Сказка о туманном рыцаре

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Осень в городке не наступала – она набегала, как прилив. Сначала лишь кружевной каймой позолоты на листьях клёнов у ратуши. Потом – нагруженными до скрипа телегами, везущими яблоки, тыквы и мешки с зерном с окрестных ферм. Воздух, ещё тёплый от уходящего лета, густел от запахов: сладкой дым костров, где жгли сухой бурьян, пряного дыма коптилен и вездесущего, уютного аромата печёного хлеба. Дни стояли ясные и длинные, но в их звенящей прозрачности уже витало предчувствие скорого укорачивания, замирания.

Городок жил привычным, размеренным ритмом, отбиваемым колоколом на башне городских ворот. Ремесленники стучали молотками в открытых мастерских, торговцы раскладывали свой нехитрый товар на прилавках, а на площади у фонтана шумел рынок, где за медяки можно было купить связку репы, глиняный горшок или пару тёплых вязаных чулок. Это было место, где каждый знал каждого, где новости обходили все дома быстреё, чем осенний ветер, а сплетня становилась общественным достоянием ещё до заката.

На главной улице, Мостовой, стоял дом купца. Он не был самым большим, но самым основательным – из серого, добротного камня, с массивной дубовой дверью, окованной чёрным железом, и высокими, стрельчатыми окнами. Два этажа солидности и достатка. На первом – контора, где велись счётные книги, и просторная приёмная с камином. На втором – жилые комнаты, пронизанные запахом вощёного дерева, сушёных трав из саше и слабого, постоянного аромата дорогого табака, который курил сам хозяин. Дом был не просто жилищем – он был крепостью, символом положения, и каждый его камень говорил о стабильности, труде и накопленном весе в обществе.

В саду за домом, уже тронутом увяданием, ещё алели последние розы и золотились тяжелые гроздья рябины. Но и здесь царила суетливая осень: служанки снимали и сушили на чердаке яблоки, садовник обвязывал мешковиной молодые деревца, готовя их к зиме.

Внутри же дома витало настроение иное, нежели просто сезонные хлопоты. Здесь царила тихая, но настойчивая суета иного рода – приготовление к свадьбе. Алиссу, единственную дочь купца выдают замуж.

Жених был, что называется, блестящей партией: старший сын семейства владельцев суконной мануфактуры и обширных земель к северу от городка. Молодой Генри – двадцати пяти лет, с правильными чертами лица, аккуратно подстриженными бакенбардами и спокойным, немного отстранённым взглядом человека, привыкшего, что мир вращается по установленным правилам. Он был не глуп, учтив и, что важнеё всего, состоятелен. Его визиты в дом были ритуалом: он привозил цветы для леди дома, обсуждал с купцом Элиасом дела и цены на шерсть, а с Алиссой вел чинные, предсказуемые беседы о погоде, о новых книгах и о том, как обустроен парк в их родовом имении.

Для купца этот брак был вершиной его социального восхождения – удачным сплавом капитала и статуса. Для его жены, леди Маргарет, – исполнением материнского долга и гарантией безбедной, почтенной жизни для дочери. Для всего городка – самым ожидаемым событием сезона, темой для восхищённых пересудов.

Но в центре этого всеобщего одобрения, в своей светлой комнате на втором этаже, Алисса чувствовала себя не невестой, а экспонатом. Ее дни были расписаны. Утром – уроки музыки. После полудня – визиты с матерью к таким же дамам из хороших семей, где разговор крутился вокруг приданого, управления слугами и предстоящих рождественских балов. Вечерами – вышивание. Она должна была собственноручно украсить подушки для будущей спальни.

Её приданое, собранное в огромные кедровые сундуки, было образцом практичности и достатка: стопки тончайшего голландского полотна, тюки прочной шерсти, столовое серебро с вензелями, набор фарфора с нежными синими цветами. И главный предмет – свадебное платье. Его шила лучшая портниха в городе. Алиссе казалось, что она проводит целые вечности, стоя на низком столике, пока женщина с булавками в зубах обмеряла её со всех сторон, щёлкала ножницами по дорогому атласу цвета слоновой кости.

Иногда, оставшись одна, она подходила к окну и смотрела на городскую жизнь внизу. Видела, как девушки-служанки, смеясь, несут корзины с бельём; как мальчишки гоняют по мостовой обруч; как старый художник пишет вывеску для новой таверны. Простая, немудрёная, но такая живая жизнь. Ей казалось, что стекло окна становится всё толще, а звуки с улицы – всё приглушённеё. Её собственное будущеё виделось ей как бесконечная вереница таких же правильных, тихих комнат, таких же чинных бесед, такого же холодного, скользкого атласа на ощупь.

Она не могла назвать это несчастьем. Её не обижали. Её готовили к роли, которую любая девушка в городе сочла бы за счастье. Но внутри зияла тихая, ноющая пустота, будто её готовили не к жизни, а к аккуратной, почётной консервации. И золотая осень за окном, с её последним, яростным пиром красок и запахов, лишь подчёркивала это чувство угасания, медленного погружения в вежливую, благоуханную спячку. Она смотрела на спешащих по делам горожан и думала, что они свободны в своей суете. А она, в своём красивом доме с каменными стенами, уже чувствовала на плечах невидимую, изящно сшитую мантию ожиданий, которая с каждым днём становилась всё тяжелеё.

Первый туман той осени пришёл тихо, как вор. Алисса заметила его не сразу. Стоя у окна перед сном, она лишь отметила, что знакомые очертания дальнего леса за рекой стали расплывчатыми, будто подёрнутыми дымкой. Но к полуночи, когда дом погрузился в сонную тишину, её разбудил странный свет. Луна, почти полная, висела в небе, но её холодное сияние не достигало земли – оно тонуло в густой белизне, заполнившей всё пространство за окном. Туман поднялся так высоко, что скрыл стволы деревьев в саду, оставив лишь чёрные крючья самых верхних веток, торчащие из молочной пустыни. Мир за стеклом стал плоским, безвоздушным и нереальным.

Именно тогда, вглядываясь в самую гущу этого светящегося хаоса, туда, где лощина должна была уходить в темноту, она увидела Его.

Это была неясная тень, силуэт, вырезанный из самой плотной части тумана. Вертикальная линия – человек. И ещё одна, горизонтальная и длинная – конь. Они стояли неподвижно, как каменные изваяния на забытом поле. Ни малейшего движения, ни признака жизни. Просто присутствие. Тёмное пятно в белом ничто.

Алисса замерла, дыхание застряло в горле. Она протёрла глаза, но видение не исчезло. Сон, – сказал ей разум. Мираж, игра света и тумана. Она зажгла свечу у кровати, и жёлтый язык пламени на мгновение прогнал призрачный пейзаж за стеклом, вернув отражение её собственного испуганного лица. Погасив свет, она снова вгляделась в темноту. Он всё ещё был там. Ближе, чем ей казалось? Или дальше? В этой лишённой перспективы пелене невозможно было судить.

Наутро туман рассеялся, оставив мир ярким, влажным и невероятно реальным. Солнце играло в каплях на паутине, с крыш капала вода. Видение ночи казалось абсурдным, плодом переутомлённого воображения. Алисса с усердием погрузилась в дневные дела, в примерки, в беседы с матерью о меню свадебного завтрака. Но под слоем обыденности зрело тихое смятение.

Следующей ночью она не спала. Она сидела, закутавшись в шаль, и ждала. И дождалась. Сначала лёгкая дымка, потом – густеющая пелена. И снова, как только белизна достигла определённой плотности, в ней проступил тёмный силуэт. На том же месте. В той же позе. На этот раз сердце её не заколотилось в панике, а упало, замерло от ледяного, щемящего узнавания. Это не было случайностью.

Так начались их странные, безмолвные свидания. Каждую ночь, как только в доме гасли последние огни, Алисса кралась к окну. Туман стал её союзником в обмане – он скрывал свет свечи, если она решала зажечь её, чтобы разглядеть что-то получше. Она изучала эту неподвижную фигуру, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Иногда ей казалось, что видит отблеск на чём-то металлическом – на шлеме? На нагруднике? Иногда – что белый плащ чуть колышется в неощутимом движении воздуха. Она начала жить от ночи к ночи. Дневная жизнь с её платьями, визитами и улыбками стала сном наяву, бледной копией реальности. Истина наступала с темнотой, когда мир стирался, и оставались только она у окна и Он – в сердце тумана.

Она никому не говорила. Кому? Матери, которая сочла бы её больной? Отцу, озабоченному сделками? Служанкам, которые бы перешёптывались за её спиной? Она заточила свою тайну внутри, и от этого она разбухала, заполняя всё её существо. Страх постепенно вытеснялся навязчивым, почти болезненным любопытством. Кто он? Что он там делает? Почему каждую ночь? Ждёт ли он… меня?

Мысль о том, чтобы выйти к нему, сначала была немыслимой. Выйти ночью из дома одной? Пройти спящий город? Спуститься к реке и войти в эту жуткую, залитую молочным светом лощину? Это было безумием, нарушением всяческих правил. Она представляла холодную влагу тумана на лице, скользкую траву под ногами, полную, давящую тишину того места и содрогалась.

Но однажды вечером, за пару недель до свадьбы, когда портниха принесла почти готовое платье для последней примерки, что-то в Алиссе надломилось. Вид этого белого, совершенного, пугающего своей идеальностью облачения стал последней каплей. Оно было символом конца. Конца её ночных бдений, конца тайны, конца самой возможности иного выбора. В ту ночь туман был особенно густ, он стелился уже по самой улице, скрадывая контуры фонарей. А рыцарь в лощине казался ближе, чем когда-либо, почти у самого края видимости.

И решение пришло не как порыв отчаяния, а как тихое, неотвратимое осознание. Она не могла надеть то платье, не узнав. Не могла уйти в неволю, не попытавшись коснуться, пусть и страшной, загадки. Это было безумие, но безумие, имевшеё для неё больше смысла, чем вся предстоящая разумная жизнь.

Дрожащими руками, при свете одной свечи, она надела простое платье из темного бархата, и простую шерстяную накидку с капюшоном. На ноги – ботинки с небольшим каблуком. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Каждый скрип половицы под ногами звучал для неё как удар грома. Она знала, что чёрный ход не запирают на ночь до прихода дворника. Проскользнув в кухню, где потухший очаг ещё хранил тепло, она на мгновение замерла, слушая храп кухарки за перегородкой.

Потом – щелчок засова, который показался ей оглушительным. И она вышла. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Туман обнял её, сразу же сделав невидимой со стороны дома. Она оглянулась – окна были тёмными, лишь в одном, её окне, мерцал одинокий огонёк свечи, которую она оставила гореть, чтобы не заподозрили её отсутствия слишком рано.

И тогда она повернулась и пошла. Мимо спящих домов, чьи фасады тонули в белесой мути, по пустынной Мостовой, где её шаги отдавались глухим, приглушённым эхом. Она шла, не думая, почти не дыша, ведомая лишь тянущей нитью того, что ждало в конце пути. Страх был, но он шёл где-то сбоку, отдельно. Главным было странное, почти болезненное чувство предопределённости. Каждый шаг в холодную, слепую пелену был шагом к той неподвижной тёмной точке, что так долго манила её из безопасного далека.

Она шла долго. Покинула последние дома, миновала покосившийся забор, вышла на сырую луговину, спускающуюся к реке. Туман здесь был ещё гуще, он лип к одежде, застилал глаза. Она шла наощупь, почти вслепую, по памяти и внутреннему чутью. Наконец, под ногами захлюпала вода – это был мелкий брод. Она перешла его, леденящая вода на мгновение залила ботинки. И вот она – в лощине.

Туман казалось расступался. Здесь было тихо, так тихо, что звенело в ушах. Свет луны, рассеянный миллиардами капелек, создавал ровное, бестелесное свечение, а среди всего этого томного спокойствия стоял он.

Она застыла в пятнадцати шагах, ловя рваный ритм своего дыхания. Он был неподвижен. Конь под ним, огромный вороной жеребец, пофыркивал, выпуская клубы пара в холод. Но всё её внимание было приковано к Всаднику.

В лунном свете, рассеянном туманом, его доспехи отливали глубоким, матовым синеватым оттенком, как сталь, закалённая в самых глубинах ночи. Они были тяжелыми, монументальными – и в этой мощи была не грубость, а сдержанная, совершенная мощь. И белый плащ. Он был не ослепительным, а мягким, как первый иней, длинным и тяжелым, ниспадающим с одного плеча благородной складкой.

Он медленно, с едва слышным мелодичным звоном сотен мелких пластинок, двинулся. Рыцарь спустился на землю. И тогда Алисса осознала его истинный рост. Он был великаном, явно больше двух метров. Земля слегка дрогнула под его тяжестью. Он сделал шаг вперёд. Его поступь была негромкой, но необычайно уверенной.

Десять шагов. Пять.

Теперь она слышала его дыхание – глубокое, размеренное, как далёкий прибой, просачивающеёся сквозь решётку забрала. От него исходило не холодное сияние призрака, а сдержанное тепло живого, мощного тела, смешанное с запахом чистой стали, кожи и свежей, влажной шерсти плаща.

Он остановился в двух шагах. Так близко, что она могла разглядеть тонкую сетку заклёпок на его темно-сизом нагруднике, пыльцу тумана, осевшую на его зеркальных наплечниках. И забрало. Оно было опущено, скрывая лицо, но в узких, вертикальных прорезях – не было пустоты. Там, в глубине, светились глаза.

Они были голубыми. Цвета зимнего льда на рассвете, пронзительными и ясными, но не холодными. В них был свет – тихий, устойчивый, словно свет далёкой, но верной звезды. Эти глаза смотрели на неё с невероятной, безмолвной сосредоточенностью. В них не было угрозы. Было внимание. Полное, всепоглощающеё, как будто в этот миг для него не существовало ничего во всём мире, кроме неё, стоящей перед ним в дрожащем от холода и волнения комочке.

Он не сделал резких движений. Медленно, с той же величавой аккуратностью, он поднял правую руку. Его рука в латной перчатке остановилась в воздухе между ними, ладонью вверх. Это не был жест требования. Это было приглашение. Предложение.

Все её страхи, все голоса разума, кричавшие о безумии, вдруг смолкли, приглушённые этим тихим, голубым взглядом из-под стали и мерным звуком его дыхания. В этом взгляде была такая странная, бесконечная печаль и такое же бесконечное ожидание, что её собственное сердце отозвалось на него тихой, щемящей болью.

Она сделала шаг навстречу. Потом ещё один. Её рука, маленькая и бледная, поднялась, почти не дрожа. Она положила свои кончики пальцев на холодную металлическую пластину его ладони.

Он не схватил её. Он просто позволил ей лечь там. А затем, с нежностью, невероятной для такой огромной, закованной в сталь фигуры, он сомкнул свои пальцы – не сжимая, а просто приняв её руку в свою. Тепло его руки сквозь перчатку было слабым, но несомненным.

И тогда он повернулся. Он мягко повёл её, не отпуская руки, прочь от того места, прочь в сторону едва слышного плеска воды. Конь, не нуждаясь в приказе, тихо зашагал следом, сохраняя почтительную дистанцию.

Они шли вдоль невидимой в тумане реки. Он шёл медленно, подстраивая свои огромные шаги под её маленькие, неровные. Его белый плащ шелестел о мокрую траву. Единственными звуками были их шаги, далекий плеск воды и его глубокое, спокойное дыхание у неё над головой. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён вперед, сквозь пелену, но она чувствовала – всё его существо было направлено на неё. На её руку в его руке. На её присутствие рядом.

Они не говорили. Им не нужны были слова. Прогулка вдоль ночной реки под покровом тумана с безмолвным гигантом в белом плаще была сама по себе целой вселенной, полной невысказанных обещаний и тихих вопросов. Для Алиссы этого странного, немого общения, этого контакта сквозь сталь и туман, было больше, чем всех разговоров, что она вела за свою жизнь. Она шла, и её душа, сжатая долгими неделями ожидания и страха, наконец, расправила крылья в этой прохладной, серебряной свободе ночи.

Они вышли к самому берегу. Туман здесь был тоньше, и лунный свет, пробиваясь сквозь него, серебрил темную, медленную воду. Конь, словно понимая невысказанное желание хозяина, мягко подошёл сбоку и опустил свою крупную голову, будто кланяясь. Алисса замерла, глядя на влажную, блестящую гриву и большие, умные глаза животного.

Рыцарь, не отпуская её руки, мягко направил её ладонь к морде коня. Она коснулась мягкой, бархатистой шерсти на его носу. Конь фыркнул, теплый воздух обжег её пальцы, и толкнул её ладонь своим мощным лбом, требуя продолжения. Алисса не сдержала улыбки. Это был первый искренний, легкий звук, сорвавшийся с её губ за долгие недели. Она засмеялась тихо, смущённо, и начала гладить тёплый, живой бок, чувствуя, как под кожей играют сильные мускулы.

Голубые глаза в прорезях шлема наблюдали за ней. В них, казалось, мелькнула тень чего-то тёплого, но по-прежнему бесконечно далёкого и печального. Ободрённая этой минутой простого счастья, Алисса подняла на него взгляд.

– Кто вы? – прошептала она, и её голос прозвучал громче, чем она ожидала, разрывая звенящую тишину ночи.

Рыцарь замер. Он смотрел на неё, и его дыхание из-под решётки на мгновение стало чуть глубже. Затем он медленно, очень медленно, покачал головой. Металл тихо скрипнул. Его голос, когда он наконец заговорил, оказался на удивление низким и мягким, как отдалённый раскат грома за горами, но каждое слово было чётким и ясным.

– Не сегодня.

В этих двух словах была целая вселенная сожаления и обещания. Алисса почувствовала, как лёгкая, как пух, грусть коснулась её сердца, но не ранила. Она кивнула, принимая эти правила. Они снова двинулись в путь, и её рука по-прежнему покоилась в его. Молчание между ними стало другим – не пустым, а наполненным этим невысказанным вопросом и тихим согласием ждать ответа.

Они шли так, может, час, а может, вечность, пока первые, самые тонкие нити перламутрового света не начали прошивать восточный край неба. Туман начал светлеть, терять свою волшебную плотность.

Рыцарь остановился. Он осторожно отпустил её руку и повернулся к ней.

– Вам пора, – сказал он, и его голос звучал теперь с оттенком неумолимой нежности. – Я буду ждать вас завтра. На том же месте.

Прежде чем она успела что-то ответить, он легко, одним плавным движением, поднял её и усадил на коня его руки взяли поводья и он повел жеребца через реку.

Через мгновение они оказались на знакомом лугу, уже на её стороне. Городок, тёмный и безмолвный, виднелся вдалеке. Рыцарь снова легко, будто она и правда была невесомой, снял её с седла и поставил на землю. Он не стал подходить близко, но сделал глубокий, почтительный поклон, склонив перед ней голову в шлеме. Его белый плащ коснулся земли.

– Идите, – мягко произнёс он. – Пока туман не рассеялся.

Алисса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она сделала шаг назад, потом ещё один, не в силах оторвать взгляда от этой высокой, одинокой фигуры на фоне светлеющего неба. Потом развернулась и побежала. Бежала по росе, не оглядываясь, пока не достигла чёрного хода. Лишь на пороге она обернулась.

Луна уже почти погасла. Солнечный луч, тонкий как лезвие бритвы, тронул верхушки дальних деревьев. Туман таял на глазах, превращаясь в прозрачную дымку, а затем и вовсе растворяясь в утреннем воздухе. И по мере того, как исчезала пелена, растворялся и он. Сначала стали прозрачными его белый плащ и конь, затем тёмно-сизая сталь доспехов. В последнюю очередь пропали его глаза – два голубых огонька, всё так же смотревшие на неё. А потом не осталось ничего. Только пустой, влажный луг, освещённый первым солнцем, и запах яблок и дыма из проснувшегося дома.

Алисса прижала ладонь к груди, где сердце билось как сумасшедшеё. Она была дома. Но часть её души теперь навсегда осталась там, на том берегу, в серебристом тумане, в тени белого плаща и в свете двух голубых, обещающих звёзд. Завтра. Он ждёт её завтра.

День ворвался в дом с настойчивостью колокольного звона, созывающего на утреннюю службу. Солнечный свет, жёлтый и наглый после ночной тайны, заливал комнаты, выгоняя из углов последние тени. Дом проснулся не просто ото сна – он вскочил на ноги, засуетился, загремел посудой и загудел голосами. Приготовления к свадьбе вступили в финальную, лихорадочную фазу.

Алиссу разбудила не горничная, а собственное сердце, всё ещё отчаянно стучавшеё в такт вчерашним шагам вдоль реки. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, а в ушах у неё всё ещё звучал тот низкий, мягкий голос: "Не сегодня…". Его слова были яснеё любого утреннего наставления.

Но день не терпел призраков. Его натиск был неумолим.

– Мисс Алисса, вставайте! – ворвалась в комнату, её личная горничная, с охапкой свежевыглаженного белья. – Мадам уже спрашивает! Портниха будет через час для последней примерки, а после – визит к цветочника для выбора венка!

Алисса позволила себя поднять, умыть, одеть. Её движения были механическими, как у прекрасно сделанной куклы. Пока служанка застёгивала на ней утреннеё платье, она смотрела в окно. Лощина за рекой в ярком свете дня казалась обычной, даже уютной – зелёной, с золотыми вкраплениями осенней листвы. Ни намёка на серебристую пелену, ни тени всадника. Ночное приключение казалось сном. Но на ладони, казалось, ещё сохранялось призрачное ощущение холодной металлической пластины, а в памяти – тепло дыхания из-под забрала.

За завтраком мать, леди Маргарет, говорила без умолку. Её голос, звонкий и деловитый, резал воздух, как ножницы.

– …и обязательно спроси у цветочника про мирт, он должен быть из нашего сада, это традиция… Генри пришлет карету в четыре, вы поедете с ним пробовать свадебный торт у кондитера… Ах, да, не забудь улыбаться, дитя. Ты выглядишь бледной. Ты выспалась?

Алисса кивала, подносила ко рту кусочек тоста, не чувствуя его вкуса. Она "выглядела бледной", потому что всё её существо было ещё там, в прохладной синеве ночи. Она "улыбалась" – уголки её губ механически поднимались в знакомом, отработанном жесте. Но её мысли были далеко. Она вспоминала, как конь фыркнул ей в ладонь. Как грубая шерсть плаща колыхалась на утреннем ветерку. Как его голубые глаза смотрели на неё с тихой, всепонимающей печалью.

В комнате портнихи её снова затянули в корсет, заставили встать на табурет. Женщина, придерживая булавки в уголке рта, обходила её, щёлкая языком и поправляя складки на белом атласе.

– Стойте ровнеё, мисс, – ворчала она. – Плечи расправьте. Представьте, как вы идёте к алтарю.

Алисса закрыла глаза. Она представляла не алтарь, а тёмную воду реки, рассекаемую могучими копытами. Она не шла – её несли. Она не была скована корсетом и кринолином – её окружали лишь сталь и белая шерсть.

В карете Генри, её жених, говорил о деловых перспективах, о новом паровом двигателе для мануфактуры его отца, о ценах на хлопок. Его голос был приятным, ровным. Он взял её руку в свои – ухоженные, тёплые, пахнущие хорошим мылом. И Алисса снова ощутила контраст. Эти руки никогда не поднимут её, как перышко. В них не будет той скрытой, чудовищной силы и той же бережной нежности. Она смотрела на его наигранно-открытое лицо и думала о скрытом лице, о взгляде, полном вековой тоски.

Весь день был таким – яркой, шумной, бессмысленной маской, надетой поверх ночной тишины. Она произносила нужные слова, улыбалась нужным людям, выбирала розы вместо лилий, кремовую глазурь вместо шоколадной. Но её пробудившаяся душа, молча наблюдала за этим спектаклем изнутри, скучая и считая часы.

И когда сумерки наконец начали сгущаться, окрашивая небо в сиреневые тона, в её груди вспыхнуло не тревожное, а ликующеё ожидание. Суета дня была лишь антрактом. Истинная жизнь, жизнь, в которой билось её настоящеё сердце, начиналась с первым клубком тумана, выползающим из лощины. Она смотрела в окно своей спальни, игнорируя ужин под предлогом головной боли, и ждала. Ждала, когда последний луч солнца угаснет, и ночь с её голубыми глазами и белым плащом снова позовёт её к себе. Завтра, сказал он. Но для неё "завтра" началось ровно в тот миг, когда он исчез в утреннем свете.

На этот раз Алисса подготовилась. Она надела платье из мягкого, глубокого бархата цвета ночного неба. Оно было простым, без кринолина, с узкими рукавами, позволявшими свободно двигаться. В сундуке нашлась белая кашемировая шаль с кистями, лёгкая и тёплая. А в глубине гардеробной – почти забытые кожаные сапожки на маленьком, устойчивом каблуке, в которых она когда-то бегала по саду ребёнком.

Когда дом наконец погрузился в сонное молчание, она не стала ждать у окна. Сердце её уже билось в такт скачке. Едва первые струйки тумана потянулись из лощины, Алисса, подобно тени, скользнула по тёмной лестнице и выпорхнула в ночь. Темно голубой бархат сливался с темнотой, а белая шаль мелькала, как крыло мотылька.

Она почти не чувствовала холода. Адреналин и предвкушение гнали её вперёд. Она перебежала знакомый брод, не обращая внимания на леденящую воду, залившую сапожки. И вот он. Там же. На том же месте. Конь фыркнул, узнав её. А сам Всадник… он стоял чуть прямеё, и даже сквозь неподвижность доспехов чувствовалось напряжение ожидания. Когда она, запыхавшаяся, с сияющими глазами, появилась перед ним, он медленно, торжественно склонил голову. И хотя лицо его было скрыто, во всей его позе читалось безмолвное, но ясное: "Я ждал. И я рад".