документалке про шаманов. И опять этот звук, будто жужжит большая навозная муха или трансформаторная будка:
– Бз-з-з! Бз-з-з-з!
Первый раз я подумал, что спать в проходной комнате – это не только неудобно, но и небезопасно. Лучше быть начеку за плотно закрытой дверью. По идее, мне надо было вскочить и включить свет. Постучать к родителям, позвать их. Вместо этого, словно загипнотизированный, я сидел на кровати и смотрел, как с сестрой происходит что-то ненормальное. Может быть, это всего лишь сон?
Алина между тем начала исполнять какой-то странный танец, что ли, ломаный, дерганый, непонятный и, по ощущениям, почему-то отталкивающий. Ее будто ломало, толкало изнутри. Это и есть эпилептический припадок? И что мне делать?
– Бз-з-з! Бз-з-з-з!
У меня как будто что-то с глазами случилось: под это электрическое жужжание Алинина фигура в белой ночнушке начала вибрировать, то четко, то неясно проступая в темноте, словно изображение на экране, которое транслировалось с помехами. Особенно пугающе выглядело покрытое рябью статических помех лицо, на котором поочередно сменялись знакомые Алинины черты и отвратительная, искаженная злобой рожа неизвестной старухи.
И она наступала, наступала на меня…
Наконец очнувшись, я нащупал телефон, почти не глядя включил фонарик и быстро направил его луч прямо сестре в лицо.
Алину сразу будто водой окатили. Она отшатнулась, уворачиваясь от света, как если бы я кинул в нее чем-нибудь, пришла в себя – это было понятно по ставшему осмысленным выражению лица, – дико взглянула на меня и стремительно ушла в свою комнату. И все это молча. Как и не было ничего.
Хотя вроде ничего ужасного не случилось, уснуть я не мог. Лежал и тупо пялился в потолок. Может быть, это был сон, очень реалистичный сон, а теперь я проснулся и не могу заснуть?
С одной стороны, не особо и страшно. В конце концов, мы у себя дома, и это моя родная сестра. А все же как-то неприятно, не по себе. Неосознаваемая до конца опасность.
Вон люди живут с ужасными родственниками-алкоголиками и не жалуются, и будто это в порядке вещей. А у меня сестра в школу ходит, с подружками встречается, и никто ничего не замечает. Наверное, надо тревогу бить, когда она не с пением, а с ножом на нас начнет кидаться. Я так думаю.
После этой вполне себе здравой мысли я, совершенно проснувшийся, подорвался на кухню и, стараясь не шуметь, спрятал в верхний шкафчик набор ножей, которые у нас всегда стояли рядом с плитой, на самом виду.
Проходя мимо закрытой двери Алининой комнаты, я притормозил и прислушался. За дверью царила тишина. Утром мне от мамы крепко попало за пропавшие ножи. Ну и что, лучше так. Я решил на ночь их прятать, а потом ставить на место.
За завтраком, когда за столом, как обычно, остались только мы с мамой, я как бы между прочим поинтересовался:
– Мам, ты слышала что-нибудь ночью?
– Пение какое-то? Да. Но отец спал, и я решила не вставать. Что поделать, это один из минусов квартиры на первом этаже.
По крайней мере, это не мои галлюцинации, все произошло на самом деле. Хотя вообще-то лучше бы галлюцинации… А еще лучше – очень реалистичный кошмар.
Мама внимательно посмотрела на меня:
– Согласна, очень неприятное пение, тревожащее какое-то. А тебе оно мешало, да?
Я не стал отвечать, неопределенно мотнув головой. Чего с ней обсуждать?
Я давно копил деньги, которые мне периодически дарили родители или родственники, на что-нибудь очень крутое, только каждый раз в последний момент передумывал покупать. Ну, вдруг мне захочется что-то еще более нужное и навороченное или модернизированное, а деньги уже потрачены. Будет дико обидно.
И вот я купил налобный туристический фонарь, чтобы не возиться с телефоном. Совсем недешевая штука и совершенно не то, на что я мечтал потратить свой капитал. Но я абсолютно ни о чем не жалел и даже не раздумывал.
Отец сразу просек фишку, моментально заметил, когда я перед сном положил фонарь рядом с подушкой. Вот с ним всегда так: вроде бы ничего не замечает, максимально отстранен, но на самом деле все, что ему интересно и нужно, мимо него не пройдет. Отец заинтересованно повертел в руках мой фонарик, пощелкал кнопками, одобрительно хмыкнул и вдруг сказал спокойно:
– Ты, я вижу, никак сталкером решил заделаться? Чтобы этого даже в мыслях не было, понял меня? Никаких заброшек, никаких канализаций.
Не зря я внутренне напрягся, когда он фонарик увидел. Понятно, что недешевая вещь, для обычного баловства, «чтобы было», не подходящая.
– Вовсе я не собирался…
Можно было и не оправдываться.
– Ага.
Отец положил фонарик ровно на то же место, откуда взял, и внимательно посмотрел на меня:
– Узнаю, репрессии применю. Ты у матери – один сын, помни.
Это типа шуточка такая.
– Да помню я, помню.
Помню, что я важен не своими личностными качествами, а тем, что единственный сын у родителей. Мальчик. Пацан. Мужик будущий. Ну, казалось бы, раз так – чего требовать еще? Нет, тут был подвох. Я постоянно оказывался им что-то должен именно потому, что мальчик.
Нести ответственность, делать или, наоборот, не делать. Мне якобы доверяли, но немедленно перепроверяли при первом же удобном случае. Правда, Алине тоже предъявляли нехилый такой список из «должна – не должна». Возможно, даже более обидный, потому что отец заранее был убежден в недостатке ума как у женщин, так и у девочек. Когда я был совсем мелкий, мне такое положение вещей даже льстило. Теперь – совсем нет.
Отец часто доводил и маму, и сестру до слез, искренне не понимая, а что такого. И все же при этом отец – хороший человек. Мы ведь не все знаем о том, как ему от деда доставалось… Мама говорит: он просто по-другому не знает как.
Поэтому Алина, например, своими проблемами делилась только с мамой и иногда со мной, но не с отцом. Один раз начала что-то такое рассказывать, а он, по ее словам, очень сильно запереживал. Побледнел, чуть ли руки не затряслись. Алина даже за него испугалась, соврала тут же, что ничего страшного, что он не так понял. А отец все правильно понял, но он же должен быть самым сильным, самым стойким, самым смелым. Иначе какой же он отец, какой же мужчина… Вот он и высмеивает наши страхи, чтобы самому им не поддаться.
Как-то папин знакомый высказал мысль, показавшуюся мне вполне здравой:
– Лучше быть живым и здоровым трусом, чем мертвым и покалеченным смельчаком.
Папа кивал-кивал, будто бы соглашаясь, а потом выдал со своей ехидной усмешечкой:
– Правильно, настоящий мужик должен трястись в первую очередь за свою шкурку, а все остальное – побоку.
И подмигнул мне, и я тоже в ответ подмигнул, будто бы соглашаясь.
А на самом деле струсил сказать правду, что уже которую неделю сижу дома, потому что не могу себя защитить. Отморозок из дворовой компании соседнего дома выбил одному парню, знакомому моему, передний зуб и так приложил, что к зубу добавилось сотрясение мозга. Докопался на пустом месте, когда тот просто мимо проходил, и вдобавок избил, поскольку ему показалось, что жертва начала возникать. Я вполне мог оказаться на месте пострадавшего, просто потому что живу рядом, потому что не из их компании, да еще свидетелем этого избиения стал. «Че пялишься, тоже получить захотел, как твой дружочек? Я тебя запомнил!» Я развернулся и ушел. Противостоять и защищаться бессмысленно, я бы в любом случае проиграл, и к унижению моральному, которое еще можно пережить, добавилось бы унижение физическое. Да, лучше пересидеть дома, пока меня еще «помнят».
Поэтому я торчал в квартире, полностью погрузившись в драки виртуальные. Там не страшно было проигрывать, а стать героем легко, что очень поднимает самооценку.
Нет, лучше быть трусом, только не стоит трепаться об этом направо-налево. Особенно – не говорить отцу.
Глава шестая
Пострадавший от Палашки доктор все-таки успел назначить Алине дополнительные исследования. Наверное, поэтому проклятая икотка и ликвидировала его из нашей жизни. Отнесся бы формально, ничего с ним не случилось бы плохого.
К сожалению, нечистая сила через обычные лабораторные анализы не определяется. Компьютерная томограмма головного мозга, анализы крови – все у Алины оказалось в порядке, без отклонений. Диспансеризацию она прошла бы совершенно спокойно с вердиктом «абсолютно здорова».
Маму это расстроило. Она рассказала, что во время приема спросила у врача, нет ли таблеток, чтобы все сразу прошло. А он ей ответил, что таблеток от глупости еще не придумали.
Я на это промолчал. С одной стороны, маму можно понять, врач ответил довольно грубо. Но, с другой стороны, задай этот вопрос я или Алина, мама первая высмеяла бы нас и еще неоднократно рассказывала бы как забавную шутку на семейных сборищах.
– Почему ты хочешь доказать, что Алина – ненормальная?
– Да что ты говоришь такое?! Я просто хочу определенности.
Не хотел бы я такой определенности для своей сестры.
– И что мне теперь делать?
Мама беспомощно смотрела на меня. Я сначала даже не сообразил, что она ждет прямого указания. От меня.
Потому что отца нет, а я всегда как бы оставался за него. Честно говоря, никогда не думал, что эти отцовы указания что-то значат. Говорилось ведь только для того, чтобы очередной раз указать маме ее место и сделать меня союзником. И раньше мама как-то без моих советов и указаний самостоятельно справлялась. Но вот теперь она и вправду ждала, чтобы я придумал, как нам всем быть.
Собственно, она ведь всегда так поступала. Когда ей что-то нужно было, – что бы там отец ни говорил, – в итоге все делали по-маминому. А если ответственность брать на себя не хотелось или было неудобно, мама сразу показывала, что в семье у нас главный – отец. А когда его нет, главным становлюсь как бы я.
Опять я. Почему не Алина?! Она же старшая!
Ах да…
– Может, я не знаю… Священника вызвать?
– Ты что?! – неожиданно всполошилась мама. – Как ты себе это представляешь, Егор?
– А что такого-то? Алина сама с самого начала предложила.
– Не предложила, не передергивай! Мы когда к врачу ходили, об этом хотя бы никто не знал. И все равно я на всякий случай для всех приготовила объяснение: нервничает из-за экзаменов, плохо спит. Это не стыдно. Невролог – не психиатр. И мы в поликлинике были, а не в психушке. А если к нам священник придет, все соседи будут нос совать, спрашивать: зачем, что у вас? И что я им скажу? А если отец узнает? Он и тогда-то разозлился. Он вообще категорически против всяких попов, ты же знаешь. Нет, надо что-то другое.
– Ну и скажем, что Алина пригласила. Ей отец ничего не сделает. Ну покричит, покричит и перестанет.
Я искренне не понимал, что такого ужасного в приглашении священника. Ну как бы это первое, что в голову приходит, когда думаешь об…
Об одержимости.
Только потом, много позже я сообразил, что это резкое неприятие священнослужителей исходило не от мамы. Сначала-то Алина еще не поддалась влиянию Палашки. А потом не для мамы это было неприемлемо и страшно. Не мама не хотела священника в доме. И отец, и соседи были совершенно ни при чем.
Вот удивительно: обычно никто не готов признать своего ребенка психически больным. Находится куча объяснений, в том числе ссылаются и на сверхъестественные силы, лишь бы не принимать ужасную реальность. А у нас все с точностью наоборот: мы готовы Алину в умалишенные записать, только бы не обращаться к священнику…
Почему-то вспомнилась совершенно гадкая ситуация, когда сестра первый раз решила самостоятельно испечь пирог, это давно еще было. А мама втихую пошла и купила пирог в магазине, не дожидаясь, пока Алина свой вытащит из духовки. В итоге первым съели покупной пирог, а на действительно вкусный, Алиной приготовленный, не хватило сил. Отец вообще не знал, что второй пирог – Алинин, и отпустил какое-то замечание. Если бы знал, ни за что не сказал бы ничего плохого, просто похвалил бы. Алина тогда очень плакала. А мама оправдывалась: поступила так, потому что боялась, что у дочери ничего не выйдет. Купила, чтобы у папы не было вопросов, мол, почему пахнет вкусно, а есть нечего.
Тоже, наверное, определенности хотела. А на самом деле просто не верила в дочь. Конечно, Алина с мамой быстро помирилась. Но даже я помню, как было неприятно.
– К тому же священники одержимыми не занимаются, – вдруг выдала мама.
– В смысле? Ты уже спрашивала?
– И без того знаю! Это не церковное, Егор, не надо смешивать. Это другое!
– Мам…
Я искренне не понимал, а мама уже начала откровенно злиться:
– Ну, наверное, я получше тебя понимаю, сын! Доктор дал таблетки, вот Алина их и будет принимать.
– Какие таблетки? А где они?
– Егор! – Мама посмотрела на меня как на дурачка. – Ну не все ли тебе равно? Ты что, разбираешься в этом? И что это ты на мать голос повышаешь, что это такое вообще?
Голос я не повышал, но посыл понял.
– Таблетки я Алине отдала.
И тут из-за двери раздался отвратительный голос икотки:
– Дурачина, дурачина! А вот и в унитаз спустила, вот и спустила твои таблетки! А вот, а вот, а вот!
Мама страдальчески посмотрела на меня, но ничего не сказала. И мне говорить было нечего. Зато я понял, почему лучше бы моя сестра была душевнобольной. Таких лечат, с такими известно, что делать. Они, как бы точнее выразиться, привычные, реальные. Вколол укол, дал таблетку, и человек вернулся в общество. Так спокойнее, что ли.
А Алина выглядит хорошо, за нее не стыдно, слюни она не пускает, можно подумать, что у нее всего лишь богатое воображение. В конце концов, воображение – это, по сути, то самое жизненно необходимое для человека личное пространство, которое сам человек может контролировать и легко делать интересным и удобным для себя. Ну и, если что, ее просто заберут в больницу, и всем так будет спокойнее.
Правда, я старался гнать такие мысли подальше, потому что постоянно помнил, что это я, считай, виноват: спровоцировал появление икотки…
Вот что мне стоило молча икать! И не поддаваться на провокации!
Кстати, я продемонстрировал Палашке налобный фонарь и сообщил, что светит он гораздо сильнее телефонного. Больше она меня по ночам не беспокоила, хотя я первое время спал чутко, не как обычно, и слышал, что Палашка периодически выходит из комнаты. Или это Алина выходила по вполне объяснимым причинам. Так что фонарик настолько меня успокоил, что теперь я опять отрубался, едва положив голову на подушку, как в обычные времена.
Глава седьмая
Вдруг пропал наш волнистый попугайчик Кешка. Мама приготовила обед и перед тем, как нас позвать, собралась клетку чехлом закрыть, чтобы Кешка не волновался, а его нет. Клетка пустая, но закрытая.
Мама потом не могла вспомнить: так и была заперта дверца или она ее по инерции сама захлопнула. Наверняка сама, иначе как бы он пропал? И никто из нас не мог вспомнить, был ли попугайчик в клетке с утра. Кто накинул на клетку чехол за завтраком и кто его потом снял? Точно не мама. Впрочем, у всех нас это уже автоматическое действие вполне могло вылететь из памяти.
Мы решили, что недоглядели и Кешка по глупости вылетел в форточку. Он и раньше пытался, но мы всегда за этим следили. Мама – особенно, никогда лишний раз дверь не откроет, штору не отдернет, сначала проверит, нет ли птицы поблизости. Но ведь все бывает в первый раз. Тем более сейчас, когда мама нервничает постоянно.
Мы везде смотрели. Кешки нигде не было.
В день пропажи дома до обеда была только Алина, и завтракала она одна, но Алина внятно ответить не могла, только плакала, даже рыдала, до рвоты. Палашка тоже молчала, лишь усмехалась зло, а ведь Кешка для нас – как член семьи!
У меня были вполне обоснованные подозрения, что Палашка напрямую причастна к пропаже Кешки. Не хотелось верить, что попугайчик пострадал в какой-то мере из-за меня, ведь теперь Палашка не приходила ночью в гостиную из опасения получить в свои горизонтальные зрачки лучом фонаря. Удивительно, какой простой способ сработал. Я еще и ножи стал под подушку себе прятать.
Я распечатал объявления о пропаже Кешки. Очень подробные, с его фотографией, а для связи мама разрешила указать ее номер. Мы расклеивали объявления по району, на автобусных остановках, афишах, везде. Даже отец взял пачку с собой на работу.
Алина тоже взяла и вернулась домой с пустыми руками, но я не уверен, что Палашка не заставила сестру выкинуть всю пачку листочков «Пропал волнистый попугай» в ближайшую мусорку.
Через неделю отец убрал на антресоли пустую клетку, чтобы не травила душу. Маме ни разу никто не позвонил по нашему объявлению. Я каждый день проверял – они висели на месте, практически все.
И вот как-то, посмотрев на опустевшее без клетки место, мама предложила:
– Может, котенка заведем, а? Раз Кешеньки больше нет…
Мы правда не заводили кота только из-за попугайчика. Но теперь было ясно, что Кешку не вернуть, а на котенка вроде бы согласны все… Да как оказалось, не все.
– Я – за! Будет у нас кот, назовем его Компот. – Мне казалось, я очень удачно сострил.
Но у Алинки при слове «кот» случился самый настоящий приступ. Вернее, не у нее. Это как с «барабулькой» было, только страшнее. Она орала, и билась, и кричала страшным басом, и изгибалась так, как, мне кажется, человек не может изогнуться физически. Только это была не моя сестра, а Палашка.
Мама бросилась вызывать скорую, но только начала номер набирать, как Алину отпустило. В один миг она вскочила, выпрямившись во весь рост, и прямо в лицо оторопевшей маме прошипела ужасным мужским басом:
– Будет кот – я ее задавлю, задавлю! Бз-з-з!
И тут же отпрянула, закрыла лицо руками и заплакала. Алина, моя сестра.
Мама, бледная от неожиданности, схватила ее в охапку и стала качать, как маленькую девочку. А я понял, что больше у нас домашних животных не будет. И вообще будет только то, что позволит Палашка.
И еще эта противная грызущая мыслишка, которая не давала мне покоя… Я решил обсудить ее с мамой.
– А что, если Палашка вселится в меня?
– Егор, нельзя же думать только о себе! Почему в тебя? Почему не вселилась в меня или в папу? Может быть, ты перестанешь завидовать старшей сестре и начнешь помогать ей? Или хотя бы помогать мне помогать ей.
– Я не завидую!
– Видишь, – горько усмехнулась мама. – Я задала столько вопросов, а услышал ты только про зависть, только о себе.
Мне захотелось заорать от несправедливости обвинения. Но мама не желала концентрироваться на моих глупых, по ее мнению, переживаниях. Совершенно другим тоном, давая понять, что предыдущая тема закрыта, она сообщила:
– Я связалась по интернету с одной женщиной, потомственной колдуньей.
Мне понадобилась пара секунд, чтобы тоже перестроиться. Ладно, положим, я не прав, что боюсь за себя. Окей.
– Мам, но ты же сама всегда говорила, что никаких ведьм, колдуний и прочих волшебников не бывает. И верить в них глупо, ты говорила.
Мама поджала губы с недовольным видом. Потом подумала и перешла в наступление:
– Я, может, и сейчас не верю. Но ты же у нас умный самый в семье, вот и скажи, что такое с Алиной?
Сказать было нечего.
– Вот ты вечно перебиваешь, а эта кол… ведунья – с психологическим образованием.
– Она сама тебе про свое образование сказала? – уточнил я, не понимая, как мама может доверять всяким шарлатанам.
Но мама не собиралась прислушиваться к голосу разума:
– Да, она так сказала.
– Так она колдунья или психолог?
– Егор, она и то и то. И блогер. У нее довольно много подписчиков. Юлия зовут. И вот эта знающая женщина сказала, что дети в таком возрасте довольно часто ведут себя как одержимые. Они таким образом уходят от каких-то своих проблем, но потом, если окружающие делают вид, что ничего необычного не произошло, все приходит в норму. Сказала, что ей не надо даже встречаться и разговаривать с Алиной, чтобы все про нее понять. А вот мне как раз нужно больше внимания обращать на себя, не растворяться в детях.
Совет звучал, прямо скажем, бредово. Интересно, есть ли дети у этой самой потомственной колдуньи? Что-то сомневаюсь. И почему мама психологической колдунье-блогеру поверила, а настоящему врачу из поликлиники нет?
– Ты хоть не в общем доступе с ней все это обсуждала?
– Прекрати хамить, сын. Что, у тебя мать – совсем глупая? Конечно, в личке.
– Сколько ты этой Юлии по итогам заплатила? – не выдержал я, непроизвольно начиная злиться.
Мама сделала такое лицо, какое у нее обычно бывает при разговоре с отцом, когда она думает, что он начнет ее высмеивать и упрекать за глупое поведение. Наверное, и мой тон звучал по-отцовски, а я просто не замечал этого.
– Какая тебе разница, Егор? Хватит. Не считай чужие деньги.
Вот сейчас очень обидно было.
Несправедливо и обидно. Мама поняла и быстро исправилась, добавив:
– Мне для вас с Алиной никаких денег не жалко.
Ну так лучше бы мне их отдала, чем какой-то мошеннице-шарлатанке…
– Я не сижу сложа руки. Я ищу решение. Ищу помощь. Везде!
Тут уж я чисто из вредности начал:
– А чего тогда к священнику не пошла, ты даже не спрашивала…
Но мама перебила меня так резко, будто я сморозил совершеннейшую глупость:
– Так, стоп. Это другое совсем.
Опять другое. Ну конечно!
Священник наверняка в первую очередь отправил бы снова ко врачу… Но ведь мама сама хотела, чтобы все свелось именно к болезни. Зачем тогда знахарка? Ничего не понимаю. И если уж мама поверила в ведьм, то логично было бы бежать за помощью от нечистой силы не к нечистой силе. Я точно ничего не понимаю. Так и сказал:
– Мам, тебя не поймешь. А как же врач?
Мама вдруг посуровела лицом, схватила меня за плечи и, глядя прямо в глаза, тихо сказала:
– Ты понимаешь, что Алину они не вылечат, зато очень даже могут ее от нас забрать? В психушку! А вдруг решат, что и тебя нужно проверить? Я не хочу вас терять, понял? И я найду такой способ, чтобы никого никуда не забирали. Только держи язык за зубами, понял меня? Ни папе, ни Алине, никому! Никому не болтай, что мы с тобой обсуждаем. Ты понял?
Мама слегка тряхнула меня. Немного напуганный таким непривычным напором, я молча кивнул. Мама тут же обняла меня и поцеловала в макушку:
– Я знала, что могу на тебя рассчитывать.
По правде сказать, мне стало тошно.
