- -
- 100%
- +
– Пуляйте в небо салюты, чтоб все видели – дело не умерло. Там будет ваш цивильный фасад.
– А ракетное оружие держать секретным сюрпризом… Понимаю.
– Боюсь, не понимаете, полковник, – министр снова вышел из-за стола. Он шагнул к окну на Дворцовую. Привычка смотреть на Александрийскую колонну во время принятия важных решений укоренилась у него после беседы с Николаем Романовым. – Наша армия слаба. Не сравнить с Русской императорской. Флот достоин лишь сожаления. Как всегда – казны на них не хватает. Утешает, конечно, что армия Кайзера не лучше, и после двадцать второго он вынужден считаться и с социалистами в Рейхстаге, и с нашими претензиями на земли, захваченными им до семнадцатого. Но! Мировая война не разрешила коллизий. Немцы считают себя уязвлёнными из-за распада Австро-Венгрии. Называют себя обделёнными колониями. И что их Корнилов отбросил накануне мирного пакта – тоже досадно. В газетах читаете про их настроения?
– Реванш, дранг нахт Остен? Газетам верить – что вокзальной цыганке-гадалке.
Министр вернулся к столу. Из папки появилась на свет бумага с грифом секретности.
– Ваши бывшие коллеги из разведки полностью согласны, как вы изволили выразиться, с вокзальными гадалками. Лишь только германская верхушка сочтёт рейхсвер годным к молниеносной победной войне с Россией, её не миновать, флот у них и сейчас… впрочем, вы в курсе.
– Конечно, гражданин генерал.
– Стало быть, ракетные приготовления держим в секрете до того времени, как выпадет возможность показать германцам: быстрой победы не ждите. А также японцам, британцам, французам. Вам ясно, полковник? Мы живём в предвоенное время. Оно быстро заканчивается. Чем больше наша армия получит боевых ракет, тем меньше новопреставленных российских душ взлетит к небесам с поля боя. Что вас смущает?
– Позвольте обратить ваше внимание. Академия сейчас – это куча бумажек и дюжина энтузиастов в Москве, что ждут – не дождутся приказа строить лунный экипаж. Вы сами, гражданин генерал, указали на трудности с ассигнованиями.
– Будут, будут… Поверьте, Александр Степанович, это последнее стоящее дело моей жизни. Просветите, куда вы намерены тратить средства?
– Главное внимание отвожу реактивным двигателям. Во-первых, привычным пороховым ракетам и другим на твёрдом топливе. Цель наша – дешёвые боевые снаряды для пусков с аэропланов, кораблей, включая субмарины, а также пехотного оружия для применения там, где ординарная артиллерия не выгодна. Во-вторых, займёмся ракетными двигателями на жидком топливе, что предложил поляк Циолковский. Они изрядно сложнее. Нужно зажигание, смешение горючего с окислителем. Невозможно стабилизировать ракету, вращая корпус наподобие артиллерийского снаряда – топливо в баках растечётся по стенкам. Однако есть наиважнейший плюс: управление тягой. За пределы атмосферы мы улетим только на жидкостной ракете.
– А ближе к Земле?
– В-третьих, я выделю группу, которая будет заниматься самыми сложными двигателями, использующими атмосферический воздух в качестве окислителя и основного рабочего тела. То есть аппарат носовой частью забирает воздух, сзади извергая реактивную струю. Кислород вокруг нас – дармовой, его не нужно возить в ракете.
– Убедили. То есть пока занимаемся исключительно силовой частью.
Засядько качнул головой.
– Мои энтузиасты полны азарта и рисуют эскизы эфирных кораблей для полётов к звёздам. Я ставлю им задачи гораздо скромнее: ракетопланы, то есть аэропланы, у которых ракетный двигатель работает или только на взлётном режиме, или является единственным маршевым.
– Опять военное назначение. Одобряю.
– Не только. Инженеры соглашаются, что ракетоплан послужит плашкоутом, чтобы поднять к верхним слоям атмосферы междупланетную ракету. Всё это изложено в докладной записке…
– Начинаем хорошо. Есть задел и для военных, и для фантазий. Дерзайте!
* * *
Уехав из России в молодом возрасте, Георгий не успел испытать в полной мере прелести общения с чиновничеством. Более того, состоятельных Тиллей принимали уважительно и по возможности шли навстречу. О барской хамоватости к низшим сословиям ему было известно понаслышке, лично не имел счастья быть свидетелем.
Республика вывела новою породу столоначальников-выскочек. Они отличались дореволюционной закваской, до семнадцатого они занимали не слишком видные посты в чинах не старше коллежского асессора. Три волны чисток – при Керенском, при Корнилове и во Второй Республике – как языком слизнули старых рыцарей чернил и сургучных печатей. Давешние коллежские асессоры за пару лет взлетели до статских, в то и действительных статских советников, отчего в собственных глазах вознеслись выше Александрийской колонны. В демократических традициях нового времени на всех посетителей они смотрели одинаково – как на презренных обывателей с протянутой рукой.
Быть может, на солидных персон, особенно ежели визит предварялся не менее солидным уведомлением, они глядели иначе. Но Георгий в коротковатой ему шинели Засядько со следами споротых погон ни в коей мере не выглядел достойно. Картуз он ещё в приёмной запихал за пазуху, ибо этот аксессуар низводил его на ступень уличной побирушки.
Муниципальный клерк, соизволивший пустить Георгия после трёх часов ожидания в приёмной, отличался от коллег весёлым нравом. Он даже предложил присесть.
– Полагаю, это просто шутка дурного тона, гражданин… э-э-э…
– Георгий Тилль, если позволите.
– Позволю, у нас демократия.
Чиновник говорил с ярким поволжским акцентом, некоторой своей провинциальностью даже бравировал – вот он, выходец практически из народа, заседает в Златоглавой и вершит судьбу считающих себя коренными москвичами.
– Я всё изложил в отношении на имя градоначальника… Если будет угодно…
– Читал ваше сочинение, читал-с. Молодой человек, вы, собственно – кто? Из документов только справка об освобождении из полиции под ручательство некого Засядьки, ни единой бумаги на дом. Вы и правда рассчитываете, что я отправлю пристава выселять законных жильцов?
– Для начала – разобраться бы… Я затребую новые копии документов из Парижа.
Муниципал расцвёл. Париж… Это сколько вёрст от Москвы? Тыщи три? Какая глушь!
– Не торопитесь. Я истребовал бумаги касательно бывшего дома Тиллей. В семнадцатом власти Директории распорядились разместить там генеральские семьи.
– Простите, гражданин… – Георгий отыскал табличку с фамилией клерка. – Гражданин Лушкин. Безвозмездно?
– Как же, нет. Векселями расплачивались, с погашением после войны. Однако контора Шлезенбергов, коей герр Тилль поручил сдавать апартаменты внаём, разорилась, дом перешёл в муниципальную собственность и продан на аукционе.
У Георгия буквально отнялась речь. Отец с таким апломбом уверял: дом – не портмоне, его не уведёт воришка! Ещё как уведёт, если вор – само государство.
– Аукцион совершён… Так, в декабре восемнадцатого. Вижу праведный гнев в ваших глазах и могу лишь сочувствовать. Или в суд решили подать?
Последняя фраза прозвучала совсем анекдотически. Но искатель правды рискнул докопаться до конца.
– А суд не…
– Суд – точно «не», – передразнил его нерешительное блеяние Лушкин. – Пять лет исковой давности пропущены. Да и если бы не прошли, скажу по чести… В общем, мой вам совет – уезжайте. Вы здесь ничего не добьётесь. Всего доброго.
Георгий с запозданием в секунду понял, что услышал от чиновника «поди вон!», правда, пока ещё в вежливой форме.
На улице запахнул шинель, поднял воротник. Резкий ветер моментально украл тепло. Идти не к кому, кроме как к Засядько, но и тот дал понять: поможет лишь освобождением из-за решётки, старой шинелью не по росту и тарелкой борща. Лимит его благоденствий исчерпан. К родителям Мишеньки? Исключено – сам стал невольной причиной его смерти и даже на похороны не явился, пусть имел уважительное оправдание в виде заточения в камере. Другие друзья-знакомые гимназических лет унесены ветром революционных перемен. Словом, в Москве он как папуас в Антарктиде – обратиться не к кому.
Помёрзнув несколько минут, Георгий принял ответственное решение – покориться обстоятельствам. Сначала вернуться к Засядько и попытаться одолжить денег на билет домой. Понятно, что домой – это в Париж. Если ракетчик откажет, на что имеет полное право, останется идти во французское посольство.
Около дома Засядько на Малой Бронной ему встретилась троица мужичков, примерно таких же типажей, что убили Мишеньку и отняли вещи. Долговязый интеллигент в старой шинели и в тёртом картузе их не заинтересовал. Теперь в Москве себя свободно и безопасно чувствует только нищий?
В подъезде было накурено. Дверь приоткрыла прислуга-повариха, лет шестидесяти. Через цепочку ответила:
– Барин уехать изволили. В Петроград они. К масленице вернутся.
Дверь тут же захлопнулась, пресекая перспективу любого дальнейшего разговора, например, попросить сударыню-гражданку Засядько.
– Непруха, да? Шоб я так жил!
Георгий обернулся и увидел источник табачного задымления – мелкого лопоухого шкета лет шестнадцати на вид, завернутого в грязную тёплую доху. Он сидел, скорее даже – восседал на ступеньке следующего лестничного марша. Из рукавов дохи торчали худющие руки. В зубах тлела самокрутка.
– Верно. Так я и живу. Приехал к Засядько из Парижа, и вот…
– Тю! Не похож ты на парижанина, фраерок. Та ладно. Я из Одессы, – отрок смачно сплюнул. – Но и мне не подфартило. Старая коза смотрит на меня, шо раввин на сало, и грозится дворника звать. Тебе хоть ответила – до масленицы. Ой вей, теперь неделю в Москве бейцы чесать?
Не сразу сообразив, какая именно пикантная часть тела зовётся «бейцами» на одесском арго, Георгий почувствовал толику интереса.
– Тоже к Александру Степановичу? Зачем тебе?
Подросток выпустил к потолку густую струю самосадной копоти.
– Дивись, деревня. Voyage interstellaire, что в переводе с французского означает – межзвёздное путешествие, – он извлёк из-под отворота дохи невероятно засаленный журнал. – Чо ржёшь как от щекотки?
Георгий сел рядом, морщась от дыма, более едкого, чем касторовый выхлоп аэропланного мотора «Гном».
– Не ждал, что ты читаешь по-французски.
– Гляди, что пишет этот лягушатник, – продолжил оборванец, явно кичась знанием языка, хоть его произношение оставляло желать много лучшего. – Mission vers les étoiles semble possible, même si elle représente un défi technique et économique considérable qui a peu de chances d'être relevé avant plusieurs siècles. Ща переведу. Во, миссия к звёздам возможна, но из-за всяких проблем, то да сё, состоится только через несколько столетий. А как в вашем Париже думают?
– В нашем? Большинству парижан не до звёзд. А в статье нет слов «то да сё», там сказано про технические и экономические проблемы.
У мальчишки рот открылся от удивления, но окурок не упал, прилипнув к губе.
– Лопни мои глаза… Откуда знаешь?
– Я её писал. И многие другие в том же журнале. Voile solaire (солнечный парус), например.
– Таки я шлимазл… Вы и есть – тот самый месье Юрген Тилль?
– Прошу любить и жаловать, как говорили до революции.
– Да-а, до революции было хорошо, – мальчишка заговорил вдруг без малейшего одесского выпендрёжа. – И папа тогда от нас не ушёл, и я играл на скрипочке, а не со шпаной из Пересыпи. Теперь сидят два оборвыша в парадном и по-французски обсуждают межзвёздные вояжи. Зовите меня Серёжей, месье Тилль.
– Просто Георгий. Где неделю обретаться будешь?
– Известно где – на Брянском вокзале. Ночлежки там имеются, да и просто бродяжьи схроны. Разгрузим пару вагонов – есть копеечка на харчи. Так дотянем до ракетного довольствия. Вы со мной, дядь Жора?
– На довольствие у Засядько не слишком рассчитываю. Не глянулся я ему. Мне бы на билет домой собрать.
Почтение, проскользнувшее в глазах Серёжи минуту назад, сменилось презрением.
– Не глянулся?! И всё? Вообще – всё! Звёзды, планеты, ракеты – побоку? От одного только неприветливого слова? Ой вей… Тогда ждите, месье Тилль, пока не решатся «технические и экономические проблемы». Чую, ждать придётся столетиями, как вы и писали.
Он выбросил огрызок самокрутки и ринулся вниз, не оборачиваясь. Журнал со статьёй Voyage interstellaire остался валяться на ступеньке, больше не представляя для одессита ни малейшей ценности.
– Серёжа! Подожди. Я с тобой.
Смысл своего внезапного решения Георгий вряд ли бы смог объяснить. Ему вдруг стало… стыдно? До приезда в Москву он готовился к битве с самой природой человека, обречённого Богом жить на земной поверхности, отдавал себе отчёт, что путь междупланетное пространство будет выложен большим числом жертв, нежели покорение высоты авиаторами. Получается, банда московских бродяг и цивилизованная шайка чиновников оказались непреодолимым препятствием?
Тогда о звёздах не стоило и начинать разговор…
Он не посетил французского консула, обрёк себя на существование бродяги, разгружал вагоны, надрывал жилы ради сущих грошей, едва хвативших на ночлежку и баланду не лучше арестантской. Если это и был особый русский путь к звёздам, вонял он отвратительно.
Глава четвёртая. Измайлово
Милостию гражданина Засядько физические экзерсисы с вокзала перенеслись на обширное поле к северо-востоку от Москвы, известное как Измайловское, по имени небольшой деревеньки. До войны считалось за городской чертой, сейчас дома вплотную подступали к нему. По южной оконечности поля протянулась дорога, наречённая Измайловским проспектом.
Худющий и жилистый Серёжа вкалывал наравне со взрослыми. Он покорил Засядько фотографическими карточками самодельных планёров, что с товарищами собирал летом под Одессой. Практически все желающие приобщиться к ракетному действу могли похвастаться лишь теоретическими навыками, умеющие что-то соорудить своими руками были единичны.
Жили в одноэтажных бараках, топили буржуйки. Состоятельные энтузиасты не из москвичей ютились тут же. Чем снимать меблированные комнаты, они предпочитали дуть на окоченевшие пальцы, умываться едва подогретой водой, но до поздней ночи спорить с коллегами о ракетных кораблях! И не роптали на физический труд. Если дорога к звёздам начинается с носилок, лопаты и твёрдых как копыта мозоли – так тому и быть.
Противоположная, северная часть поля смотрелась более обжитой. Там возвышались заводские корпуса «Русского Витязя». Конструктор первого в России и в мире четырёхмоторного аэроплана Игорь Иванович Сикорский сбежал в Америку во время Директории. Владевшие заводом предприимчивые граждане сманили его обратно и даже назвали компанию в честь того аппарата. Разумеется, в мирное время летающие монстры вроде «Ильи Муромца» или германского биплана «Цепеллин-Штаакен» не слишком интересовали заказчиков, завод выпускал одноместные спортивные аэропланы и истребители, восходящие к «Скауту» того же Сикорского.
Периодически они поднимались с бетонной полосы и кружили над полем. Заметив, как Георгий крутит головой, Серёжа спросил:
– Тянет в воздух, дядя Жора?
– Конечно! После войны я ни разу…
– А я вообще ни разу. На планёрах – тоже здорово, но не тот цимус. Но если б ракетный двигатель к аэроплану!
– И пронестись над Приморским бульваром на бреющем? Угомонись, выдумщик, лучше под ноги смотри.
В марте Засядько неожиданно выплатил своим пролетариям по двести пятьдесят рублей и протянул заполненные контракты. Для Георгия эта сумма значила очень много, появился шанс вернуть себе цивилизованный облик и не обращаться за подаянием к отцу.
Евгений Бестужев, лет десять или даже больше проживший в Италии, небрежно засунул бумажки в наружный карман рабочей куртки. Он точно не нуждался в деньгах. Глядя на «синьора Евгенио» и его горячий южный энтузиазм, Георгий недоумевал – отчего тот наравне с Серёжей долбит морозную землю. Сам мог нанять десяток лучших и в куда менее суровом климате, усадить их за ракетные чертежи. Но Евгенио распорядился иначе – купил роскошный «Руссо-Балт» с откидным верхом. Лимузин явно вытянул больше средств, чем весь бюджет Академии за первые месяцы.
– Ей-ей, синьор итальянец! Вы шо! – тут же вынырнул одессит, когда тот спрятал получку. – Не берите грех на душу.
– Что ты говоришь, амико? – изумился Евгений, внешне и правда немного похожий на южанина – чернявый, жгуче-кареглазый, с аристократической горбинкой носа.
– У русских обычай есть. Таки они всегда обмывают первую зарплату. Рано спрятали!
– Как? – не понял тот. – Деньги должны намокнуть?
Полудюжина ракетчиков во главе с Засядько дружно покатилась от хохота.
– Обмыть есть русский обычай крепко выпить с товарищами, когда есть первый получка! – Серёжа совсем уж перековеркал русский язык, пародируя иностранность Бестужева, за что заслужил подзатыльник Георгия.
«Синьор» не обиделся и отделил от щедрот пять десятирублёвых ассигнаций. Дешёвая водка под скромную закусь, моментально доставленная Серёжей, вырубила покорителей звёзд начисто. Общей участи избежал лишь полковник, предусмотрительно исчезнувший из Измайлово.
Следующий день по понятной причине получился рабочим разве что символически, а к выходным Серёжа потянул своего старшего товарища на променад по Москве. Одессит знал её мало. Георгий, как оказалось, тоже. Город его юности запомнился развлечениями строго в гимназических рамках для отпрысков из господских семей. Зимние забавы, такие как катание с горок или на коньках, случались под надзором наставников и непременно в обществе избранном.
Отринув отцовскую денежную помощь, Георгий оказался ближе к народу. Сословная принадлежность, выходит, больше зависит от доходов, нежели от культуры и благородства крови.
Трёхмиллионная Москва выглядела оплотом среднего торгового сословия, чьи барыши напрямую не связаны с казёнными ассигнованиями, тогда как любители прикормиться у бюджета плотно оккупировали Петроград. В Париже и нищета пристойна; Москва поражала контрастами между откровенными люмпенами и богатым купечеством. А ещё она была изрыта исполинскими кротами. Наконец-то здесь началось строительство метрополитена.
Широким жестов «синьор» подвёз их к Тверскому тракту. Направившись в сторону Александровского вокзала, Георгий с Серёжей попали на Тверскую улицу. Поворот к дому, некогда принадлежавшему Тиллям, они проскочили скорым шагом, обворованный со стыдом вспомнил первый час пребывания в Москве – барские манеры с наймом таксомотора и общение с привратником. Что же, эта страница перевёрнута, нужно жить дальше!
А дальше на Тверской на всём её протяжении до Страстной площади тянулась сплошная цепь заведений для развлечения и пития. Дорогие рестораны с монументальными швейцарами и вышколенными официантами, цены в коих не по карману ракетчику, соседствовали с демократичными трактирами. Там выпить и закусить можно было за десятку, кинув полтинник на чай разбитному половому. Рабочий люд и канцелярские низы предпочитали пивные, где, кстати, встречались свеженькие дамочки вполне приличного вида – чтоб недорого согреться сотней грамм или познакомиться с молодым банковским клерком, кто их знает. Наконец, многочисленные винные лавки позволяли продолжить кутёж за пределами общественных мест.
Новые друзья, разделённые возрастом в двенадцать лет, после первой разведки отправлялись к центру каждое воскресенье. Демократия и свобода, заявленные с семнадцатого года, привели к изрядной свободе нравов. Количество мамзелей лёгкого поведения, фланирующих по Тверской, было удивительно велико даже по сравнению с весёлым кварталом Парижа. По наущению Серёжи Георгий разок воспользовался услугами платной любви и остался недоволен. Дорого и безыскусно.
Вдобавок мода 20-х годов требовала от русских женщин пышности форм. И проститутки, и аристократки тщательно раскармливали тело до рубенсовских пропорций, показывая окружающим: не голодаю я, и есть за что ухватиться. Как говаривал один случайный московский собутыльник Миша Зощенко, от подобных роскошных толстух во благо держаться подальше.
– Ежели баба в шляпке, господа, ежели чулочки на ней фильдекосовые, или мопсик у ней на руках, или зуб золотой, то такая аристократка мне и не баба вовсе, а гладкое место.
Любопытно, но в ночном кабаре «Не рыдай» на углу Каретного ряда и Успенского переулка лихо отплясывали канкан очень даже стройные танцовщицы, вызывая вожделение купчишек, заявившихся сюда в компании модных пышнотелых спутниц.
Однажды ракетчики прогулялись гораздо дальше и за Яузским бульваром обнаружили знаменитый Хитровский рынок. Здесь не было асфальта как на Тверской улице и булыжной мостовой, которой вымощено Бульварное кольцо. По сравнению с шикующими окрестностями Страстной площади тут царила нищета, не благородная, как у Диккенса, а пошлая, смердящая и вороватая.
– Не видел Парижу, но, сдаётся мне, рядом с Хитровкой и одесский Привоз – Париж, – заключил Серёжа, сплюнув сквозь зубы.
К огромной грязной площади как ручьи к болоту спускались несколько переулков, наполненных дымной смесью испарений от немытых тел и гниющих отбросов. В нём двигались толпы оборванцев, мелькали около туманных, как в бане, огоньков. Это торговки съестными припасами сидели рядами на огромных чугунах или корчагах с «тушенкой», жареной протухлой колбасой, кипящей в железных ящиках над жаровнями, с бульонкой… В самый разгар Великого поста, когда запрещены скоромные продукты! Православие уступило Хитровку языческой дикости.
– Знаешь, если бы я в Париже увидел фотографические карточки Хитровского рынка, вряд ли бы поехал. Москва базарная меньше всего походит на место, откуда откроются ворота к звёздам, – подхватив товарища, Георгий потащил его прочь от этого диковатого вертепа.
Очень точное описание окрестностей Яузского бульвара Георгий много позже обнаружил у Владимира Гиляровского и поразился – писатель увидел ровно те же болячки Москвы, но они не вызвали отвращения. Гиляровский умел любить город таким, каким он был, с роскошью центра, помпезностью Кремля, рыночной грязью и перекопами метрополитена. Чтобы понять Москву, надо здесь родиться и жить, не уезжая надолго.
* * *
Ежедневный доклад разведки начальнику германского генштаба содержал единственную строку с упоминанием стройки на Измайловском поле. Генерал фон Диц вызвал куратора Восточного реферата.
– Полковник, вы ручаетесь за свои слова? Там только строительные работы, никаких ракетных пусков?
– Да, мой генерал! – полковник, сравнительно молодой для столь высокой должности в разведке, начал торопливо перебирать листки в принесённой папке. – Русские шумят, но очевидных успехов не имеют. Прошу убедиться, одна агитация.
– О чём?
– Настаивают, что все ракетные изобретениями сделаны выходцами из земель нынешней Российской Республики – Семеновичем, Засядько, Циолковским, Погосяном. Обстрел Батума представляют выдающейся удачей. Объявляют Россию главной ракетной державой мира, коей суждено первой отправить в небо междупланетный реактивный экипаж.
Генерал, блеснув моноклем, подал знак положить документы ему на стол. Там были сплошь газетные вырезки и лишь одно донесение «источника», впрочем, ничего не добавившее к печатным статьям.
– Герр полковник, как вы определяете цель этой шумихи?
– Сбор пожертвований, мой генерал. Идёт по всей Европе. Идея полёта к Луне и далее чрезвычайно заманчива для неуравновешенных мечтателей.
Фон Диц подчеркнул карандашом на газетной вырезке – лунная ракета улетит на триста тысяч вёрст. Видит ли полковник главную опасность? На Земле эта ракета достигнет любого города Рейха. Конечно, один заряд не причинит особого вреда, но русские никогда не отличались чувством меры. Если изготовят сотни снарядов?
– Совершенно нетерпимо, герр полковник, что об их ракетных ухищрениях мы узнаём из газет. Озадачьтесь внедрением источника непосредственно в Измайлово. Или там кто-то уже есть?
– Уточню, мой генерал.
– Наш ракетный отдел был расформирован… Напомните!
– …Когда подтвердилось – с ракетами Погосяна будет конфуз как у русских в Батуме. Мы только рассмешим противника.
– Да! Следовательно – нужны новые изыскания. Я распоряжусь. Полковник, есть ли в германской истории личности, подобные Семеновичу и Засядько?
– Конечно, – с готовностью откликнулся разведчик. – Конрад Хаас, жил в первой половине шестнадцатого века.
– Значит, нужен симметричный ход, – удовлетворённо кивнул генерал. Отстучав пальцами на столешнице барабанную дробь «к атаке», он принял решение. – Объявим год памяти Хааса и начнём сбор пожертвований в германское общество… звездоплавателей? Междупланетчиков? Не важно, лишь бы пожертвования шли нам, а не русским. Ваша забота, герр полковник, узнать каждую мелочь из творящегося в Измайлово. Каждый чертёж должен быть скопирован и передан в Берлин. Свободны!
Тот щёлкнул каблуками и покинул начальственный кабинет. Безошибочный инстинкт карьериста подсказывал: похоже, начинается операция, что позволит заменить офицерские погоны на генеральские эполеты. Генерал абсолютно прав, агентурную работу надо усилить, послать туда больше людей. Академия – штатское сообщество на доброчинных взносах. Но если станет военным заведением, проникнуть в неё будет стократ сложнее. Поэтому нельзя терять ни дня.