Дружище

Докурив очередную сигарету, папа стал собирать вещи в мусорные мешки.

В это время в дверь квартиры кто-то осторожно постучал.

Из ванной высунулась мама, метнула на папу испуганный взгляд.

– Мальчик, ты здесь? – спросили из-за двери, и у Игната похолодело в затылке.

Голос был мужской.

– Мальчик, я умею фотографировать! – продолжил голос со странными заискивающими интонациями. – У меня хороший фотоаппарат, дорогой. Я знаешь, как классно умею? Мы тебя чётко сфотографируем. Хочешь, как рыцаря. Хочешь, как космонавта. Ну или как захочешь, конечно. Как мы оба захотим…

В дверь снова коротко постучали. Мама, затаив дыхание, прошмыгнула на кухню, прижалась к папиному плечу. Игнат же понял, что держится за деревянное сиденье табуретки – держится так крепко, что заболели пальцы. Спазм сжал горло, и где-то в опухоли-мешочке зацепились острыми коготками дурные слова.

– Я хочу тебя укусить, – сказал из-за двери другой голос, женский. – Я кусаюсь, мальчик. Тихонько так, незаметно. Никто не верит, и это здорово. Я могу укусить человека за шею в трамвае. О, это сладкие ощущения. Хочешь, укушу тебя тоже? Легонько. И ты меня сможешь укусить. Я разрешу, честное слово. Пойдём, а?

Игнат хотел спросить, что происходит, но папа крепко взял его за плечи и шепнул:

– Просто сиди и смотри. Хорошо?

А в дверь уже не стучали, а скреблись. Ещё один голосок, писклявый, с надрывом, не разобрать – мужской или женский.

– Мальчик, а, мальчик, я щенка привёл. Разрежем вместе? Чур, мои глаза. А себе можешь язык взять. Или что ты там захочешь. Язык, говорят, вкусный. Объедение.

И тут же новый голос:

– Они в лесах. Я сразу решил, что буду каждого отвозить в лес, но в разных концах города. Всё равно ведь никто не ищет. Они там тлеют. Все мы тлеем, мальчик. Наше место среди плесени и липового мёда. Пойдём, я тебя тоже отвезу.

Ещё один:

– Мальчик, от тебя пахнет воском. Липким сладким воском. Я втягиваю носом воздух, мне нравится. Если зажечь твою крохотную головку, то ты станешь свечой. И тогда мы сможем произнести те молитвы, которые ни черта не помогают. Вместе.

В дверь стучали, колотили, скреблись. Голоса просачивались сквозь замочную скважину. Кто-то кого-то перебивал, кто-то тараторил, а ещё повизгивали, напевали, шипели, угрожали, смешивались в страшную какофонию, от которой Игнату хотелось бежать, бежать что было сил из этого места. Слова клокотали в горле, царапались изнутри.

Но он продолжал сидеть на табурете. Папа держал его за плечи. Мама бормотала что-то, наверное, молитву.

Из-за дверей продолжалось:

– Я собираю дохлых кошек! Пойдём, покажу дохлых кошек! Рыжих, чёрных, разных!

– Дам себя потрогать, мальчик.

– Снимем видео, о, какое же это будет видео! Только ты и я. И немножко боли.

– Договоримся, договоримся, мальчик. Я просто буду смотреть. Ничего лишнего.

Папа отпустил его и осторожно пошёл по коридору к входной двери. Игнат хотел крикнуть, что не надо этого делать, что это самый глупый поступок в жизни, что за дверью монстры, маньяки, нелюди – но мама крепко зажала Игнату рот и повторила за папой:

– Просто сиди. Думай о завтрашнем дне.

О том чудесном дне с чёртовым колесом, который не должен заканчиваться никогда.

Папа провернул замок и отступил в сторону, давая двери распахнуться. В тесный коридор хлынул поток людей. Их было много, они торопились, спотыкались, падали, наползали друг на друга, ползли, протягивали руки и продолжали, продолжали наперебой монотонно говорить.

– Посмотри, как я хороша! Дотронься до меня!

– Пойдём, мальчик, нам надо остаться наедине! Иногда я представляю, что кроме нас в мире никого нет.

– Вот! Альбом! Посмотри! Чувствуешь радость?

– Дайте его мне, дайте его мне!

Игнат увидел, что у папы из ушей торчат яркие оранжевые беруши.

В горле забулькало, слова рвались наружу. Захотелось кричать, орать с надрывом от испуга.

– Я знаю, что тебе нужно, мальчик. Я люблю всех детей на свете! Ваш запах!

– У тебя есть домашние животные? Ты когда-нибудь убивал кошек? Травил хомяков?

Мама тоже спешно засовывала беруши. Прикрыв веки, она бормотала молитвы, молитвы, молитвы.

Люди толкались в коридоре, наплывая на Игната многорукой, многоголовой, многоголосой массой. Шёпот смешался с повизгиванием. Завоняло мочой и потом. Где-то разбилась бутылка. Громко заскулил щенок.

Папа отлепился от стены и захлопнул входную дверь, отрезая вошедших от лестничного пролёта. В кухню ввалилась седая женщина с впалыми щеками и прыщавым лицом. Оказавшись ближе всех, она победно вскрикнула, в два шага оказалась возле Игната и крепко схватила его за голову тонкими согнутыми пальцами.

– Вы как карамельки! – зашипела она, улыбаясь. – Невинные карамельки с чистой душой! На палочке! Люблю вас.

Влажный холодный язык дотронулся до лица Игната и медленно, словно слизняк, прополз от скулы до носа.

Игнат дёрнулся, бросил на маму перепуганный взгляд. Мама лихорадочно трясла головой. Лицо у неё было белое-белое, как маска.

– Можно, милый, сущий на небесах, можно! – Бормотала мама.

И тогда Игнат открыл рот и позволил дурным словам подняться по горлу, цепляясь коготками, и вырваться наружу.

Голова женщины с сухим треском вжалась внутрь, словно смятая пустая алюминиевая банка. Вывалились глаза, рассыпались зубы, на лицо Игната брызнула кровь, вперемешку с чем-то зелёно-жёлтым. А затем вся эта толпа в коридоре начала изменяться. Тела корчились и ломались, сплетались между собой, разрывались, расползались на лоскуты и лохмотья. С треском вылезали кости, лопались головы, желудки, желчные пузыри. Кто-то захлебнулся криком. Кто-то успел удивлённо вскрикнуть. Выворачивались суставы, разлетались пальцы, зубы, волосы. Кухню наполнил густой смрадный запах. Игнат продолжал выплёвывать колючие слова, вернее они сами выбирались через его горло, больно царапая израненные губы, и бросались на людей.

Толпа отхлынула, поскальзываясь на крови, шлёпаясь на пол, постанывая и вскрикивая, но отступать было некуда.

В какой-то момент всё резко закончилось, и стало тихо. Коридор оказался заполнен мертвецами, и где-то там вдалеке, у входной двери, стоял отец, весь в крови, с выпученными глазами, с торчащими из ушей весёленькими оранжевыми берушами, и трясущимися руками пытался вставить в рот сигарету.

Игнат закрыл рот. Дурные слова вернулись в мешочек под подбородком, сытые и довольные. Горло перестало болеть почти сразу.

Где-то в кровавой мешанине коридора тихонько поскуливал испуганный щенок.

Мама положила руку Игнату на плечо.

– Ну вот и всё, – сказала она сухо. – Ремиссия.

Игнат не знал, что значит это слово. Ему хотелось сказать другое.

– Возьмём щенка? – попросил он, от долго молчания не узнав собственный голос. – Можно?

***

Они поужинали оладьями с мёдом. Игнату налили капучино, как взрослому, и он сначала аккуратно съел пенку, а потом выпил остальное – горьковатое и не очень-то вкусное.

Собирались быстро, спустились на улицу, в весеннюю прохладу. Воздух пропах дождём. Папа укладывал вещи в багажник, а мама, прикрыв глаза ладонью, смотрела на робкое жёлтое солнце, опускающееся за крыши домов. Игнат держал на руках крохотный комочек с красной от высохшей крови мордочкой. Беспородный щенок уже не скулил, но всё ещё боялся спускаться на землю.

– Что будет, если нас поймают? – спросил Игнат.

– Не поймают, никогда не ловили, – ответил папа и закрыл багажник. – Считай это городской магией. Всё, что происходит – магия!

– Но ведь один раз было, в том промышленном городке, да? Что-то такое было?..

– Садись в машину. У тебя на сегодня парк развлечений, сосиски в тесте, пицца, сладкая вата и цирк, – отчеканил папа. – А потом вернёмся домой. И никаких больше дурных разговоров до поры до времени.

– Я больше не чувствую боли в горле. Почему так?

Почему-то именно сейчас, на морозном влажном воздухе, в ещё не растворившейся тишине ночи, Игнату захотелось задать все вопросы.

– Ты наелся плохими мыслями всех тех людей. Ещё какое-то время не будешь ничего чувствовать. А потом дурные слова появятся, сначала немного, потом больше и больше, пока не скопятся у тебя… вот там, под подбородком.

– И тогда вы снова заклеите мне рот и привезете сюда?

– Садись в машину, – занервничала мама. – Надо ехать, малыш… Думаешь, нам легко?

Папа раздавил ботинком окурок, сел за руль. Заурчал двигатель и из радио вновь полилось что-то из ретро.

«И оставляют их умирать на белом, холодном окне»

– Я же не дурак, мама, – сказала Игнат. – Я вспоминаю какие-то моменты, они приходят в снах. Полгода назад, да? И перед майскими праздниками в прошлом году. И ещё душным летом как-то выезжали. Я со скотчем на губах, а слова, вот тут, под кадыком, раздирают, просятся наружу. Я видел, что делают эти слова. Я чудовище?

Казалось, мама сейчас заплачет.

– Ты дурачок, – пробормотала она и погладила его щёку. – Надо было не находить тебя в капусте. Запомни главное, малыш, мы – семья, а в семье не бывает чудовищ, чтобы ни происходило.

Папа сказал, высунув голову из окна:

– Поехали!

Игнат больше не стал задавать вопросов. Он забрался на заднее сиденье и подумал, что первым делом отправится на американские горки, где будет очень страшно, страшнее чем в чужой квартире. Но от этого страха были совсем другие ощущения.

Интересно, а чёртово колесо работает по ночам?

(И почему родители всегда уезжают из города ночью?)

На коленях заёрзал щенок. Надо бы отмыть как следует нового друга. Он ведь теперь тоже член семьи.

2. Незваный гость

«Внимание. Указом Президента Российской Федерации №089 от 22 апреля 20.. года учреждаются т.н. разведотряды ближнего направления (сокрщ. – РБН). В их обязанности входит пешая разведка территорий вокруг крупных/очищенных городов, таких как: Санкт-Петербург, Псков, Нижний Новгород, западня часть Москвы, Тюмень, Ярославль, Великий Новгород.

Задачи РБН: выявлять и уничтожать «незваных гостей» на второй и третьей стадии. Фиксировать очищенные территории и закреплять районы, пригодные для жизни и развития. Налаживать связь с центром, в т.ч. продовольственную, коммуникативную. Обнаруженных людей доставлять на карантин с последующей обработкой и внедрением в общество.

С «незваными гостями» первой стадии действовать согласно обстановке. По возможности – оставлять в живых и транспортировать в ближайшее концентрационное поселение.

Инструкции и составы РБН будут разосланы на участки в блоижайшие две недели.

Повторяю. Внимание. Указом Президента…»

Из радиосообщения Администрации Президента. Апрель 20… г.

Бельчонок проснулся, заскулил, тыкаясь влажным носом подмышку Игнату, и Игнат проснулся тоже.

С появлением щенка ночи стали беспокойные. Бельчонок ворочался, скулил, просил, чтобы его погладили или выпустили из комнаты – и Игнату приходилось выползать из теплой постели, успокаивать.

Мама сразу предупредила, что с щенками возни не меньше, чем с детьми. Мол, хочешь собаку, учись ответственности. Вот он и учился, через недосып и мальчишескую злость. Головой-то понимал, что сам ввязался в это дело, но эмоции сдержать не мог.

– Ну что опять? – подтащил Бельчонка к себе, потрепал между ушами.

Прошло уже три недели после того, как Бельчонок появился в их доме, а всё никак не привыкнуть. Щенок поскуливал жалостливо, будто ему приснился кошмар, несколько раз лизнул Игната в щеку шершавым языком.

А Игнату уже расхотелось спать. Он пялился то в потолок, то в стену, то разглядывал шевелящиеся занавески. За окном была ночь, прохладно и тихо.

Где-то за дверью скрипнули доски пола. В щель под дверью скользнул и тут же пропал размытый свет фонарика. Кто-то ходил по коридору, стараясь быть неслышимым. Возможно, это папа собирался к теплицам. Он обычно уходил до рассвета, а возвращался после обеда. Летом работа в теплицах занимала почти всё его время.

Иногда Игнат не видел папу по несколько дней. А когда всё же виделись, так хорошо и радостно было прижиматься к папиной небритой щеке, вдыхать запах пота и сигарет, слушать стук его сердца. Обычно немногословный папа мог рассказать какую-нибудь из своих длинных историй про старый мир, усадив Игната на табурет около себя. Игнат готов был слушать их часами – и запоминать. Это важно.

Например, ему очень нравилась история про самолёты, которые за час или два переносили человека из одного города в другой, из холодного севера к тёплому морю. Про море тоже рассказывал, кстати. О том, что Игнат в нём даже купался в два года. Ну, как купался… в те дни было холодно и дул ветер, море волновалось, тяжелые волны падали на берег, а густая серая пена шипела вокруг ног. Маленький Игнат, одетый в оранжевый жилетик с множеством застёжек и заклёпок, бегал по песку, ловил пену руками, а когда очередная волна шумно разбивалась неподалёку, радостно визжал и подпрыгивал от возбуждения. Доказательством было одно-единственное фото, что стояло на тумбочке у кровати в деревянной рамке. Остальные фотографии были «в цифре» (Игнат смутно догадывался, что это такое) и не сохранились.

Воспоминание о море и самолетах вспыхнуло в голове и тут же пропало, оставив лёгкий сплав страха и радости. Захотелось выйти в коридор, прижаться к папе, как Бельчонок, ткнуться носом подмышку и не отпускать.

Ещё захотелось поделиться с папой секретом: о том, что Игнат проснулся три недели назад на тёплом заднем сиденье автомобиля и понял, что ничего не забыл.

Игнат откинул одеяло, пошлёпал к дверям, выглянул. На втором этаже было пусто и тихо, но внизу кто-то ходил. Луч фонаря бегал туда-сюда. А вдруг это кто-то чужой? Словно прочитав его мысли, Бельчонок тихонько зарычал.

Игнат на цыпочках, осторожно, подошёл к перилам, выглянул вниз, в коридор. Облегченно выдохнул: у входной двери обувался папа.

Наверное, вздох получился слишком громким в спящей тишине, потому что папа резко обернулся и вперился в сына хмурым взглядом.

Такой папа не обнимет и не расскажет историй. Такой папа обычно злится и молчит, его лучше оставить в покое. Такому папе секретов не доверишь.

– Чего не спишь? – шёпотом спросил он. – Бегом в кровать.

К двери было прислонено двуствольное ружье. С ним папа ходил на охоту, а пару недель назад даже обещал Игнату дать пострелять.

– Мне страшно, – шепнул в ответ Игнат, маскируя полуправду вытаращенными глазами. – Меня Бельчонок разбудил, ну вот я и… Ты к теплицам? Можно с тобой?

Папа брал его на теплицы днём, где Игнат помогал убирать бурьян, поливал и окучивал грядки, собирал жуков с пухлых листьев картофеля. Работы было много, но Игнат старался, потому что так он был взрослее в глазах папы, и ответственнее. Но вот ночью выходить запрещалось, этот запрет Игнат никак не мог преодолеть.

– Я не к теплицам, – ответил папа, продолжая хмуриться. – Бери щенка подмышку и дуй спать. До рассвета ещё далеко.

– Ну пап…

– Никаких «ну». Можешь взять фонарик в кровать, я разрешаю.

По ночам свет в доме не горел, генератор стоял выключенный. А на случай, если приспичит куда-то идти, в каждой комнате лежали фонарики. У Игната был свой, детский, как фигурка Железного человека, свет у которого шёл из глаз.

Папа, наконец, обулся, подхватил ружьё и неслышно вышел на улицу, прикрыв за собой дверь. Снова стало тихо, разве что у ног поскуливал Бельчонок.

Игнат постоял с минуту у лестницы, потом вернулся в комнату, взял фонарик и спустился на первый этаж. Решение пришло быстро и показалось правильным, в нарушение всех установленных норм. Когда в голове появляется один секрет, то запросто можно накопить сразу несколько.

Открыл входную дверь, выскользнул в ночь. Над чёрными макушками деревьев стояла полная оранжевая, как спасательный жилет, луна. Шелестели листья, а от ветра всё тело покрылось мурашками.

Прищурившись, Игнат несколько секунд осматривался. Заметил блик света фонаря метрах в двадцати, около сарая. Спустился с крыльца и неслышно последовал за папой.

***

Раньше Игнат ничего не помнил между фазами. Он и не задумывался, если честно, и не знал, что существуют какие-то фазы (активная и пассивная). Кто в десять лет так глубоко копает?

Дети живут одним днем или ожиданием чего-то: когда приедет папа, когда мама приготовит вкусный пирог, когда созреют яблоки, чтобы можно было сорвать их и там же под деревом съесть до кисловатого огрызка?

Поэтому у Игната не возникало вопросов. Проснулся, поиграл, выполнил обязательные задания, вроде противного чтения, поел сосисок, помог папе в огороде и теплицах – и обратно домой. Главное, что не болит горло, нет кипучих дурных слов под кадыком, никто не залепил рот скотчем и снова можно нормально разговаривать.

Но три недели назад он понял, что какие-то вспоминания выплывают наружу.

Ехали из города, за окном мельтешили поля и редкие деревья. Папа курил, а мама настраивала радио. На сиденье рядом лежал, свернувшись, щенок. Его шерсть всё ещё была в крови, и вид щенка разбудил в Игнате детали прошедшей ночи. Он вспомнил коридор, полный мёртвых людей. Вспомнил женщину, что заставляла трогать её сморщенную грудь. И ещё вспомнил, как сидел на стуле, а что-то выбиралось из его горла и кричало, говорило, стонало, выплёскивало слова.

Оно жрало, вот что.

Это воспоминание наслоилось на другое, как будто перед глазами Игната прокручивался сломанный калейдоскоп из цветных стёклышек.

Например, тесное помещение, вроде магазинчика или автозаправки, где было полно людей. От них пахло едким потом, спиртом, сигаретами. Они кричали, ругались, перебивали друг друга. Папа тоже там был. Он размахивал топором. Лицо у папы было бледное-бледное, от чего глаза казались огромными и выпуклыми, как две перезрелые сливы. Папа говорил спокойным, но дрожащим голосом: «Убью всех, нахер! Каждого, кто подойдет!»

Почему они там оказались? Кто были эти люди? Что им было нужно? Игнат не знал, а спрашивать боялся – и тогда и сейчас. Прежде всего потому, что эти воспоминания оказались его личным секретом. Единственным, если начистоту. А секреты надлежало беречь.

В том воспоминании папа вытеснил Игната из помещения в колючий зимний холод. Игнат не успел надеть куртку, ледяной ветер тут же забрался под рубашку. Люди вышли следом, большой страшной толпой. Папа говорил: «Если я отлеплю ему скотч, вы все сдохнете, понятно? Молитвы не помогут, беруши не помогут. Вы не успеете, ребята. Так что не рыпайтесь!»

Он размахивал топором. Люди рычали, ругались, но действительно не рыпались. Игнат помнил, что ему не было страшно, даже наоборот – что-то шевелилось в набухшем мешочке под подбородком, нетерпеливое и голодное, просило (требовало!), чтобы кто-нибудь содрал скотч с губ и выпустил на волю дурные слова. Но этого не произошло.

Игнат с папой сели в машину и уехали. Папа то и дело оглядывался, не доверяя зеркалу заднего вида, выжимал из «Шевроле» сто двадцать километров по бездорожью, а когда, наконец, сбросил скорость и успокоился, Игнат увидел, что левый глаз у папы налился кровью. Это лопнули капилляры. Папа потом долго ходил с красным глазом и называл себя «Капитаном Джеком Воробьем», хотя кто это такой Игнат не знал.

Долго… ещё три недели назад Игнат бы никогда не задумался о значении этого слова. Что значит «долго», когда один твой день кажется бесконечным, а рассвет – это начало новой жизни, без воспоминаний о прошлом?

А сейчас «долго» настало. Оставалось лишь догадываться, когда случилась эта неприятность в тесном помещении. Год назад? Два? И почему раньше Игнату было всё равно, а теперь он крутил в голове эпизоды прошлого, а калейдоскоп подбрасывал новые картинки, из другой жизни, которая раньше была Игнату неведома.

Он подозревал, что виной всему был Бельчонок. Мостик между прошлым и настоящим. Но, возможно, ошибался. Кто знает?

…Темноты Игнат не боялся, как и незримой поглощающей тишины вокруг. Ночь ему нравилась, потому что в ночи легко можно было исчезнуть в случае чего. Когда оставались в городе (редко, сразу после окончания активной фазы – и об этом он тоже вспомнил недавно), Игнат плохо спал из-за постоянного шума. Ночью в городе просыпались те, кто умудрился выжить. Они ездили на автомобилях и мотоциклах, врубали музыку из колонок, стреляли, били стекла, гремели генераторами. Папа объяснял, что пока зараза не побеждена, о нормальной жизни можно только мечтать. Люди оказались загнаны в ночь, как когда-то много миллионов лет назад их предки точно так же прятались под луной в крохотных пещерках. В таких условиях новую цивилизацию не построишь. Поэтому жили одним днем, вернее даже одной ночью, не строя планов на будущее, не развиваясь. Многих даже устраивало. Для многих даже ничего не изменилось.

Игнат спрашивал: чем мы отличаемся от них?

Папа отвечал: мы знаем, что надо двигаться дальше и хотим этого. А они уже нет.

В городе, в общем, было неуютно из-за шума, ночного многолюдья, бликов в окнах и постоянного чувства тревоги.

А здесь… он остановился у сарая, в котором папа хранил автомобильные запчасти. На двери висел чёрный металлический замок… здесь дом, тихо и хорошо.

Папина фигурка маячила в лунном свете у забора. Игнат пошёл за ним, крепко сжимая выключенный фонарик. Трава была жесткой, высушенной, царапала обнаженные лодыжки. Игнат вышел за калитку, свернул с тропинки, добрался через два оврага до края леса. Деревья подступили незаметно, нависли, загораживая лохмотьями веток луну и звёзды. Выросли кустарники, цепляющие за футболку. На щеке налипла паутина. В лесу Игнат гулял нечасто, а ночью так вообще никогда. Но страха всё равно не было, скорее любопытство. Куда это папа собрался?

Свет фонарика впереди то появлялся, то исчезал, иногда приходилось идти наугад, почти вслепую. Поиск ещё больше раззадоривал Игната, он чувствовал, что окунается в замысловатую игру, в которую раньше он играть не умел или его не пускали.

Потом он увидел другой свет, дрожащий на ветру, мутно-жёлтый, и услышал приглушенные голоса. Игнат пробежал несколько метров, остановился у ствола дерева, на краю поляны и всё увидел.

Горел костёр. Возле него сгрудились четверо, один к одному, боязливо смотрели на папу, который стоял, широко расставив ноги, держа ружье двумя руками. Папа был невысокого роста (Игнат думал, что догонит его года через два-три), но сейчас казался великаном, лесным духом, выросшим в ночи, чтобы наказать вторгшихся в его владения.

Игнату даже показалось, что он чувствует запах влажного леса, болота, откуда мог выползти дух.

– Не надо! – громко сказал один у костра. Голос был женский, но в полумраке и прыгающих тенях невозможно было разобрать, где среди них женщины, а где мужчины. – Тебе же потом аукнется! Мы из разведотряда, не просто так тут.

– Слышь, мужик, опусти ружьё, поговорим. – Другой голос, сиплый, мужской и страшный. Голос человека, повидавшего многое.

Костёр потрескивал. Метались беспокойные искры.

Папа не двигался, но заговорил. И голос его тоже был страшный и непривычный.

– Вы шлялись вокруг дома, вынюхивали. Не брали вещей, не интересовались дровами или автомобилем. Зачем вы здесь?

– Слухи ходят, – снова женский голос, – что в лесах прячутся зараженные. Их немного осталось в округе, а мы зачищаем, улавливаешь? Выкорчёвываем мразей с нашей земли. Вот и забрели на твою территорию, уж извини.

– Как же вы их выкорчёвываете? – помолчав, спросил папа.

– Ты, мужик, видать совсем отшельник. Пулю в лоб, дело с концом. Много лет уже. У нас инструкции есть, не просто так. Мы Президенту подчиняемся напрямую. Показать бумаги?

– Не нужно. Это моя территория, частная собственность. Соваться туда нельзя, ясно?

– У нас уже давно нет частной собственности, мужик. Ты путаешь чего-то.

– Подождите… – женский голос. – Вы Глеб Константинович Захаров? Тот самый?

– Тот самый, – сухо подтвердил папа. – У меня тоже есть бумаги, знаете ли. Разойдемся с миром, да? И чтобы я больше никого из вас тут не видел.

– Глеб Константинович… – мужской голос изменился, стал как будто мягче, испуганнее. – Мы ничего чужого не брали, только осматривали местность. Вот смотрите шеврон. Армия России. Сами понимаете, время напряженное, эти мрази языкастые откуда угодно вылезти могут. Приходится ночами бродить. Не держите зла. Мы же не знали, чей это дом. На заборе, так сказать, не написано. Какао допьём и свалим на здоровье. Вы нам даже помогли немного, время не будет тратить здесь. Сами небось уже давно зачистили.

Игнату всё ещё было страшно, хотя ничего такого, вроде бы, не происходило. Но он чувствовал, что эти люди у костра нарушили мир в лесу, покой в доме, нарушили ставшую привычной тишину. Если пришли эти – значит могут прийти и другие. Как бы родители ни говорили о том, что деревенька заброшена, дороги размыты, но люди – чужие люди – доберутся куда угодно, хоть до края света… От страха его стала бить крупная дрожь. Игнат зажал рот, чтобы не клацали зубы.