- -
- 100%
- +
© ИП Новожилов Н. В., текст, 2023
© ООО «РОСМЭН», 2023
Благодарности
Автор благодарит за предоставленный материал для быличек жителей деревень Тверской, Ярославской, Московской, Самарской, Брянской, Омской, Ленинградской, Калининградской, Псковской, Иркутской, Нижегородской, Владимирской областей, Мордовии, Карелии, городов Переславля-Залесского, Трубчевска, Нижнего Новгорода, Мышкина, Калязина, Дмитрова, Костромы, Суздаля и многих-многих других. Ваши истории были осмыслены, обработаны и переделаны с уважением и аккуратностью, позволяющей вам сохранить анонимность, но быть услышанными. Спасибо, что помогаете сберечь драгоценную частицу нашего фольклора.
В отечественном фольклоре рассказы очевидца о столкновении с потусторонним миром, которое произошло с ним самим или с его знакомыми, называются быличками. События быличек всегда происходят в современном слушателю мире и призваны предостеречь или заставить задуматься о реальной возможности встречи с пугающим и необъяснимым. Верить этим историям или не верить – выбор за слушателем и читателем, но в любом случае быличка – один из чрезвычайно интересных образчиков нашей культуры, и каждый из нас обязательно хотя бы раз в жизни слышал или даже сам рассказывал ее.
Похороны мух
Мухи вы, мухи, комаровы подруги, пора умирать. Муха муху ешь, а последняя сама себя съешь!»
Запричитали бабы, закачались, завыли. Из-за забора начал им вторить пес Бублик, да дед Тихон его быстро угомонил.
Деревенские детишки загодя навырезали гробики из брюквы, репы да моркови. Хорошо получилось, все похвалили.
– Хоть сам ложись, если бы по размеру был.
Это глупый Матвейка сказал, но его не обсмеяли, только закивали одобрительно: да-да, хоть сам ложись!
Алевтина рогожку накинула, консервной банкой с угольками внутри коптит, как кадилом: «Аллилуйя!» За ней Стася – по тазику лупит скалкой: бом-бом-бом! Больно отдается в голове, в левом виске.
Матвейка под окошко старый лапоть вонючий поднес, перед носом трясет:
– Подай покойничка, подай покойничка!
Бом-бом-бом!
Бухает в ушах, перед глазами лапоть прыгает. Да и не лапоть это вовсе, а огромная черная дыра, колодец, могила. Сырой землей оттуда тянет, гнилой репой. Вонь тяжелая, густая, голову туманит, с ног сбивает.
Отпевает Алевтина – борода из мочала, риза из рогожи, смолой кадит. Один в один отец Леонтий из большого села.
Как бабушку хоронили, бабы выли, колокол гудел – звонарь старался.
Бом-бом-бом!
Наклонилась когда в лоб бабушку поцеловать, в бумажный венчик, а у провалившегося рта мушка ползает, махонькая, крылышки прозрачные. И лицо-то не бабушкино совсем. Нос острый, рот вниз съехал. Какая-то незнакомая старуха, злая старуха, не бабушка.
Бом-бом-бом!
– Целуй скорее!
Глаза зажмурила, ткнула поджатыми губами в бумажку, дыхание задержала, а сама о мушке думаю. Что за мушка? И вдохнула, вдохнула, когда брат в спину ткнул.
А вот теперь лапоть этот страшный меня сожрать хочет, в могилу утащить. Шевелятся в нем мушки – комаровы подружки, у кого крылья повыдерганы, кто кверху лапки сложил.
Свербит в горле, копошится.
Бом-бом-бом!
Муторно. Из нутра рык идет, губы сжимаю, зубы стискиваю.
Уж они с рушником по избе бегали, махали:
– Муха по мухе, летите мух хоронить!
– Не пойду! Не пойду!
Бабушка как начинала голосами кричать, голову накроет половичком, рукой машет: поди прочь, поди.
В каждом гробике – по горстке, наловили детишки. Хоть сам ложись, был бы по росту.
Мушка у рта ползала, а никто не видел, только я.
Бом-бом-бом!
Визжит мушка так, что уши закладывает. Из груди поднимается, вертится, лапками щекочет. Рыкает, икает. Ненавидит Матвейку. Не пойдет в лапоть, не станет.
Что это во рту, мохнатое, комочком?
Сплюнула в лапоть. Матвейка захохотал, на веревочке тянет по пыльной дороге, вприпрыжку бежит за остальными.
Бом-бом-бом!
Все тише, тише… На кладбище пошли.
Смотрю из окошка.
«Муха муху ешь, последняя сама себя съешь!»
В животе заворочалось, лапками зацарапало. Никто не поможет, никто не спасет. Последняя сама себя съешь!
Свет глаза режет, в виске бухает, словно Стася в таз: бом-бом-бом!
«Перестань, мушка, жужжать, пора тебе помирать. Как с белым светом рассталася, нашего тела накусалася».
На день Симеона Столпника, 14 сентября (1 сентября по старому стилю), приходилось в былые времена начало нового года и бабьего лета, первые Осенины. А кроме того, начинаются похороны мух, тараканов, блох и прочей насекомой нечисти, что водилась в крестьянских домах и портила жизнь людям.
Муха в народном представлении связана с нижним, нечистым миром, с распространением болезней, с демонами и колдунами. Недаром Вельзевул зовется Повелителем мух. Через муху насылали порчу. Верят, что нередко одержимость, называемая икоткой, существует в теле испорченного колдуном человека именно в виде мухи.
Шанежка
Каждый год под вечер за четыре дня до Нового года бабушка-соседка оставляла мне на окошке горячую шанежку с рисовой кашей.
У нас с ней была такая традиция. Я один раз как-то обмолвился, и теперь специально для меня она пекла шанежку и ставила снаружи на окно. Снег слегка подтаивал под тарелкой, и шанежка была такой ароматной, такой вкусной, язык проглотишь!
Я съедал ее прямо там же, обжигая пальцы. Бабушка-соседка смотрела на меня из-за занавески, за ее спиной темнела наряженная рождественская ель, и я легонько постукивал в заиндевевшее стекло, благодаря за угощение, и улыбался. Сразу становилось так тепло, так хорошо!
А сегодня шанежки не было, я это сразу увидел, еще издалека.
Бабушка-соседка, отдернув занавеску, смотрела на меня в окно. И наряженной ели за ее спиной не было. Ни шанежки не было, ни ели, ничего…
Все было не так, все было иначе, но я все равно подошел. Сугробы намело дневной метелью, засыпало все тропинки-дорожки.
А бабушка-соседка открыла окно – нараспашку открыла, не испугалась мороза, – и крикнула мне прямо в лицо:
«Я тоже умерла, я теперь тебя не боюсь!»
Наши предки считали, что двадцать седьмого декабря, в один из самых темных дней года, нечистая сила беснуется, близко подходит к избам, скребется в двери и пугает людей.
Колхозная кукуруза
Моему двоюродному брату было тогда четыре года, мне – около двенадцати. Родители отправили меня на лето в деревню к бабушке, которая вообще-то была мне не родная, она приходилась свекровью маминой сестре, моей тете.
С дядей я как-то мало общалась, в основном в их семействе всем заправляли тетя и дядина мать. Когда родился Дениска, тетя как-то сразу сбагрила его свекрови, которая, понятно, во внуке (мальчике!) души не чаяла.
Бабушка сильно баловала Дениску, прощала ему все шалости, и он этим пользовался. Чуть что, бежал ей на меня ябедничать, и мне даже иногда попадало ни за что ни про что. Но в основном мы просто вместе играли, веселились. Дениска был хороший мальчик, миленький, и бегал за мной хвостиком. Конечно, иногда он меня сильно раздражал, но я любила его, готова была защищать, если потребуется, и возилась с ним постоянно за неимением в деревне подружек. Были мальчишки моего возраста, но, понятно, я с ними едва общалась.
Поэтому взрослые совершенно спокойно оставляли Дениску на меня, уезжая надолго, иногда на целый день, и как бы само собой разумеющимся было использовать меня в качестве няньки.
В тот раз мы с Дениской играли за калиткой, а мимо проезжали на велосипедах местные мальчишки. Они сразу начали передо мной хвастаться: оказывается, на колхозном поле недалеко от нашей деревни созрела кукуруза, и местная ребятня повадилась ее воровать.
Дениска немедленно захотел кукурузу, которую ни разу не пробовал, но мальчишки делиться с нами не стали. Наверное, ждали, что я начну упрашивать или что-то в этом роде, но, конечно, не дождались.
Вместо этого мы с Дениской решили сами съездить на колхозное поле. Вернее, решила я, а братик так воодушевился, что бабушка отпустила нас обоих.
Ехать было не так уж далеко, минут десять-пятнадцать на велосипеде. Сначала по бетонке, потом выезжаешь на асфальтированную дорогу, и через некоторое время по обе стороны начинаются колхозные поля. Кукурузное поле лежало по правую руку за рощицей, скорее даже за маленьким леском.
Под горку ехать весело, мы с Дениской песни пели, хохотали. Я раз двадцать оборачивалась, чтобы убедиться, что братик держится крепко за седло и что ему удобно на багажнике. Никто нам не встретился по дороге, и следом никто не ехал, но это было только на руку. Мы же воровать ехали – считай, преступление. Приключение…
Домчали до кукурузного поля, я сняла Дениску с багажника, а велосипед бросила прямо на дороге. Кукурузу рвала только я, Дениска же, вместо того чтобы складывать добычу в пакет, в основном баловался – бегал туда-сюда, ловил каких-то жуков и раз сто спросил, можно ли есть сырую кукурузу. Я не знала точно, но говорила, что нельзя. Даже припугнула, что отравится. По аналогии с зеленой картошкой.
А потом мы отправились домой.
Дорога обратно шла в горку. Брат на багажнике, и так утяжеленном пакетом с кукурузой, казалось, начал перевешивать велосипед. Да он еще бурчал, что я ему не разрешила взять с собой какую-то палку, которую он нашел в леске рядом с полем и с которой никак не желал расставаться.
Я боялась, что он либо себе, либо мне ею глаз выколет. Сначала просила по-хорошему, а потом просто выхватила у него эту палку и зашвырнула далеко в кукурузу. Дениска даже пытался реветь, но быстро передумал.
Ливень начался сразу, стеной. Я мгновенно вымокла до трусов. Мокрые волосы противно залепили лицо, приходилось щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Я хотела взять у Дениски его любимую кепочку, чтобы козырек хотя бы глаза защищал от воды, но брат не отдал, а потом еще начал хныкать, будто бы за погоду отвечала я лично. Опять эту палку дурацкую припомнил.
Как только мы поравнялись с автобусной остановкой, я зарулила туда и посадила Дениску на скамейку. Думала, переждем дождь и поедем дальше. Но брат отчего-то решил, что я собираюсь его здесь оставить одного, заплакал, стал меня обнимать и одновременно угрожать, что пожалуется бабушке.
Ливень никак не прекращался, мокрая одежда липла к телу, стало зябко. Мы так могли просидеть до вечера и потом наверняка простыли бы. Я снова посадила Дениску на багажник, кое-как приладила пакет с кукурузой, который братик отказался держать в руках, – потому что слишком мокрый и холодный, – и, стиснув зубы, начала крутить педали.
Дениска ныл: он хочет домой, он устал, он замерз, он промок, он проголодался, далеко ли до дома, не могу ли я ехать быстрее…
– Чтоб тебя леший забрал, заткнись! – взбесилась я.
Дениска от моей неожиданной вспышки ярости замолк, а потом вроде подъем стал не такой крутой, педали закрутились легче. И в какой-то момент ливень резко прекратился. Вернее, мы вынырнули из-за стены дождя, причем стена – это не метафора. Это был удивительный раздел, где с одной стороны продолжался ливень, а с другой – светило солнце и был совершенно сухой асфальт, без единой лужицы. Как в кино или будто декорация какая.
Я сразу приободрилась. Удачно совпало: и педали легко крутить, и дождь прекратился!
– Дениска, видел, какое чудо? Скоро будем! Ты кукурузу не растерял?
Дениска молчал.
Я еще раз спросила, а потом завела руку назад, за спину, и нащупала… пустоту…
Это было настолько неожиданно, что руль, который я держала одной рукой, завихлял из стороны в сторону, и я упала вместе с велосипедом. Одна. Пакет с кукурузой разорвался при падении, початки вывалились на дорогу.
Пакет с кукурузой был. Дениски не было.
Я закричала, вскочила на велосипед, поехала назад, обратно в ливень. Орала, крутила головой, тщетно стараясь разглядеть брата. Когда прекратился ливень, я даже не заметила. Душная волна паники накрыла меня, дышать стало тяжело, в ушах шумело и глухо бухало.
Дениски не было.
Ни на дороге, ни в кустах, ни на остановке, ни рядом с кукурузным полем, ни на обочине, ни в траве, ни в придорожной канаве, куда я провалилась по колено в воду, пытаясь отыскать брата.
Он молчал. Он не откликался ни на просьбы, ни на угрозы.
Пока я металась туда-сюда, с той стороны, откуда мы ехали, появился наконец мужчина, явно местный и не совсем трезвый. И, кстати, вообще не промокший. В нормальном состоянии я бы никогда в жизни не обратилась к нему за помощью, не то что постеснялась бы – поостереглась бы, но тут в истерике буквально вцепилась в него и стала орать, что у меня пропал брат. Загнала мужика в канаву, где он шарил руками по дну, но ничего не нашел, хотя искал очень хорошо, потому что, глядя на совершенно мокрую меня, решил, что мы свалились в воду, я выбралась, а Дениска утонул.
Мужик пытался отправить меня домой за помощью, пока сам будет искать, но я была невменяемая. В итоге он ушел, а я кричала так, что сорвала голос, и снова, и снова бегала по дороге, все еще надеясь, что Дениска просто из вредности спрятался.
Не знаю, через какое время прибежали бабушка, другие люди. Бабушка силой затащила меня в чью-то машину, ничего не говоря, увезла в дом.
Дениску не нашли. Ни живым, ни мертвым.
Приехали тетя, мои родители. Милиционер несколько раз допрашивал меня и строго, и ласково. Всей деревней прочесывали канавы у дороги, кукурузное поле, даже ближайший лес. В соседние деревни ходили. Я истерила, рвалась сама бежать искать.
Никто ни слова мне не говорил, но я понимала, что все думали на меня. Что я что-то сделала с Дениской. Мы же и ругались с ним, и обижался он, бегал жаловаться на меня бабушке. Но ссорились, как все дети, без злости, уже через пару минут забывая про обиды. А теперь пойди докажи. К тому же асфальт высох после ливня, а я нет. Дениска плавать не умел. А тот мужик сразу про канаву рассказал.
В какой-то момент пришла разом постаревшая тетя с почерневшим лицом, схватила меня за плечи, притянула к себе близко-близко и прошипела с ненавистью прямо в лицо:
– Что ты с ним сделала, гадина?
Она наотмашь ударила меня по щеке, настолько сильно и неожиданно, что я отлетела и ударилась скулой об стол, содрав кожу и мгновенно залившись кровью. Было много крика, бабушка оттаскивала тетю от меня, мама пыталась остановить кровь и плакала…
Я не сопротивлялась, будто отупела. Думала: «Пусть мне будет больно, пусть. Пусть я буду уродкой, лишь бы Дениска вернулся. Пусть меня убьют, лишь бы…»
Пришедший врач сделал укол, после которого я провалилась в сон без сновидений, больше похожий на кому. Только так меня смогли увезти домой, в город.
Еще долго потом я постоянно прокручивала в голове этот день с самого начала. Как мы садились на велосипед, как я подсаживала Дениску на багажник, как ехали к этому проклятому кукурузному полю. Как Дениска пел со мной, потом ныл, потом хохотал над моими глупыми шутками, потом опять ныл…
Почему бы нам было не переждать дождь на автобусной остановке? Почему бы не пойти домой пешком, бросив этот идиотский велосипед? Почему бы вообще не строить из себя невесть что, а просто попросить кукурузу у местных мальчишек?
Я рассказывала маме, папе, милиционерам, врачам, к которым меня водили. Я бы и тете рассказала, и бабушке, и всей родне, но мама строго-настрого запретила мне разговаривать с ними. Потом, много лет спустя, она сказала, что все были убеждены: я убила Дениску. Нечаянно или нет. Так ей сказала тетя, прямо обвинила. Поэтому мы перестали общаться с той родней. Мама бросала трубку, если слышала голос кого-то из них. Не знаю, верила ли она мне до конца, но точно собиралась защищать до последнего.
В милиции предположили, что Дениска сам спрыгнул с велосипеда, обидевшись на меня, а когда я уехала без него, запаниковал или решил спрятаться в отместку, сошел с дороги и заблудился, а потом его кто-то украл.
Пропавший без вести…
Спустя какое-то время после возвращения домой я вышла во двор посидеть на скамейке. С раны на скуле уже сняли швы, но видок был тот еще. Кстати, шрам так на всю жизнь и остался.
И вдруг из припаркованной у нашего подъезда машины ко мне метнулась тетя. Очевидно, она давно выжидала момент. Тетя грубо схватила меня за руку и потащила в машину, бессвязно выкрикивая, что я должна найти Дениску, что я виновата, что должна искупить грех. Я сначала опешила, не сопротивлялась, потом тоже закричала… Мне стало очень страшно: я решила, что тетя сейчас меня убьет.
Меня спасли соседки, на счастье в это время гулявшие во дворе со своими детьми. Тетю мою они не знали, про историю с Дениской – тем более. Потом и мама прибежала – ее позвали, она как раз в магазине была, примчалась с авоськой. Отбивала меня от тети этой самой авоськой. Они обе плакали, кричали, тетка то на колени бухалась, то дралась. Ужасно все.
Я не знала, что тетя после безуспешных поисков отправилась к какой-то деревенской ведьме, что ли. Та сказала, что Дениску унес леший и можно еще вернуть, если именно я пойду и буду у лешего просить. Но медлить нельзя, сказала, иначе уже никогда не вернуть. Тетя звонила маме, требовала привезти меня, угрожала, просила. Мама, конечно, наотрез отказалась, и тогда тетя замыслила похищение.
Я бы поехала, если бы знала. Поехала бы, даже если бы пришлось пропасть самой взамен Дениски. Может, он нашелся бы. Хоть как-то. Я до сих пор чувствую свою вину. Ненавижу кукурузу в любом виде.
У Дениски уже могла бы быть своя семья. И тетя не сошла бы с ума. И мои родственники не разделились бы на два враждующих лагеря: считающих меня невольной братоубийцей и верящих в мою невиновность.
Так и живу с этим клеймом. Чтоб меня леший забрал…
В традиционной культуре упоминание нечистой силы равнозначно ее призыванию. Поэтому запрещалось посылать к лешему, особенно ребенка. Сказанное в сердцах и в недобрый час ругательство воспринималось нечистой силой как пожелание-разрешение. Украденный, уведенный лешим человек мог навсегда пропасть, если вовремя не провести определенные ритуалы.
Мягкие ноги
Наташкой ее звали. Младшая дочка тогдашнего печника. Пьяница он был, поколачивал детей без разбору. А потом как-то по пьяной лавочке зимой в канаву упал и вмерз по уши. Его потом прохожий вытащил, да поздно было. Ну, не суть. Короче, папашка ее уже помер к тому времени, когда все случилось. Рыжая такая была эта Наташка, как клоун. Симпотная, да уж сильно привязчивая. Не гордая совсем.
И вот был первый парень на деревне, Сергей Коровин. Серега, Серый. Вообще бабник, то с одной, то с другой. Но красивый. И когда до Наташки очередь дошла, она аж сбрендила от радости. Втюрилась, как кошка.
Серега походил, походил с ней, а потом надоела она ему со своей любовью. Все ж сразу получил, что хотел.
Короче, к другой прилепился, Наташку забыл. Она уж страдала, клянчила, да толку-то. Потом все же выпросила себе свидание.
Лавочка у нас есть прямо у реки Колбасонки, известная. Это сейчас она такая же кривая, как берег: заваливается на один бок и чуть назад, так что надо еще приноровиться, чтобы устроиться поудобнее, не извозившись в трухе и не заполучив занозу в мягкое место. А тогда она была вполне себе удобной и прямой. Днем тут толклись бабы с постирушкой, чесали языками, лузгали семечки. Приходили порыбачить и посмолить махорочкой мужики. Вечером деревенские парочки обжимались.
Вот на этой вот лавочке однажды вечерком Серега с Наташкой и свиделись.
Пошли туда вдвоем, а домой воротился только Серега.
Серый, когда один с реки пришел, все глаза прятал. Говорил, что на берегу Наташку оставил. Мамаша-то ее до последнего его честила, да доказать ничего не могла. Так и не нашли девку. Нет тела – нет дела.
Незнамо что там у них приключилось, только Сергей до зимы на посиделки у Колбасонки не ходил. Деловой заделался, сразу какие-то комсомольские обязательства на себя взял, типа ударник труда, некогда ему. А потом, как улеглось все и подзабылось, повеселел, уже не таким передовиком стал, опять за девками бегать начал.
Да и тихо все было, пока лед совсем на речке не вскрылся и не сошел да не зазеленело по берегам. На майские вечерком потащил Серега очередную зазнобу гулять, да что-то быстренько вернулись они обратно. Девка в три ручья ревет, трясется. Вроде Наташка пропавшая к ним пристала.
Казалось бы, ну радуйтесь, что нашлась. Мамаше ейной сообщите (она к тому времени к родне переехала в поселок). Чего реветь-то.
А Серый, тот молчал, пока его братовья девкины не поколотили. Там вызнали наконец, что только парочка любезничать на траве разложилась у лавочки-то, так слышат: шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Крупный кто-то по траве шарится. И прям к лавочке.
А это Наташка. Волосы мокрые лицо облепили, платье влажное, будто только из воды. И сама ползет, руками подтягивается. А ноги вслед волочатся: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…
– Сереженька, – шепчет так жалостно, губами синими шлепает. – Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко, так одиноко…
А сама подтягивается к ним: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…
Подгнившая, мертвенькая. Зазноба Серегина сразу это просекла. А чего не просечь: нос рыбы отъели, глаза белые.
Наташка тогда, год назад, его у лавочки умоляла вернуться, попрекала, в любви вечной клялась. Серега ее в раздражении кулаком и пнул, достала его. Силы только не рассчитал. Наталья-то и упала, а головой приложилась об землю и будто не дышит. Так ему показалось. Запаниковал, оттащил тело да в Колбасонку и кинул. Видать, Наташка все же не мертвая тогда была, только обморочная. Получается, так-таки сердечный дружок и убил ее, утопил.
Сергей-то потом из Башмакино уехал неизвестно куда. Больше не слышали ничего про него особенного. Хотя вроде через год-два дружки его трепались, что прирезали Серегу, какая-то гопота напала, обчистила и бросила в закоулке помирать. Получил-таки свое. А то даже дела тогда не завели. Так оно было или нет, но Наташкино тело так до сих пор и не нашли.
А она, как вода с речки сойдет, приползает к парочкам, которые на лавочке припозднились, или если ребятня вечерком рыбачит. Грустно ей, поди, одной болтаться на дне. Только вот ходить не может, ноги в воде размякли. Так она руками гребет. Кого схватит, так непременно за ногу. И за собой тянет, сильно так. Если не вырвался – сгинул. А если вырвался, то все равно потом ближе к зиме заболеет и помрет.
В народе верили, что умершие не своей смертью – в результате несчастного случая, болезни, убийства или самоубийства, то есть раньше положенного им срока, – становятся заложными покойниками и находятся в этом состоянии до тех пор, пока не выйдет их установленный жизненный срок. Не всегда эти покойники понимают, что умерли, пытаются вернуться к прежней жизни, а когда не получается, злятся на живых и стараются им всячески вредить. Заложных покойников относят к нечистой силе, поскольку нечисть с удовольствием использует их в своих гнусных делах. К заложным покойникам относятся и русалки, которыми становятся утонувшие или утопившиеся девушки.
Исследователь заброшек
Люблю смотреть у бабушки в деревне видео про заброшенные деревни. Может быть, такая заброшка окажется недалеко от нас, и я сам смогу туда съездить.