Демон и Кикимора

Каждому экипажу полагается отдельный длинный стол на десяток персон. Три офицера: мы с Михаилом, пилоты, и штурман Василь по прозвищу Дон. Он – еврей, но тоже родом из волшебного Полесья, оттого поздоровался кивком и с Самосем, и с Алесей, невидимыми для обслуги, других экипажей, а также парней из оперативного и разведывательного отделов, поднятых наравне с нами. Бомбардир, радист и стрелки в «Кикиморе» – из сержантов, но допущены в офицерскую заправочную как лётный состав. Самось, естественно, ни у кого не спрашивал разрешения, где ему столоваться, и втиснулся между нами с Мишей, поочерёдно выхватывая куски то с моей, то с его тарелки.

Алеся, естественно, не брала ничего, просто смотрела на нас обычным своим долгим загадочным взглядом. Неловко есть на глазах покойницы? Мы – привыкли.

– Туман ещё густой, – сообщила она шелестящим шёпотом. – Слышала, вылет задержат на час.

То есть мы могли на час больше нежиться под одеялом и не совать нос в зимнюю британскую сырость… Одна радость – в такую погоду и немцы не сунутся. Не найдут цель. Правда, в сорок третьем их налёты стали редкостью. Не сравнить с Битвой за Англию, пережитой в том мире.

– Спасибо, детка! – фамильярно ответил Михаил. – Слушай. Коль всё равно не ешь, прошвырнись к самолёту, хорошо? Вдруг там очередной боггарт шалит. С меня – фиалки. Когда весна настанет.

– Ты уже должен три букетика.

Светлая фигурка буквально растворилась в воздухе, уплыв в сторону двери. Я знал, ей туман – нипочём. Она сама как туман. Может рассеяться, а может сгуститься. Не исключено, научится принимать иные формы. Лет через двести.

Самось, напихав полный рот бекона и яичницы, бросился догонять. И не только потому, что не хотел отпускать пассию. Вчера очередной раз с Франеком облазил самолёт. Запускали двигатели, проверили гидравлику, подтянули какие-то мелочи. «Кикимора» в лучшем состоянии, чем пришла с завода, прошла обкатку. И если какая-то зловредная сущность напакостила, это не просто опасно, ещё и обидно.

Не знаю, как вылет, а инструктаж никто откладывать не стал. Более, чем командира группы, мы ждали карту.

– Сейчас узнаем, какое оно, моё еврейское счастье, – проскрипел Дон, усевшийся на стул позади меня. – Первый вылет из двадцати пяти. Только бы не вглубь Германии!

– Тебе то что? Сто пудов – «Кикимору» не поставят лидером. Скатаешься пассажиром. Подобьют – спрыгнешь.

На Евгена, нашего бомбардира, зашикали. В доме повешенного нельзя говорить о верёвке, при еврее – о прыжке над «великим Рейхом». Говорят, к пленному лётному составу наци относятся либеральнее, чем к сухопутным, сам знаю по истории с Бадером, настолько воодушевлённым германским гостеприимством, что завёл приятельские отношения с Руделем. Но лояльность немцев не распространяется на евреев. Разве что в газенваген посадят не пинком под жопу, а с вежливым «битте, дышите глубже».

Вторая подколка касалась пассажирства. Коль самолёт новичков не назначат лидером, значит, мы с Майклом поведём «Кикимору» вслед за ведущими, надобность в собственном штурмане возникнет, если вывалимся из строя и останемся одни – искать дорогу в Бассингбор. Но ещё раньше нас найдут «мессершмитты». Тогда весь экипаж, кроме двух пилотов, хватается за крупнокалиберные пулемёты «браунинг» и отстреливается. Пока на борту найдётся кому отстреливаться.

Наконец, кто-то из штабных отдёрнул штору, и по залу пронёсся вздох облегчения. Толстая красная нитка, вероятно, выпотрошенная из чьего-то распущенного шерстяного носка и укреплённая на булавках, тянулась от нашей авиабазы на север и поворачивала направо, заканчиваясь у Вильгельмсхафена, базы Кригсмарине. Значит, перелетать Францию и углубляться в воздушное пространство Рейха не придётся. Плохая новость: зенитный заслон у базы подлодок там достаточно мощный, а возвращаться выпадает преимущественно над водой. То есть если повреждённый самолёт опустится в волны, вопрос: удастся ли вытащить из-под гаргрота и наполнить воздухом две спасательные лодки, пока машина не провалится в глубину, увлекая экипаж. Это всегда квест, причём не с самыми большими шансами на удачу.

Я обернулся. Американское воздушное воинство, в отличие от британского, советского и даже израильского, отличалось редкой пестротой в обмундировании. Кто-то сидел с босой головой, другие в фуражках, пилотках, простых чёрных вязаных шапочках или лётных шлемах с поднятыми вверх ушами. Одни успели натянуть тёплые куртки, спасающие от мороза минус сорок, и парились, другие носили повседневку, рассчитывая переодеться в жаркое в самый последний момент. На некоторых парнях щетинились шерстинками грубые серые свитера.

Независимо от этого, все реагировали одинаково эмоционально, бросали вопросы и ехидные замечания, мешавшие командиру группы рассказать о боевой задаче. Насколько я слышал, после общей накачки летающих технарей и радистов утаскивали на отдельный инструктаж, но тут слово взял тип из контрразведки. Окинул всепроникающим взглядом, говорящим: «Подлецы! Всех вас насквозь вижу!», потом задвинул речугу о диверсиях. Мол, не хотят отдельные американские граждане выполнить священный долг перед Родиной и выполнить двадцать пять боевых вылетов. Всего-то двадцать пять, если по два в неделю, это двенадцать недель, каких-то три месяца, и война для вас закончена! Вместо этого портят бортовое оборудование, и самолёты уходят в ремонт, а экипажи торчат на земле.