Критическая история гностицизма и его влияния. Том первый

Греческий философ, наиболее склонный к мистицизму после Пифагора, Платон, также учился в Египте, и если он не привез с собой науку о святилищах этой страны, то, по крайней мере, усвоил там великое различие между этой наукой и наукой вульгарной. Согласно греческим традициям, только войны помешали этому Мудрецу продолжить свои путешествия по Азии, где он нашел бы то же самое различие между посвященными и профанами. Как бы то ни было, он перенес его в свое учение, и это неудивительно, поскольку он, с одной стороны, унаследовал учение Пифагора, а с другой – черпал из тех же источников, что и Пифагор41.

Поэтому он часто говорит о высшей науке, которую называет Γνώσις или Έπιςήμη τών άληθών καί όντως όντων42, и в его глазах единственные вещи, которые реальны, это идеи или типы, интеллекты, в соответствии с которыми были созданы все те видимые вещи, которые являются лишь столькими преходящими явлениями. Истинная философия, таким образом, есть познание интеллектуального мира. Именно так гностики говорят о высшем предмете своей науки. Как и Платона, их главным образом интересует όν, то, что само по себе вечно, неизменно, единственно совершенно, и чьи развертывания или эманации, которые они называют эонами, соответствуют платоновским идеям.

Платон называет свои идеи άρχάι, принципами, έναδες или μόναδες, единицами. Именно из них были созданы множественности, πόλλα. Мы увидим, как некоторые гносеологи заимствуют у него этот особый язык. То же самое можно сказать и о словах πάτηρ τοΰ παντός, μητηρ τοΰ παντός, κόσμος νοητός.

В одном из своих менее мистических сочинений этот философ даже использует слова «гностическая наука «43.

Итак, между Платоном и гностиками аналогия не только в словах или определениях науки, но и в вещах. Действительно, доминирующие доктрины платонизма встречаются в гностицизме. Эманация разумных существ из лона божества; заблуждения и страдания духов, пока они далеки от Бога и заключены в материи44; тщетные и долгие усилия достичь познания истины и вернуться к своему первобытному единству с Высшим Существом; союз чистой и божественной души с иррациональной пазухой, которая является местом злых желаний; ангелы или демоны, населяющие планеты и управляющие ими, обладающие лишь несовершенным знанием идей, руководивших творением; возрождение всех существ путем их возвращения к κόσμος νονιτός и его главе, Верховному Существу, единственно возможный путь к восстановлению той первобытной гармонии творения, образом которой была сферическая музыка Пифагора: таковы аналогии между двумя системами.

Что, пожалуй, наиболее поразительно в этом любопытном параллелизме, так это сходство между состоянием души в этом мире, согласно «Федоту», и положением земной Софии, оторванной от Плеромы в результате ее ошибок, согласно гностической доктрине.

Что касается идей и языка, то именно у Пифагора и Платона мы находим самые древние элементы гностицизма в Греции.

Что касается культовых учреждений или использования интеллекта, то различие между вульгарной и высшей наукой гораздо древнее, и если мы вернемся еще дальше, то обнаружим еще более древние семена гностических доктрин.

Действительно, если слово Γνώσις не имело до Пифагора и Платона особого значения таинственной науки, то эта наука существовала среди греков не меньше, чем до этих двух философов. Общая традиция приписывала высшую науку не только святилищам Фракии, Самофракии и Элевсиса, но и целой цепи священных поэтов, которые считались своего рода школой Орфея.

В более поздние времена даже Гесиод и Гомер были включены в число этих хранителей древней и возвышенной мудрости, и тайны самой глубокой теософии всегда можно было найти в их традициях и мифах. Некоторые современные историки разделяют это мнение и видят в первом из этих поэтов своего рода посвященного в мистерии Эфеса, Финикии или Египта – гипотеза, которую мы отнюдь не разделяем.

Как бы то ни было, различие между эзотерическими и экзотерическими доктринами всегда сохранялось среди греков; и те из философов этой страны, кто не установил его в своем учении, не снискали наибольшего почитания. Этот народ, столь легкомысленный внешне и склонный к интригам политики, удовольствиям искусства и разнузданности мысли; этот народ, столь философски настроенный, который однажды обнаружил, что от его древней религии не осталось ничего, кроме пышности поклонения, тем не менее сохранил вплоть до недавних времен какое-то инстинктивное уважение к мистическим доктринам. Оно даже вернулось к ним в философских школах. В самом деле, со времен учения Антиоха он уже не желал всерьез привязываться в философии к чему-либо, кроме пифагорейства и платонизма.

Уже давно, то есть со времен Александра, греки были знакомы с Востоком и видели там учения более глубокие или, по крайней мере, более мистические, чем те, что существовали в их школах и святилищах. Но, долгое время обольщаясь теми теориями анализа и критики, которые так очаровывают интеллект, они презирали верования, с которыми так энергично боролся скептицизм. Когда, наконец, скептицизм сделал свое дело, когда все институты и доктрины Древней Греции были сведены на нет, греки потребовали позитивных учений, догм и мистерий от всех регионов и школ, от египетских и азиатских, а также от древних Фракии, Сицилии и Аттики.

Именно в такой ситуации гностики нашли доктрины и умы Греции первого века нашей эры, особенно в Александрии, и ухватились за учения этой страны, а также Египта, Персии и Индии, священных стран, чьи умозрения в их глазах шли рука об руку с христианством.

Возможно, однако, что они черпали даже больше из еврейской школы, чем из греческой школы в Александрии.

Один из критиков, Хорн, высказал гипотезу о происхождении гностицизма, которая заслуживает нашего внимания. Чтобы отличить, говорит он, восточные доктрины от греческих, которые были столь различны по своей природе, греки приняли для обозначения первых слово Γνώσις, которое было эквивалентом παλαιά φιλοσοφία и того ά'άνατολική φιλοσοφία, которое встречается в других местах45. Этими выражениями они должны были обозначить почитание, которое они исповедовали Востоку, и своего рода превосходство, которое они приписывали его доктринам над доктринами древней Греции, и именно александрийская школа впервые использовала эту терминологию, чтобы противопоставить глубокий гнозис Азии простой философии Европы46!

Эта гипотеза совершенно лишена доказательств; ведь С. Климент и С. Климент и Златоуст, которые цитируются в ее поддержку, не говорят ничего из того, что их заставляют говорить, и уж точно не греческим писателям Александрии в первом веке нашей эры следует приписывать мнение, возвышающее Восток над Грецией. Если позднее, во времена Аммония Саккаса, Плотина и Порфирия, некоторые философы греческого Египта и придерживались этой мысли, то во времена первых гностиков дело обстояло иначе. Правда, можно сказать, что в Александрии слову Γνώσις было придано более специальное значение; но новый смысл этого технического слова мы должны искать не в греческой, а в иудейской школе этого ученого города. Это изменение слова связано с огромным изменением мнений.

И действительно, иудейско-греческая школа Александрии, известная нам только благодаря двум своим лидерам, Аристобулу и Филону, задумала и отчасти осуществила один из самых замечательных эклектизмов. Принадлежа к Азии по своему происхождению, к Египту по месту жительства, к Греции по языку и занятиям, она знала мнения Востока лучше, чем греческая школа, и ее ученость позволила ей сыграть важную роль в борьбе идей. Вот как Аристобул и Филон, которые прежде всего были привязаны к древней религии своих отцов, оба решили, чтобы обогатить ее и придать ей блеск в глазах других народов, украсить ее трофеями других систем и открыть для иудаизма путь к огромным завоеваниям. Аристобул, первым

Похоже47, принял теорию толкования, которая позволила ему ввести в учение своего народа все, что он находил хорошим в других местах; другими словами, в силу этого метода он объявил все факты и детали священного кодекса евреев аллегориями, скрывающими глубочайший смысл. В духовном комментарии к Закону он, таким образом, придал Моисею идеи, которые тем более могли понравиться грекам, что принадлежали их величайшим писателям48.

Но, не признавая превосходства последнего, он утверждал, что Платон почерпнул свои лучшие идеи из еврейских книг.

Он пошел дальше. Чтобы показать своим современникам и будущим поколениям, что самые уважаемые греческие авторы учили тому же, что и Моисей, он сочинил стихи под именами Орфея и Линуса, Гомера и Гесиода, в которых изложил иудейские принципы49.

Более того, Аристобул считался философом школы Аристотеля; по крайней мере, на это указывает его прозвище Peripateticus50.

Филон, живший через столетие после него, по-видимому, унаследовал его идеи как одно из наследий, передаваемых тайными школами. Поэтому он приложил все усилия, чтобы использовать аллегорическую систему для того, чтобы Кодекс иудеев казался истинным источником всех религиозных и философских доктрин51. Правда, он признавал, что в нем есть буквальный смысл, поскольку Бог пожелал приспособиться, по его словам, к слабому интеллекту своего народа. Однако этот смысл, который первым приходит в голову любому читателю, предназначен, по его словам, только для вульгарных. Тот, кто размышлял над философией, очищал себя добродетелью или возвышал себя созерцанием к Богу и интеллектуальному миру и получал его вдохновение, пронзает грубую оболочку письма, открывает для себя совершенно иной порядок вещей и посвящается в тайны, о которых элементарное или буквальное учение дает лишь несовершенную тень. Здесь это исторический факт, там – образ, далее – слово, буква, число, обряд, обычай, притча или видение пророка, которые скрывают самые глубокие истины. И только тот, кто владеет ключом к науке, может интерпретировать все в соответствии со своим светом52.

Давайте судить на примере. Установив, что в известном законе, требующем, чтобы одежда, отданная должником кредитору, была возвращена ему на ночь, под одеждой мы должны услышать слово человека, он добавляет: «Если я долго объяснял это, то лишь для того, чтобы показать, что созерцательная душа, ведомая неравномерно, то к богатству, то к бесплодию, хотя всегда ходит, просвещается примитивными идеями, лучами, исходящими от «высшего разума (ταίς άρχετύποις καί άσωμάτοις άκτίσι), всякий раз, когда она поднимается к возвышенным сокровищам. Когда же, напротив, она опускается и оказывается бесплодной, она попадает в область тех интеллектов, которые мы привыкли называть ангелами…; ибо как только душа лишается света Бога, ведущего ее к познанию вещей, она наслаждается «лишь слабым и вторичным светом, который «дает ей уже не понимание вещей, а понимание слов, как в этом низком мире (κάτω κόσμω)».

Все, что Филон оставил из религиозных и философских трактатов, покоится на этой основе; везде воспроизводятся одни и те же идеи, одни и те же взгляды.

Источником, из которого он черпает все то, что он привносит в священные книги своего народа, является не знаю какая высшая наука, которой, по его словам, обладают только посвященные, и если он не использует слова Γνώσις и Γνωσικός в том же смысле, что и гностики, то его идеи – это идеи гностицизма. В этом отношении между ним и греческими философами существует большая разница.

Отрывок из его «Трактата о херувимах» покажет, насколько мистическими являются его теории. Сказав, что под женщиной мы должны аллегорически понимать (τροπικώς) чувствительность (αίσθησιν) и что, отдаляясь от нее, человек обретает науку; очень аллегорически рассуждая о некоторых союзах, цитируемых в Пятикнижии, он вдруг восклицает: «Пусть узколобые люди удалятся, заткнув уши. Мы передаем божественные тайны тем, кто получил священное посвящение, тем, кто исповедует истинное благочестие, кого не сковывает тщеславное устройство слов или престиж язычников! За этим восклицанием, подобным тому, что предваряло празднование таинств у греков, следует весьма мистическое объяснение, вновь основанное на примерах Сары, Лии и Сефоры и призванное показать, что добродетели не порождаются ни людьми, ни самими собой; что именно Бог оплодотворяет их и приводит в движение. Филон, совершивший над собой насилие, чтобы вырвать это откровение у самого себя, затем обращается к тем, кто может его понять, в самых патетических выражениях: «О вы, посвященные, – говорит он, – вы, чьи уши очищены, примите это в свою душу как тайны, которые никогда не должны ее покинуть. Не открывайте ее ни одному профану; спрячьте ее и храните в себе, как сокровище, которое не тленно, как золото или серебро, но которое драгоценнее всего остального, поскольку это знание великой причины, добродетели и того, что рождается из одного и другого. И если ты встретишь какого-нибудь посвященного, умоляй его не скрывать от тебя новых тайн, которые он может знать, и не прекращай, пока не выведаешь их у него. Что касается меня, то хотя я был посвящен в великие тайны Моисеем, другом Божиим, однако, увидев Иеремию, я понял, что и этот пророк был не только посвященным (μύσης), но и руководителем посвященных (ιεροφάντης), и я последовал его школе53.» Вряд ли можно с большим энтузиазмом относиться к древней и таинственной науке евреев, чем Филон. Характерно также его пристрастие к Иеремии. Евреи Египта, несколько ревнивые и несколько враждебные к евреям Палестины, особенно со времени постройки святилища в Леонтополе первосвященником Ониасом, особенно любили и прославляли тех древних мудрецов, которые, подобно Иеремии, бывали в Египте54. Чем больше усилий прилагалось к тому, чтобы передать Египту основные институты Палестины, тем с большей гордостью они за них держались.

Но взгляд на принципы самого Филона лучше, чем эти общие замечания, покажет, в какой степени они должны были подготовить гностицизм.

Действительно, после этих замечаний мы можем ограничиться изложением принципов. Указание на них не только направит читателя к одной из колыбелей гностицизма, но и обозначит общие черты этой системы.

Начнем с того, что Филон привязан к платонизму; что он заимствует у него все, что религиозная система может заимствовать у философской; что он заимствовал бы у него огромный ресурс аллегоризации, если бы не нашел его у Аристобула. И вот, успокоенный этим соглашением между двумя своими мастерами, одним иудейским, другим греческим, он, как никто другой, развил эту систему аллегорий, которой на зависть друг другу следовали гностики, новые платоники, каббалисты и христианские врачи первых веков55.

Как и в случае с гностиками, Филон видит в Верховном Существе первозданный свет или архетип света, источник, из которого исходят лучи, освещающие души. Он также является душой мира и, как таковой, действует во всех его частях56.

Он сам наполняет и ограничивает все свое существо. Его силы57 и добродетели наполняют и пронизывают все. Эти силы, Δυνάμεις, слово, принятое гностиками, с идеей Филона, являются духами, отличными от Бога: они – ипостаси идей Платона. Он безначален (άγέννητος) и живет в прообразе времени (άιών) 58.

Его образ – Логос, форма, более яркая, чем огонь, но не являющаяся чистым светом59. Этот Логос обитает в Боге, ибо именно в его интеллекте Верховное Существо создает для себя типы или идеи всего, что должно быть реализовано в мире. Таким образом, Логос – это средство, с помощью которого Бог воздействует на вселенную. Его можно сравнить с человеческим словом60.

Логос, будучи миром идей (κόσμος νοθτός), посредством которого Бог создал видимые вещи, является старшим Богом (Θεος πρεσβυτερος), по сравнению с миром, который является младшим сыном (υίός νεώτερος).

Логос, глава интеллектов, общим представителем которых он является, называется архангелом, типом и представителем всех духов, даже смертных. Его также называют человеком-типом и первобытным человеком61.

Все эти идеи заимствованы у Платона, и мы снова находим их в гностицизме с новыми модификациями.

Только Бог мудр; мудрость человека – лишь отражение, образ Божьей62. Бог – отец, а его мудрость – мать творения, ибо он соединился с σοφία, или наукой; он сообщил ей зародыш творения, и она родила материальный мир63.

У гностиков σοφία – мать семи творческих духов видимого мира.

Хотя мир сотворен в соответствии с идеями, типами, задуманными Высшим Существом, он не дает знания об этом существе. Он может подготовить человеческий дух к его получению; но само знание – это непосредственный дар Бога, ибо это своего рода интуиция, которая дается только тем, кто отрешен от телесных вещей64. Именно в таком состоянии человек достоин непосредственных сообщений, облучений от Бога или экстазов, переносящих его к Высшему Существу65.

Однако никто, даже посвященные, не могут постичь природу этого Существа: мы можем лишь предположить, что оно аналогично человеческому разуму в плане мысли и свету солнца в плане его сущности.

Мир состоит из сырой и неупорядоченной материи; он создан во времени, тогда как Бог вечен. Время не было до мира; оно лишь родилось вместе с ним или после него66.

Верный Священному кодексу и своей особой доктрине, Филон не смог ни объяснить происхождение материи, ни приписать ее создание Высшему существу. Однако он утверждает, что Бог сотворил только идеальный мир, а материальный мир он воплотил в соответствии с этим типом посредством своего Логоса, который есть его Слово и который в то же время является идеей идей, интеллектуальным миром (Κόσμος νοντός). В самом деле, интеллектуальный город есть не что иное, как мысль архитектора, который размышляет над созданием материального города в соответствии с этим планом67.

Логос – не только творец, но и помощник Верховного Существа: именно через него действуют все силы или атрибуты Бога68. С другой стороны, как первый представитель человеческого рода, он является защитником людей и их пастырем69.

Все эти теории, о которых молчит Кодекс иудеев, Филон мог, выражаясь языком первых веков нашей эры, платонизировать на досуге. То же самое было не так, когда речь шла об особом сотворении человека; поэтому в этом отношении эллинизирующийся философ объясняется менее свободно. В самом деле, он выдвигает не этот Логос, о котором ничего не говорится в Бытие, и не только Бог создает человека. Бог дает ему душу или интеллект, который существовал до тела и который он соединяет с телом, как это выражено в священном кодексе в вульгарной формуле: Бог вдохнул дыхание в ноздри человека. Но Высшее Существо не создает тело, и сама душа содержит элемент, который не от Бога; Ибо помимо рационального начала70, которое исходит от Бога через Логос71, и которое общается с Богом и Логосом72, в ней есть иррациональное начало73, склонности и страсти, порождающие беспорядок74, начало, исходящее от тех низших духов, которые наполняют воздух как служители Бога75, и которые являются покровителями людей, но чья власть ограничена и которые не имели возможности сделать лучше76.

Из этого следует, что состояние человека плачевно. Его тело, взятое из земли, и иррациональный принцип, оживляющий его, вместе с рациональным принципом, ненавистны Богу, а разумная душа, которую Он ему дал, находится как пленница в этой тюрьме, в этом гробу, который его окружает77. Нынешнее состояние человека уже не является его первобытным состоянием, в котором он был образом Логоса. Падение, вызванное сладострастием78, сбросило его с первой высоты. Однако он может снова подняться, следуя указаниям Софии и ангелов, которых Бог посылает ему, чтобы помочь освободиться от оков тела79, и борясь со злом, существование которого Бог допустил только для того, чтобы предоставить ему средства для осуществления своей свободы.

Все эти идеи, которые мы еще не раз встретим у гностиков, Филон нашел у Платона. Точно так же он нашел бы их и на Востоке, в учении Зороастра, как мы увидим вскоре, когда будем искать восточные истоки гностицизма.

Однако он не нашел бы в ней того, что льстило ему больше всего, но что гностики уважали меньше всего, – привилегированной расы или нации, или особого закона, благосклонного правительства. Филон, однако, очень четко исповедовал это мнение. «Народ Израиля, – говорил он, – в своей гордости происходит от семьи, сохранившей в чистоте образ Божий, запечатленный на человеке, а также первобытное священство; и Высшее Существо избрало их, чтобы дать им свой закон и вести их через него ко всем славам».

Однако Филону мешали теория Священного кодекса и народное мнение о совершенстве закона. Правда, ему помогла аллегория, подменившая букву текста философской или мистической идеей, но этим пренебрежением к букве он утвердил мнение гностиков, которые вообще приписывали все законодательство Моисея низшим духам.

Согласно Филону, души, очищающие себя не законом, а светом, поднимаются в высшие сферы и наслаждаются совершенным счастьем. Те же, кто упорствует во зле, переходят из тела в тело, где обитают страсти и злые желания. И здесь его гений совершает самый дерзкий полет; здесь говорит другой Платон80. «Бесплотная область, – говорит он, – не есть одна во вселенной необъятная пустыня; это скорее многолюдный город, наполненный гражданами, обладающими бессмертными, нетленными душами, которые многочисленны, как звезды на небе. Некоторые из этих душ, более близкие к земле и более привязанные к ее удовольствиям, спускаются туда, чтобы соединиться со смертными телами, которые они лелеют81. Другие, напротив, отделяются от нее, чтобы подняться выше, в установленный природой срок. Однако есть и такие, кого желания земной жизни вновь возвращают в нее. Другие же, отвратившись от ее суетности, покидают это тело, как гробницу или тюрьму, и, взмыв на легких крыльях в бесплотные области, проводят там время своего существования82. Самые чистые и лучшие из всех, движимые более мудрыми и божественными помыслами, презрев все, что может предложить земля, становятся служителями верховного Бога, глазами и ушами великого Царя, все видя и все слыша. Философы называют их демонами; священные кодексы, используя более точное название, называют их ангелами или божественными посланниками, потому что они передают детям приказы отца, а отцу – молитвы его детей, спускаясь на землю и поднимаясь на небо; не потому, что тот, кто знает все, нуждается в отчетах, но потому, что смертным полезно иметь посредников и толкователей, чтобы они больше почитали верховного вершителя своих судеб». Таков Филон.

Гностики приняли большинство этих идей, особенно те, что Верховное Существо – это средоточие света, лучи или эманации которого пронизывают вселенную; что свет и тьма, враждебные принципы всех времен, соперничают за владение миром; что мир был создан не Верховным Существом, а вторичным агентом, который является лишь его словом, и в соответствии с типами, которые являются лишь его идеями, при помощи интеллекта, софии, которая является лишь одним из его атрибутов; Что видимый мир есть образ мира невидимого; что сущность человеческой души есть образ Божий; что она существовала прежде тела; что цель ее земной жизни – освободиться от тела, своей тюрьмы или усыпальницы, и что она вознесется в высшие сферы, как только очистится.

Филон жил при императоре Калигуле, в то же время, что и Иисус Христос, и едва ли на сорок лет раньше первых гностиков. Глядя на его доктрины, возникает соблазн принять его за самого прямого предшественника их учения.

Однако это было бы несколько поспешным решением, поскольку Египет и Восток в свою очередь внесли свой вклад в развитие принципов гностицизма.