- -
- 100%
- +
Кто-то очень верно рассчитал. За Ежовым с первой секунды на посту будет пристальный надзор со стороны госбезопасности. Любой явный или мнимый прокол немедленно станет известен наверху. Но и Ежов не промах. Агранову самое время присматривать вакансию в Учпедгизе.
Новый нарком возжелал немедленно заслушать краткие рапорты о состоянии дел. Понятно – больше для проформы, вглубь он вникнет позже, сейчас просто демонстрация: начальник намерен бдеть и контролировать каждую мелочь. Если рабоче-крестьянская милиция и лагеря отчитались в духе «справляемся, несмотря на временные трудности», то в Слуцкого Ежов вцепился с первых минут прихода к власти.
– Объясните, товарищ Слуцкий, почему результаты агентурной работы далеки от тех, что разведка рапортовала в ЦК в прошлые годы?
В шахматах это называется цуцванг, когда нет хороших ходов, любые шаги ведут к потерям. Ежов знает главную причину – лучшие кадры ушли с Артузовым, наверняка заготовил убийственный довод, вроде «незаменимых людей нет». Но и выкручиваться нельзя, лишать нового руководителя удовольствия выстрелить заготовкой…
– Так точно, товарищ нарком. Результаты неудовлетворительные. Новые кадры после перевода Артузова недостаточно компетентны.
– Ценю большевистскую прямоту. Что же вы предприняли, товарищ Слуцкий, для исправления положения?
– Налаживаем агентурную сеть. Обучаем, посылаем людей.
– Да? И что эти люди? Навербовали агентов в стане врага? В белогвардейских организациях? В антисоветском подполье? Среди троцкистов? В штабах империалистических армий?
Слуцкий открыл было рот для ответа и беспомощно его захлопнул, изображая большую пухлую рыбу. Такие вещи нельзя обсуждать даже на коллегии госбезопасности! Здесь же, в присутствии далеких от нелегальной работы сотрудников, вообще немыслимо…
– У вас есть что сказать? – рявкнул Агранов. – Вы хотя бы контролируете иностранную агентуру?
Злость непосредственного начальства вернула опору. Руководитель ГБ, только что пролетевший мимо кресла наркома, несет полную ответственность за разведку наряду со Слуцким.
– Так точно! Агентура приступила к выполнению заданий. Результаты будут. Вынужден доложить, что прежнее руководство недооценивало значение внешней разведки для заблаговременного предупреждения контрреволюционных вылазок.
Ежов благосклонно кивнул. Агранов примолк. «Прежнее руководство» – это и он сам. Выходит, Слуцкий думает воспользоваться переменами и подсидеть начальника госбезопасности?
Нарком плавно повел совещание к финишу. Оказывается, причиной перевода Ягоды послужили отнюдь не его таланты в области почтовой связи, а медлительность в разоблачении троцкистско-зиновьевского заговора. Медлительность, соседствующая с преступной халатностью или саботажем. Товарищ Сталин верит, что отныне НКВД будет оперативно реагировать на любые антипартийные и антигосударственные вылазки.
Только у себя в кабинете Слуцкий перевел дух. Как ни позорно признаться, пальцы, доставшие папиросы «Казбек», мелко дрожали.
– Разрешите, товарищ комиссар?
– Входи, Ефимов, – Слуцкий привычно включился в роль начальника, царя и бога над своим отделом. – Есть новости от триста первого?
– Так точно! Шифровка из Берлина.
Донесение Чеботарева поступило, но «багажа», то есть полезной информации, оно не содержало. Беглецов из СССР след простыл.
Как вовремя! Слуцкий принялся терзать многострадальные карандаши. На редкость нелепое начало. Первые результаты ожидались на территории СССР. Стремительный отъезд беглой пары в Германию нарушил планы. В ленинградском порту след потерялся. Что дальше? Как их приняли? Ну, допустим, человек прибыл из враждебной страны, где мог быть завербован. Значит, какое-то время он под надзором, не в состоянии скрытно даже письмо отправить. Но истекло три месяца. Или немцы страхуются до сих пор, или заподозрили неладное и ликвидировали агента. Наконец, имеется самое худшее предположение: он отказался от сотрудничества с советской разведкой. Тогда конфуз Слуцкого будет выглядеть именно как преступная халатность или саботаж. С такими клеймами переводом в гражданский наркомат не обойдется. Слишком многие в армейской разведке и в НКВД арестованы за измену.
Начальник ИНО попробовал рассмотреть ситуацию хладнокровно. В его верности партии никто не усомнится, не заподозрит в принадлежности к враждебным группировкам. НКВД может быть суровым к предателям, но обвиненных лишь в некомпетентном управлении не карают. Понижение, перевод в милицию, в ГУЛАГ, на гражданскую работу – это максимум, что грозит. Так что на кону только карьера.
Он снова задумался о деле. У наркома внутренних дел есть спецгруппа особого назначения (СГОН) под командованием Якова Серебрянского, сформированная из агентов-нелегалов. Об этих людях ходят легенды. Но, будь они даже гениями подпольной работы, любой операции предшествует сбор информации, длительная подготовка. В Западной Европе она обычно осуществлялась через агентуру местных компартий. Теперь, пока не заработает новая сеть, разведчики что слепые котята…
Операцию «Канкан» Серебрянский спланировал правильно. И, что Ягода позволил забрать ее от спецгруппы, тоже совершенно верно, у Серебрянского просто не хватает людей. А перспектива очень заманчивая: провернуть комбинацию против Абвера в Испании. Гражданская война в этой стране лишь верхушка айсберга. В глубине бурлит борьба со спецслужбами Германии, не говоря о троцкистах в республиканском правительстве.
Вообще, с немцами развернулось сражение на всех фронтах. На военно-техническом – у кого больше оружия. На идеологическом – кто кого перекричит.
Слуцкий отомкнул толстую дверь сейфа. Там, среди совершенно секретных документов, лежит тоненькая книжица на немецком языке со свастикой и портретом фюрера. Такая, по идее, имеется у каждого члена Национал-социалистической рабочей партии Германии. Ее простая, доходчивая и убийственно людоедская логика действует на людей как наркотик.
Если пропустить пустопорожние воспоминания начинающего художника о детстве, брошюра состоит из нескольких тезисов и их обоснования. Немцы устали от последствий поражения в Империалистической войне. Главную обиду нанесли французы, а разгрома своей армии желали только коммунисты. Маркс – еврей, коммунизм можно считать еврейским учением. И Советская Россия – еврейско-большевистская страна. Для счастья немецкого народа нужно, чтобы к власти пришла НСДАП, а германские войска покорили Францию. Непременно раздавить большевиков, цыган и, главное, евреев. Поход на Россию намечался Гитлером в отдаленном будущем, когда требующий расширения Рейх обратит взоры на Восток.
Столь глобальные планы казались фантастикой в год публикации «Майн Кампф». Но они осуществляются с пугающей быстротой. Гитлер четвертый год у власти, она практически абсолютна. Компартия разогнана. Если до тридцать шестого года в Германии действовали лишь полиция и Абвер, сейчас там особые службы растут как грибы.
Немцы жестко контролируют ситуацию в своей стране, тянут щупальца к СССР. Некогда тратить силы на внутриведомственные склоки!
Слуцкий мысленно отвел себе полгода. Раньше Ежов не возьмется за радикальные перемены в разведке. Пусть он не чекист-профессионал, однако человек неглупый, поймет, что вряд ли кто-либо другой на месте Слуцкого быстрей поправит ситуацию.
Полгода! До весны тридцать седьмого. Там ветер развеет тучи, все как-нибудь образуется.
Глава 8. Абверштелле
Стараюсь ступать по краю досок, у самой стены. Меньше шансов, что скрипнут. Часы напоминают, что до времени икс осталось шесть с половиной минут. Если Трубача ждет снайпер, а я неправильно угадал место засады, аллес капут.
Нас готовят убивать, для этого курсантов делят. Трое организуют покушение, полтора или два десятка прикрывают объект. «Телохранители» ищут дыры в плане «ликвидаторов» и наоборот.
Под ногами мусор. Ступаю как по минному полю, пытаясь не шуметь. Смог проверить только этот этаж. Отсюда идеальный сектор обстрела… Есть!
Подошвы сапог обращены к двери. Стрелок настолько слился с винтовкой, что не засек моего слоновьего топота…
– Встать! Руки за голову!
Дюбель нехотя поднимается. Судя по его ухмылке, еще ничего не кончилось.
– Сумел меня вычислить, Зулус? Придется собрать вещички.
Он невысок, но крепок. Круглая голова с ежиком темно-русых, почти черных волос наклонилась, рука потянулась к лежаку. Сдается? Как бы не так!
Нож мелькает как атакующая змея. Дюбель знает, что мой парабеллум не заряжен. И что нарушаются правила игры, тоже знает.
Пистолет занимает руку, требуется ничтожная доля секунды, чтобы разжать пальцы, у противника преимущество… Но я не трачу время!
…Надеюсь, Дюбелю очень больно. Он валяется на полу и храпит в тщетной попытке сделать хотя бы вдох. Подбираю винтовку, оттягиваю затвор. В ней – единственный патрон.
– Встать! Руки за голову!
Затвор клацает, досылая смертельный цилиндрик в черный зев патронника. Дюбель переступил черту с детским названием «по правилам», и мы оба за ней. Поэтому лишняя дырка в однокашнике будет стоить мне разве что устного нагоняя за потраченные рейхсмарки на взращивание снайпера.
За окном раздается приглушенный хлопок, и я вынужден признать поражение. Трубач валяется на мостовой, сжимая простреленную ногу. Значит, снайперов было двое, вблизи никто не атаковал. Проклятие!
– Поздравляю. Сам дойдешь?
– Справлюсь…
Дюбель тащится едва-едва, согнутый в три погибели. Мне тоже нехорошо. Череп трещит.
Учения окончены. Завтра возвращаемся в Кенигсберг, в казармы специальной школы при абверштелле «Ост Пройссен». Бутафорские домики, что построены для съемок какого-то фильма, дали нам пристанище на пять дней, наверно, самых тяжелых в жизни. Педагогические методы в Абвере красноречиво дают понять: здесь не игрушки, будьте готовы убивать и учтите, что другие тоже не откажутся отстрелить вам голову.
На построении нет ни Трубача, ни Дюбеля – оба в лазарете. С виду – ни у кого нет претензий. Но я знаю, что память у парней отменная, тренированная. В нашей стае накопилась масса счетов друг к другу. Вместо имен клички, о прошлой жизни говорить нельзя, но невольно что-то проскакивает. Я поддерживаю домыслы о происхождении из германской колонии в Юго-Западной Африке. Оттого странный акцент и архаичный язык. Как если бы в Ленинграде я к кому-то обратился: «Не изволите, сударь, откушать чаю-с?» Конечно, собеседник меня бы понял, но тут же сдал бы чекистам старорежимную сволочь. Пытаюсь освоить современный немецкий быстрее, чем минно-диверсионное дело, и избавиться от русско-казанского акцента.
– Жестокие нравы, – усмехается граф, когда рассказываю ему про учения. – Точно – прострелили ногу боевым патроном?
– Боевей не бывает. Краем уха слышал, Трубач – птица ненадежная, с криминальным хвостом. Его списали. И он будет свободно расхаживать, зная нас в лицо, выучив методы разведки? Или его, чтобы наверняка…
Майор осведомлен лучше меня.
– Нет. Мы – за гуманизм. Был бы унтерменшем, не церемонились бы. Ариец имеет право на жизнь. Полагаю, ваш неудачливый коллега отправлен в гехаймнистерлагер, там вполне сносные условия.
Мы сидим в уютном кабачке в начале берлинской Кранцераллеи, в дальнем углу. Даже не пытаюсь гадать, связан ли с интригами покровителя перевод нашей банды в столичное подразделение разведки – абверштелле «Берлин». Майор угостил меня айтнопфом, теперь делает знак хозяину, чтоб принес еще пива, тот шустро меняет пустые кружки на полные. Погоны на кителе внушают уважение. Армия снова в фаворе.
Я одет в мешковатую куртку мастерового, никак не похож на бойца военной организации. На языке вертится вопрос о ближайших перспективах, но спрашиваю о делах самого графа. Потому что в этой стране у меня нет другого заступника. Поразительно, фон Валленштайн продолжает опекать подельника по бегству из СССР. Имел полное моральное право умыть руки, пристроив в Абвер.
– Многое изменилось в Рейхе, мой мальчик. Так часто бывает, если шпион был на холоде столько лет. Страна совсем другая.
– Лучше?
– Даже сравнивать нельзя. Я уезжал в Испанию в двадцать седьмом, в разгар кризиса. Будущее Германии было весьма туманным. Сейчас есть все шансы для успеха! Но… – майор запнулся. – В окружении фюрера сплошь его партийные друзья. Ты уже наслышан, конечно, о Службе безопасности – СД?
– Конечно, герр граф. Скажу честно, офицеры абверштелле отзываются о них как о сборище дилетантов. И откровенно презирают СС.
– Высокомерие армейской элиты когда-нибудь ей отольется… Тео, вам не кажется это парадоксом? Я, из старого дворянского рода, должен смеяться над выскочками-пролетариями со свастикой на рукаве, но не смеюсь. Опыт, знания, даже профессионализм – дело наживное. А патриотизм либо есть, либо его нет. Поэтому я верю фюреру как настоящему патриоту нации.
Начинаю догадываться.
– Вы хлопочете о переводе в СД?
– Верно, Тео. Увы, есть одна загвоздка. Майоров и даже оберстов с военным стажем в избытке. Но соответствующее майору звание штурмбаннфюрера – весьма высокое в СС.
Стараюсь скрыть улыбку. Патриотизм моего патрона допускает его карьеру в презираемой аристократами Службе безопасности, но только без потери чина. Если нет, останется у Канариса?
– Успехов вам, герр майор. Я же пока не имею ни гражданства, ни звания. За полгода ни шагу без присмотра!
– Вы не преувеличиваете? За вами ходит целая армия топтунов?
– Каждый раз, когда курсант получает увольнительную, другие отрабатывают на нем практику наружного наблюдения. И уж если выявили бы порочащие связи…
– Понятно. Имейте терпение, Тео. Абвер обучит вас азам профессии. Служба безопасности еще не имеет своих институтов, но я обещаю: будете в первом наборе.
– Спасибо, герр граф.
– И последнее. О предосудительных связях. Вам не возбраняется заиметь подружку. Иначе жизнь в затворничестве в мужской компании вызывает подозрения.
– Я не против, герр майор. Только возможности не позволяют даже сводить девушку в кино.
– Тео, у вас начинается новая жизнь. Я снабжу легальными документами, назначу небольшое пособие. Со временем сможете снять комнату или квартирку.
Покинуть казарму? Предел мечтаний! Но что за это придется заплатить?
– Вы слишком добры. Я не вправе переоценивать оказанную в России услугу.
– Вы ее оказали, молодой человек, и себе тоже. Заточение в казарме все же лучше, чем в Бутырке или в Лефортово. Не скрою, на определенном этапе мне понадобятся способные и преданные помощники. Обер-лейтенант Берке заверяет, что у вас неплохие успехи, лишь строевая подготовка хромает. И в преданности не сомневаюсь – вы сожгли за собой мосты.
Мы расстаемся, он – состоявшийся, важный. И я, ноль с вопросительным знаком. К нулю прибавилась пачка продовольственных карточек и тощая стопка рейхсмарок – подтверждение, что намерения майора серьезны.
Здесь, в Берлине, нас каждый день просвещают, как расцветает страна под знаменем нацизма. А еды не хватает. По карточкам маргарин, масло, сало, мясо. В «дикой большевистской России» карточное нормирование отменили. Правда, черный рынок в Рейхе богатый. Говорят, за приличную сумму можно найти что угодно.
Переезд в съемную квартиру затягивается, а к следующей увольнительной я предлагаю Берке расширенную программу: оторваться от хвоста и телеграфировать с почты. Обер-лейтенант с кайзеровским стажем смотрит на меня через монокль как на редкий вид кишечного паразита. Впрочем, так он глядит на всех нас и всегда. Некоторое время внутри него бурлит борьба между разрешением на… не то чтобы прямо запрещенные, но несколько непривычные действия, с одной стороны, и потугами здравого смысла – с другой. Исход дуэли неожиданный, в пользу второго. Начальник курса вызывает Дюбеля.
– Курсант! Задача усложняется. Зулус предпримет попытку стряхнуть хвост и отправить мне телеграфное послание. Если назовете адрес почтового отделения, откуда послана телеграмма, следующие выходные гуляете без надзора, Зулус отрабатывает в казарме.
– Так точно, герр обер-лейтенант! – вытягивается Дюбель. – Рад стараться! Разрешите набрать команду.
Естественно, мне не стоит знать, кого позовет коллега, люто меня невзлюбивший за перелом. Так что, увидев на улице знакомое лицо, не догадаюсь – он в числе топтунов или праздношатающийся, с которого не спускает глаз другой курсант.
Утро субботы начинается с построения. Под огромным портретом фюрера нации маленький фюрер курса раздает кнуты и пряники. Выпуск на носу, нам предстоят весьма разные испытания, получить пулю в ногу совсем не сложно, как и в другую часть тела. Мерзкое выражение на роже Дюбеля подсказывает, что тот готов скомандовать отряду силовое задержание, вплоть до применения оружия, если я сверну к почте.
Переодеваемся. Форма Вермахта отправляется на полку, напяливаю безликую гражданку.
За дверями проходной, она же караулка, идет легкий снег. Ефрейтор флегматично проверяет документы. Выходим по двое-трое, чтобы толпа подозрительных громил не высыпала в мирном Вильмерсдорфе кучей: бдительный горожанин непременно позвонит по телефону в полицию, дабы убедиться, не собрались ли красные на незаконный митинг.
Гогенцоллерндамм с утра пустынна. Отстучал по рельсам трамвай, мельком блеснув отражением в темных окошках. Я неторопливо двигаю в сторону центра. В полусотне шагов маячит объемистая фигура Гепарда, названного так будто в насмешку. Сокурсники решили не особо скрываться.
Сзади доносится кашляющий звук мотора. Меня нагоняет двухэтажный автобус. Очень тщательно выбираю скорость прогулки, чтоб оказаться у остановки одновременно с дверью. Впрыгиваю на подножку в самый последний момент… и разочарованно отворачиваюсь: водитель сжалился над топтуном, несущимся вслед со всех ног.
Первый раунд за мной. Одиночке гораздо труднее удержаться на хвосте, остальные выбыли из игры… Нет, не выбыли. Автобус догоняют два сумасшедших велосипедиста. В зимнюю субботу да с утра пораньше – они весьма привлекают к себе внимание. Впрочем, велосипедная запасливость Дюбеля достойна похвалы, если служебный «опель» ему взять не позволили. Продолжаем игру.
Три остановки позади, за окнами проплывает православный собор, странный кусок чего-то российского в немецкой столице. Массивный Гепард отдышался, а велосипедисты, бедняги, исходят паром, накручивая педали с предельной скоростью. Насколько знаю Вильмерсдорф, в одном из ближайших домов есть проходной подъезд, и таскать велики по ступенькам трудновато. Но это не мои трудности. Побежали!
Теперь меня преследует грохот трех пар ботинок. По законам тайных операций, явное преследование должно оканчиваться задержанием или ликвидацией объекта. Оба варианта мне не симпатичны, поэтому несусь, как олень от гончих псов, высматривая подходящее место засады.
Из боковой улочки выбегаю на Курфюрстендамм, едва не сбиваю пожилую фрау у шляпного магазина. Полицейский глядит подозрительно, вот-вот крикнет «хальт!».
Заскакиваю в подворотню, слева мелькают прутья высокого забора. Около калитки вижу замечательное место для засады – аккуратно прислоненные доски, в них непременно найдется уютная щель. Форы недостаточно, чтобы перевести дух, но вполне, чтоб оценить противника. Впереди несется Байрон – самый, пожалуй, крепкий в спецшколе Абвера. Дюбель в пяти шагах сзади. Гепард отстал.
Конечно, разумнее вжаться в стройматериалы, пока пара курсантов не промелькнет мимо, потом дернуть навстречу Гепарду. Но что-то гадкое, агрессивное, совершенно вредное для задания упрямо берет верх. Да и времени на раздумья не остается… Хр-р-рясь!
Вряд ли можно отразить удар в горло, если объект измотан велосипедным и пешеходным кроссом. Дюбель получает пинок в стопу – излюбленный прием футболистов. Достаю из кармана кастет. Неторопливо надеваю его под аккомпанемент ругательств одного и хрип другого коллеги.
– Знаешь, Дюбель, почему опять в проигравших? Не потому, что попер против меня. А потому, что не в команде со мной.
Байрон сипит, ухватившись за прутья ограды. Каждый глоток воздуха дается с боем. Дюбель на секунду примолк, переваривая услышанное.
– С тобой? А какого…
– Такого. Ты стреляешь из любого ствола и водишь машину, как мне никогда не научиться. Байрон в открытом бою меня завалит, даже кастет не поможет. Но я хитрее. Втроем мы – сила. Наш детсад скоро закончится. Слышали про Абвер-2, диверсионный отдел? Напишу рапорт к ним. Боевой группой шансов больше. Обмозгуйте, у вас сегодня много свободного времени.
Отталкиваю Дюбеля с пути. В спину несется проклятие Байрона вперемешку с кашлем.
– С ним в группу? Урою его на первом же задании.
Значит – не пойдем вместе на задание. Вернувшись на Курфюрстендамм, наталкиваюсь на Гепарда и изображаю радостное изумление.
– Ты здесь отдыхаешь в увольнительной? Один?
Тот в замешательстве.
– Не, с парнями…
– Тогда поспеши. Им очень плохо, нужна помощь, а от меня они ее не принимают.
Через сотню метров проверяюсь, глядя в зеркальную витрину. Тугоумный Гепард семенит на месте. Никак не решится – продолжить выполнение задания и висеть у меня на хвосте либо соединиться с Дюбелем. Еще через пять минут я совершенно один. Для страховки проезжаю три остановки на трамвае, до почтового отделения на Баденшештрассе.
«ТЕТЯ ЭЛЬЗА ОДНА ТЧК ПЛЕМЯННИКИ УЕХАЛИ».
Заодно покупаю конверт и марку. Короткую записку чиркаю в подворотне, куда забрел будто по ошибке. Перед почтовым ящиком проверяюсь трижды и внезапно игнорирую его, повинуясь безотчетному порыву. Только через полчаса рискую расстаться с конвертом. Там столь же безобидное послание. Мол, здоровье поправляется, по воскресеньям бабушка гуляет в Тиргартене, ближе к полудню.
А я бреду по улицам Берлина, по шикарной Фридрихштрассе, сворачиваю на Таубенштрассе. В кармане уютно свернулись в трубочку рейхсмарки графа, могу зайти в ресторан средней руки… Но не решаюсь. После заточения в тюрьме и учебной казарме красивые витрины, хорошо одетые фройлян, сверкающие лаком авто доставляют настоящее наслаждение. Наконец, позволяю себе за три марки и одну карточку купить буханку в булочной на углу Биссингцайле. Жую всухомятку и млею от блаженства. Отвратительный хлеб в столовой Абвера, наполовину из отрубей и соломы, застревает поперек горла.
Холодает, но в казарму жуть как не хочется. Когда, наконец, переступаю порог абверштелле, меня ждет маленький триумф: телеграмма находит обер-лейтенанта, а команда Дюбеля понятия не имеет, откуда она отправлена.
Эффект от второй эпистолы не проявляется столь быстро. Только через две недели обнаруживаю хвост в Тиргартене. Связан ли он с письмом – не знаю. Стряхиваю хвост осторожно. В моем понимании осторожность – это уход через подъезд, где выбираюсь на чердачный этаж и спускаюсь через другую лестницу с черного хода.
Потом начинается полоса учений на выезде: прыжки с парашютом, работа на ключе, ночные кроссы и огневая. В очередной раз удается выбраться в Тиргартен, только когда в воздухе почуялось прикосновение апреля. На безлюдной алее, очень тихой в ясное воскресное утро, я вдруг слышу два басовитых слова по-русски. Для меня они звучат выстрелом, от которого подпрыгивает сердце.
– Привет, Волга!
Стараюсь не выдать волнение. Пробую контролировать дыхание и лихорадочно размышляю. У шпиона много имен и кличек. Но Волга – это казанское погоняло. Знают его только пацаны с нашей улицы и казанские сидельцы. Какого лешего Борька забыл в Тиргартене?
– Через тридцать пять минут на углу Гетештрассе и Камерштрассе.
Я даже не смотрю в его сторону, спокойным шагом направляюсь к выходу. Если однокашник здесь по невероятной случайности, что практически нереально, он потащится вслед. Связанный с какой-то организацией, Борис будет вынужден с кем-то переговариваться, рапортовать кому-то. В общем – терять время.
За четверть часа добираюсь до нужного перекрестка. Еще пара минут необходима, чтоб занять место наблюдения. Затем, когда покажется сутулая фигура циркового клоуна, предстоит убедиться, что недотепа явился в одиночестве. Если у него на хвосте висят подчеркнуто равнодушные мужчины, даже не буду гадать – это Гестапо или НКВД. Прости-прощай, а письмо о здоровье тети Гертруды уйдет на запасной адрес.
Увы, Берлин знаком мне плохо. Проходные дворы, подъезды со вторым выходом и магазины с черным ходом дают массу возможностей избавиться от эскорта. Если их знать. Сейчас использую заготовку. Уютная пивная с отхожим местом в глубине содержит дверь во двор. То есть, изобразив томление внизу живота, смогу запросто удалиться и не вернуться.
Заказываю кружку темного, расположившись за столиком у окна. По Гетештрассе проезжают редкие автомобили. Человек из моего прошлого фланирует по тротуару и чуть сбавляет ход, не заметив меня. Грамотно. Если замрет на углу, словно несчастный влюбленный в ожидании фройлян, будет гораздо приметнее. Похоже, кое-чему научен.