Пастушка королевского двора
- -
- 100%
- +
– Друг мой, – перебила его Беата, – я очень рада, что вы остались для меня прежним Ренэ, но к чему вы спешите напомнить мне про свое благодеяние, которого я и так не забыла? Ну да оставим это! Так вот, раз уж вы допускаете, чтобы я, простая мещанка, пользовалась вашей светлейшей дружбой, то я хочу осуществить права друга в полной мере. Я не забыла, чем обязана вам, и нарочно приехала, чтобы быть в свою очередь полезной вам. И первым делом я начну с того, что отчитаю вас по всем статьям за ряд глупостей, которые вы наделали!
– Вы? Меня? – воскликнул Ренэ, невольно улыбаясь. – А вы – все прежняя, Беата!
– И не собираюсь меняться! Садитесь и держите отчет! Прежде всего, что за ерунду вы затеяли с Христиной де ла Тур де Пен?
У Ренэ вытянулось лицо, и от изумления он в первый момент потерял дар слова. Затем он спросил:
– Вы давно здесь, в Фонтенебло?
– Часа полтора-два!
– Но вы заезжали в Париж?
– Не имела ни малейшей охоты!
– Ну, так вы прожили некоторое время где-нибудь в окрестностях?
– Я ехала из Тарба не останавливаясь.
– Так, значит, вам сказал об этом мсье Луи?
– Я известила дядю о своем прибытии одновременно с вами.
– Но тогда я окончательно ничего не понимаю! Откуда вы знаете…
– Друг мой, если вы будете допытываться, откуда я что-нибудь знаю, то совершенно понапрасну потеряете массу времени и ничего не добьетесь. Удовольствуйтесь тем, что я знаю очень-очень многое – больше, чем вы. Скоро я вам докажу это, а как и откуда – пока я вам не скажу. Поэтому будьте добры ответить сначала на вопрос.
– Но я еще не слышал, в чем вопрос! Где именно глупость с моей стороны?
– Вы слишком серьезны, а эта самая Христина слишком бедна и расчетлива для простой любовной интрижки. Значит, здесь дело пахнет браком. Ну так глупость – в браке!
– Очень решительно, но совершенно не убедительно! Допустим, что вы правы. Но чем же Христина – не партия мне? Род де ла Туров насчитывал четырнадцать запротоколенных официальной генеалогией предков, род де Пенов – двадцать три. Когда в лице Жозефа Амедея де ла Тура и Христины Марии Луизы де Пен оба рода соединились в один, то их генеалогическое дерево дало еще шестнадцать незапятнанных колен. Христина – последняя представительница рода, ее фамилия должна быть присоединена к фамилии мужа. Таким образом, мой старший сын будет именоваться Бретвиль-де ла Тур де Пен, маркиз де Тарб, герцог д'Арк…
– А если вы назовете его еще вдобавок как-нибудь подлиннее, например – Никополеон Аполлинарий Афинодор-Хризостом Максимилиан Филиберт, то, пока ваш сын успеет назвать себя до конца, представляясь кому-нибудь, его собеседник умрет от разрыва сердца!
– Беата! Вы позволяете себе шутить с вещами, священными для нас, родовитой аристократии! Но это понятно! У вас, мещан, нет традиций…
– Потише, Ренэ, не увлекайтесь! И у мещан тоже имеются свои традиции. Кроме того, ко мне это относится меньше всего. Правда, мой дед откинул дворянскую частичку «де», но это не мешало ему быть по рождению дворянином, и если он утерял права, то ведь и ваш дед тоже не мог достать официальный патент на герцогский сан. Моя покойная мать тоже была дворянкой, бедной сиротой, но ведь это происхождения не портит! Так что, если поискать да передумать, то предки найдутся и у меня!
– О, если бы они у вас были! – вырвалось у Ренэ.
– Что тогда? – быстро опросила Беатриса, но, заметив, как спохватился Ренэ, сейчас же перешла опять на прежний шутливый тон, продолжая: – Впрочем, это «если» меня несколько удивляет. Насколько мне известно, и я, и мои родители родились вполне естественным путем, а тут уж без предков дело не обойдется. Но дело сейчас не во мне. Итак, ваша Христина обеспечена хорошими приданым в виде трех с половиной дюжин добропорядочных предков. Великолепно! И этого одного для вас уже достаточно?
– Я вам о своей помолвке еще не объявлял, следовательно, обсуждать этот вопрос преждевременно. А относительно родовитости девицы де ла Тур я упомянул потому, что, как вы, может быть, знаете, традиции рода Бретвилей требуют, чтобы жена старшего в роде имела родословное древо не менее как из десяти неопороченных и ничем не запятнанных колен.
– Так-с. А эти традиции не требуют, чтобы старший в роде носил вместе с герцогской короной… рога?
– Беата!
– Не раздражайтесь, друг мой, не краснейте и заставьте свои прекрасные глаза вновь вернуться в свои орбиты! Христина де ла Тур де Пен уже теперь смеется над вами. Я докажу вам это; на то я – и друг вам, чтобы удерживать вас от бесповоротных глупостей!
– Когда вы докажете мне…
– Тогда вы поблагодарите меня, и тогда мы можем возобновить разговор на эту тему! А теперь дальше. Скажите, Ренэ, вам не стыдно играть такую глупую роль по отношению к Луизе до Лавальер?
Ренэ опять с изумлением взглянул на девушку, а затем спросил:
– Если вы так уж осведомлены… Но в чем же здесь глупость?
– Да в том, друг мой, что вы совершенно не хотите самым благородным образом использовать всю эту историю для своего возвышения! Я знаю, вы скажете, что не желаете быть обязанным женщине, основывающей свое влияние на расточаемых ласках. Но я отвечу вам, что Лавальер не торгует собой; она искренне любит короля…
– Беата, да откуда…
– Не перебивайте меня! Ну-с, что бы там ни было, само слово «король» освящает уже столь многое, что излишняя щепетильность просто смешна. А главное, я не узнаю своего рыцаря в вас, Ренэ! Бедная Лавальер затравлена, одинока. Ну да, вы скажете, что не раз обнажали за нее оружие? Еще бы вы этого не делали! Но вы должны были бы отнестись с большим внутренним сочувствием к этой кроткой, гонимой девушке. Вы не смели ограничиваться ее защитой в тех случаях, когда на несчастную нападали при вас, а должны были стать на ее охрану от тайных козней…
– Постойте, Беата, я не понимаю, какое в конце концов вам дело до всего этого?
– Самое простое. Вы спасли меня когда-то от Тремуля, я в благодарность спасу вас от самого себя, от вашей собственной неотесанности! Вы не заглядываете в будущее, друг мой! Правда, пока еще Лавальер ведет с королем пастушескую идиллию…
– Как? Вы знаете даже это?
– Но это скоро кончится, и тогда Лавальер займет высокое положение, будет пользоваться громадной властью. Преследования, которым она подвергается, в конце концов ожесточат ее, и она будет беспощадно рассчитываться со всеми врагами. Ну а вы знаете – Писание говорит: «Кто не со мной, тот против меня»! И всей вашей карьере будет конец! А из-за чего? Если рассмотреть хорошенько, то из-за того, что вы не захотели послужить как следует своему королю, не захотели в должной мере быть полезным хорошей, обижаемой, имеющей все права на лучшую участь женщине и не ударили пальцем о палец для того, чтобы исполнить священный долг всякого человека, то есть помочь любящим сердцам соединиться в полном союзе. Словом, выходит, что вы ведете себя крайне сдержанно, воображая, что того требует ваша рыцарская честь, а выходит совсем наоборот! Ну, говорите! может быть, я не права?
– Не знаю, Беата. Мне кажется, вы правы, но сейчас я вам ничего не могу ответить. Я не в состоянии отделаться от чувства безграничного изумления перед вашей осведомленностью, источник которой кажется мне просто волшебным, совершенно необъяснимым, а потому в моей голове все мысли спутались!
– Ну, а когда они придут в порядок и вы согласитесь, что я права? Готовы ли вы будете помочь мне тогда?
– Помочь? В чем именно?
– Ну хотя бы в том, чтобы разбить ухищрения врагов Лавальер и избавить ее от громадной опасности!
– Позвольте, да вы знаете Лавальер?
– В глаза ее не видала, но надеюсь познакомиться в самом непродолжительном времени!
– Окончательно ничего не понимаю!
– И не надо! Ответьте мне на вопрос!
– Ну, конечно помогу! Но поговорим о вас, Беата. Что вы предполагаете делать здесь? где жить? Ведь помещение вашего дяди не приспособлено для двоих, а жить одной…
– Видите ли, в точности я еще не решила. Меня интересует жизнь большого света, но как мне подойти к ней? Будь я чистокровной мещанкой, из меня вышла бы отличная камеристка. Будь я бедной дворянкой, я поступила бы к знатной даме. Но я – ни то ни другое! Впрочем, кое-какие планы у меня уже имеются. А вот и дядя спешит! – воскликнула Беатриса, заглянув в окно.
– Ну, так я уйду! – сказал Ренэ вставая. – Не буду мешать при родственном свидании, но надеюсь, что в дальнейшем мы будем часто видеться.
– О, конечно! – ответила Беата, провожая гостя.
Вслед за уходом Ренэ вошел мсье Луи.
– Стрекоза, Беаточка моя! – радостно воскликнул он. – Вот так сюрприз! Да как это ты надумала? надолго ли? зачем? Ну, да мы с тобой поговорим в другой раз, потому что сейчас мне страшно некогда – король дал мне поручение, весьма затрудняющее меня. Я пришел только расцеловать тебя.
– Постой, дядя, десять минут у тебя есть?
– Есть, но не больше…
– Ну, так ты только не отнимай времени разными «ахами» да «охами», а ответь мне на следующие вопросы: во-первых, род де Перигоров окончательно утерял всякие патенты?
– Постой!.. Неужели ты приехала хлопотать о возвращении утраченного дворянства? Неужели Амедей на старости лет…
– Батюшка ровно ничего не знает, и я сама – сейчас по крайней мере – ни о чем хлопотать не собираюсь. Ты ответь мне только.
– Да, патенты утеряны.
– Ну, а родословное дерево сохранялось у тебя?
– Конечно, но оно не имеет силы.
– Не важно! А сколько колен в этой родословной?
– О, довольно много! Двенадцать! Но зачем тебе это?
– Дядя, да ты ведь сам говорил, что у тебя нет времени! Лучше скажи мне вот еще что. Я не собираюсь уезжать домой, а жить мне здесь негде. Одной – неудобно, с тобой – негде. Между тем я, по своему общественному положению, не гожусь ни в прислуги, ни на службу к знатной даме. Но существует один исключительный исход, вполне соответствующий моему исключительному положению. Я слышала очень много хорошего о некоей Луизе де Лавальер. Ну, так не могла ли бы я устроиться как-нибудь при ней?
– Беата! Дитя мое! Ты ставишь меня в невозможное положение! Дело в том, что… Ах, ведь существуют вещи, которых не скажешь девушке твоих лет!
– О, дядя, мне ты можешь сказать все! – с комической наивностью произнесла девушка. – Все равно я обязуюсь под честным словом продолжать и после этого верить, что детей приносит аист!
– Что я слышу! – в ужасе воскликнул старик, с отчаянием всплескивая руками. – И это – девушка из глухой, не тронутой парижской заразой, провинции! И это – дочь моего брата, дитя строгой и порядочной семьи! До чего мы дожили! Беата, уж не хочешь ли ты сказать, что ты знаешь…
– Что Луиза де Лавальер еще не стала любовницей короля, но станет ею непременно? О да, милый дядя, знаю! Но что тебя так ужасает? В чем, собственно, дело? Видишь ли, я смотрю на вещи так: особа короля для меня священна, и я не имею права осуждать его поведение. А если бы я считала, что Лавальер оскверняет себя отношениями к королю, то это было бы равносильно тому, как я сказала бы, что король делает нечто нехорошее. Следовательно, во имя исполнения долга верноподданной я должна считать, что Лавальер ничем не хуже других!
– Да она и не хуже, а лучше Но… нет, это совершенно невозможно!
Однако с Беатрисой было слишком мало сказать «невозможно»; она продолжала настаивать на своем.
Скоро случилось так, что, исчерпав все аргументы, добряк Луи должен был признать себя побежденным, сказав:
– Собственно говоря, поручение короля, о котором я говорил, в том и заключается, чтобы найти кого-нибудь для Лавальер. Ты-то как нельзя лучше подходишь ко всем требованиям, но только для тебя… Ах, да хорошо, хорошо! Все равно ты не выпустишь меня живым, пока я не соглашусь! Хорошо уж! Если король согласится…
Беатриса чуть не задушила старика своими объятиями да поцелуями, когда же он ушел, протанцевала по комнате какой-то совершенно фантастический и необузданный танец. Но она была так счастлива! Все складывалось как нельзя лучше, и если и дальше дела пошли бы так же, то она могла рассчитывать на быстрое и полное торжество!
VI
Отпор, данный Олимпией де Суассон королю, взволновал последнего гораздо больше, чем он сам думал. В нем заговорила уже не оскорбленная гордость, а другие чувства. О, что касается самой Суассон, то в случае чего Людовик не посмотрел бы ни на королеву-мать, ни тем менее на королеву-жену и жестоко расправился бы с дерзкой итальянкой. Но в тоне Олимпии он прочувствовал ожесточенную ненависть и сознание своей силы. В чем была эта сила? Не в эфемерной же надежде на защиту королев? И Людовик невольно подумал, что такие мегеры, как Олимпия, не остановятся ни перед чем. Не было такой гадости, такого преступления, которых не совершила бы Суассон по отношению к кроткой и беззащитной Лавальер, лишь бы отомстить ему лично за прошлую измену. Тут уже не помогло бы никакое наказание, никакие меры предупреждения. У Олимпии много друзей, всех не обнаружишь, не вышлешь, и в конце концов кто-нибудь да устроит подлость Луизе.
Нет, надо было принять охранительные меры, и эти меры пришли Людовику в голову во время чтения Луизы: следовало сейчас же перевести ее в отдельное помещение и найти подходящую женщину которая была бы и компаньонкой, и сторожем.
Первое – помещение – было легко найти, второе – было уже труднее.
Первоначально король обратился с этим к Ренэ Бретвилю.
– Ваше величество, – ответил юноша, – я живу так уединенно… так мало знаю здешних придворных дам…
– О них здесь и речи быть не может! – перебил его король. – Я хотел бы найти девушку или молодую вдову, не испорченную, не зараженную нравами нашего двора, но в то же время необходимо, чтобы это не была какая-нибудь деревенщина, не умеющая ни сесть, ни ступить.
– Ну, вот видите, государь! Откуда же мне найти такую? Мне кажется, всякий другой – хотя бы граф де Гиш – был бы гораздо полезнее, чем я, в этом деле!
– Милый герцог, – ответил король, и, как это титулование, так и дальнейшее обращение на «вы» свидетельствовало, что его величество в очень скверном расположении духа: – Милый герцог! Вы – глупы! Всякий другой прежде всего постарается подсунуть мне такую женщину, которая будет подходящая не мне, а ему самому, то есть будет шпионить и творить всякие мерзости. Кроме того, неужели вы предполагаете, что у графа де Гиша может оказаться хоть одна знакомая женщина моложе шестидесяти лет, не испорченная и не развращенная им?
– Извиняюсь за неудачный совет, но… А почему бы вашему величеству не обратиться к мсье Луи?
Этот совет пришелся королю по душе, но сам Луи едва ли поблагодарил бы своего юного друга, если бы узнал, что именно им дано такое указание. Конечно, Луи не стал отговариваться и поспешил уверить короля, что постарается исполнить его желание, но в душе был очень недоволен, так как совершенно не представлял себе, откуда ему взять надежную женщину, удовлетворяющую всем королевским требованиям.
Вот это-то сознание невозможности исполнить королевское приказание иным путем и явилось лучшим союзником Беатрисе Перигор в ее усилиях заставить дядю согласиться на ей просьбу и предложить юную приезжую к услугам Луизы де Лавальер. К тому же Беатриса умела просить. Словом – прямо от племянницы Луи отправился к королю и доложил ему, как обстоит дело.
– Ваша племянница, милый Луи? И только что приехала из далекой провинции? Но ведь это великолепно! Если эта юная особа хоть сколько-нибудь подходит в остальных отношениях, то лучшего и искать нечего! – воскликнул Людовик и сейчас же распорядился: – Прикажите, чтобы за ней немедленно послали. Я хочу повидать ее и решить дело немедленно!
Вскоре Луи ввел в кабинет короля Беатрису. Несмотря на естественное волнение, она не выказывала особенной растерянности; но это объяснялось следующим: молодая девушка все время внушала себе, что не смеет теряться, если не хочет погубить в корне такой редкий и прекрасный случай сразу приблизиться к намеченной цели на грандиозную дистанцию. Поэтому, призвав на помощь все свое присутствие духа, она без особого смущения выдержала пытливый взгляд короля и приветствовала его очень изящным и грациозным реверансом.
По-видимому, девушка произвела на Людовика вполне благоприятное впечатление. По крайней мере напряженная пытливость его взора сейчас же смягчилась, и его голос прозвучал очень ласково, когда он спросил:
– Вы недавно приехали, мадемуазель?
– Несколько часов тому назад, ваше величество.
– Вы жили все время при родителях?
– При отце, государь. Моя мать умерла.
– А где находится замок вашего батюшки?
– Амбары моего отца находятся в Тарбе, ваше величество.
Людовик невольно засмеялся оригинальности этого ответа, и с некоторым удивлением спросил:
– Позвольте, да разве вы – не дворянка? Но как же в таком случае… Ведь добрейший Луи… Ах, да! – воскликнул он затем, – помню теперь! Это – какая-то запутанная семейная история, в которой два брата разошлись по разным дорогам. Помню, помню! Да, да, ваш пример наглядно свидетельствует о старой истине: патент на дворянство можно утерять или приобрести, но самого дворянства, дворянства крови и духа, не может ни дать, ни отнять даже сам король! Конечно, хорошенькие лица встречаются и в мещанстве, и в крестьянстве, но это – совсем особая красота: в ней всегда будет не хватать какой-то тонкости линий и форм!
При этих словах Беатриса не могла не вспыхнуть от удовольствия. Правда, комплиментов насчет своей наружности она наслушалась достаточно и прежде, но эти комплименты звучали совсем иначе, когда их произносили уста потомка Людовика Святого. Да и не в комплиментах была тут главная сила, а в том, что из слов короля Беатриса могла заключить, что ее тайные мечтанья вовсе не так дерзки и несбыточны, как порой думала она сама.
– Кроме того, – продолжил Людовик, любуясь раскрасневшимся личиком хорошенькой провинциалки, – только прирожденный дворянин мог сказать с такой гордостью: «Амбары моего отца находятся в Тарбе…» Нет, нет, я положительно убежден, что мы столкуемся с барышней! Благодарю вас, милый мсье Луи, можете идти, а мы здесь поговорим.
Луи откланялся.
Тогда король продолжал:
– Сядьте, мадемуазель. Нет, нет, пожалуйста, без лишнего и совершенно ненужного раболепства, без всяких «помилуйте» и «как я смею»! В другое время и при других обстоятельствах я не позволю сидеть в своем присутствии особе и познатнее вас, теперь же все эти формальности ни к чему. Итак… Впрочем, сначала один вопрос: известно ли вам, для чего вы нужны мне?
– Я нужна вашему величеству для того, чтобы хоть немного, по мере сил, скрасить жизнь прекраснейшему человеку и лучшему, вернее – единственному другу вашего величества, – ответила Беатриса.
Король кивнул головой с довольным видом и затем сказал:
– Совершенно точно и верно. Но это – еще не все. Вы приехали из далекой провинции, прекрасное дитя мое, приехали оттуда, где нравы еще находятся в первобытной чистоте, где растление еще не обратило души в негодную ветошь, где злоба и зависть не стали еще главными рычагами человеческих поступков. Но здесь, при дворе, зло блещет в своем победном апофеозе. Вы ужаснетесь, дитя мое, когда познаете вблизи всю адскую силу зла, на которую способен иной раз человек. Но я знаю, что чистый детский взгляд и наивная, верующая душа очень часто оказываются сильнее всяких дьявольских ухищрений. Воспользуйтесь же этими орудиями, чтобы охранить мою прекрасную подругу, чтобы окружить ее сетью недремлющего надзора, в которой запутаются козни врагов. В состоянии ли вы взять на себя это?
– Я сделаю все, что будет в моих силах, государь, причем мне кажется, что это не так трудно. Я знаю, что сразу стану предметом общего внимания, и, чем больше будет желать зла моей госпоже кто-нибудь, тем он будет больше искать во мне. В таких случаях надо только не показывать людям вида, что разгадал их игру, и представляться ручной козочкой, доверчиво бегущей на любой зов. И, если какая-нибудь высокая… очень высокая дама даст мне яблоко, чтобы положить его в виде сюрприза на туалетный стол госпожи де Лавальер, «которую она так любит», то…
– То?
– То я передам это яблоко вашему величеству!
– Вы умны и вовсе не так наивны, как я думал, – сказал король, со смесью удовольствия и удивления глядя на хорошенькую девушку. – Что же, тем лучше!
В таком случае вы поймете и другую – более тонкую – часть тех надежд, которые я возлагаю на вас. Видите ли, по самому свойству своего положения вы должны будете подойти очень близко к своей госпоже. Ну… у вас, конечно, будет много разговоров… о том о сем. У таких чистых душ, как Луиза де Лавальер, бывают иногда очень странные фантазии… очень возвышенные, но… далекие от житейского. И, если вам удастся…
Король замолчал, видимо, с трудом подбирая нужные слова и выражения.
Но смелая Беатриса с полной невозмутимостью подхватила недоконченную фразу Людовика, проговорив:
– Если мне удастся заслужить доверие своей госпожи, то я, конечно, постараюсь вымести из ее души сентиментальный сор, который только мешает полному счастью самой Луизы де Лавальер, да и… вашего величества тоже!
– Вы умны! – повторил король, пытливо и строго глядя на девушку. – Но одного ума мало; для того, чтобы говорить так, надо многое знать! Что вы знаете? Говорите!
– Я знаю все и не скажу ничего! – коротко отрезала Беатриса.
Король вспыхнул, его взгляд засверкал бешенством. Казалось, он вот-вот обрушится на дерзкую всей тяжестью своего королевского гнева. Но вдруг ему показалось так смешно, что какая-то юркая пигалица осмеливается давать отпор ему, могущественному королю, одним движением решающему участь миллионов подданных, что гримаса гнева внезапно сменилась на его лице веселой улыбкой, и он весело рассмеялся.
– Почему? – спросил он, не переставая хохотать.
– Благоволите выслушать меня, государь, – с прежней невозмутимостью ответила Беатриса. – Когда я ехала в Париж, то совершенно не знала ничего. Но невольно одна интересная случайность дала мне возможность проникнуть во все подробности хитрого и сложного заговора, составляемого против Луизы де Лавальер. Вот почему, приехав сюда, я первым делом обратилась к дяде с просьбой, не может ли он устроить меня при этой даме. Случайно мои желания совпали с желаниями вашего величества, и дело сделано. Теперь представьте себе, государь, что я сообщу вам подробности своего плана. Вы не будете в состоянии скрыть от заговорщиков, что вам кое-что известно, и хоть чем-нибудь выдадите себя. Тогда они переменят свой план, и уже ни вы, ни я не будем знать, что они задумали. Между тем, зная втайне их план и не подавая вида, я буду иметь возможность незаметно парировать направляемые удары. Если же я замечу, что сама ничего не могу сделать, то посвятить во все ваше величество всегда будет время!
– Что же, может быть, вы правы, – сказал король, – хотя гораздо проще было бы попросту разогнать всю эту подлую шайку, и если бы вы назвали мне их имена…
– То ровно ничего не вышло бы! – спокойно договорила Беатриса. – У меня ведь в руках нет доказательств, вашему величеству придется вместо этих доказательств выставить мой оговор. Но ведь в деле замешаны такие высокие особы, что вашему величеству будет трудно принять надлежащие меры на основании одного только оговора. В то же время всему свету станет известно, что в моем лице Луиза де Лавальер имеет защитницу, а ее враги – ожесточенного противника. Нет, ваше величество, было бы жалко упустить из рук то грандиозное преимущество, которое совершенно случайным образом мне удалось приобрести.
– Ну попробуем по-вашему! – уже совсем весело ответил король. – Итак, вы приняты на службу в качестве… в качестве… Впрочем, я думаю, нет необходимости сейчас же определять вашу службу каким-нибудь наименованием. Вы будете состоять при Луизе де Лавальер подругой и доверенным лицом. В ваших руках будут все ключи, все распоряжения по хозяйству, надзор за прислугой – словом все. Что же касается жалованья, то…
– О, ваше величество, – снова перебила короля Беатриса, – в жалованье, право же, не представляется ровно никакой необходимости! Я – единственная дочь богатого отца, и у меня в распоряжении столько денег, сколько я даже истратить не сумею.
– Но король не может допустить, чтобы ему служили даром!
– Это не входило бы и в мои интересы. Однако к чему я буду получать то, чего у меня и без того много, между тем как существует кое-что нехватающее. Нет, денег мне не надо, а в награду за верную службу я попросила бы у вашего величества… парочку предков!
– Предков? – с удивлением повторил король. – Я не совсем понимаю вас. Выскажитесь яснее!
– Вашему величеству известно, что мой прадед в эпоху религиозных войн утерял дворянство…
– А, так вы хотите, чтобы вашему батюшке были возвращены утерянные им права?