Онлайн

Глава 8. Макс

Пока она сортировала бумаги, я глаз от нее отвести не мог. На минуту даже представил, как она будет работать здесь.

Пока она стояла на полу, собирая бумаги, я чуть не сказал ей, что она принята на работу и можно приступать с понедельника.

И все-таки я совершил ошибку, когда шагнул к ней и стал целовать.

Она неправдоподобно мокрая.

Из-за этого я не верю ни единому ее слову.

Этому нужно положить конец.

Она слишком отзывчивая для проститутки, слишком мокрая для меня. Я хочу в это верить, но так ли это?

Если бы я не видел, как она ласкает себя своими же пальцами вчера вечером, то сегодня был бы на седьмом небе от счастья. Я бы уже истратил весь запас презервативов, какой только имеется в офисе. А потом повез бы ее домой, запер в своей спальне на все выходные, чтобы в понедельник мы оба потом не могли ходить.

Но я видел вчера, как она стягивала свои трусики по приказу неизвестных мужиков в онлайн-чате.

И то, как теперь управляет моими пальцами, очень похоже на то, что она делала вчера. И стонет она так самозабвенно, как будто отдается самому любимому мужчине в жизни.

Вчера она стонала также.

Она пытается убедить меня, что думала обо мне, что с самой первой встречи хотела меня на этом столе. Серьезно? И я должен поверить в это? Если бы это было так, я бы не запирался в туалете ресторана, пока за дверью бесновались Бэтмен и Человек-Паук.

Она фальшива «от» и «до».

Может быть, и паспорт она забыла здесь неслучайно. Если уж были у нее такие желания, в которых она созналась.

А почему нет? Шансов стать моим секретарем у нее нет. Значит, остается только шанс стать любовницей. Отдаться на столе в офисе? Лучшая возможность вскружить голову мужчине, а потом отдавать тело в обмен на подарки.

Такая будет сосать в пробке и отдаваться между совещаниями по щелчку пальцев.

Но мне такая не нужна.

Я боялся сломать ее и потом вышвырнуть из своей жизни. Но прикасаться к ней теперь, значит, впускать в жизнь мерзость и продажную любовь.

Нет, детка. Ты наркотик. Это ясно с самого начала. И я не дам развиться этой зависимости.

В этой мысли есть огромная доля сожаления, горечи и яда. Я уже пригрел в офисе ту, которой нужен был не я, а тот, кто готов платить за ее любовь. Я учусь на своих ошибках. Дважды не попадусь.

И все же я ввожу в нее сразу два пальца, и чувствую, какая она узкая, тугая, хотя и мокрая.

Но это ничего не доказывает.

По ее косе, рваным джинсам и пухлым губам ни в жизни не догадаешься, чем она зарабатывает на жизнь. Видимо, просто недавно в этой каше варится.

И я могу дать ей работу и открыть двери в другую жизнь. В таком случае мне остается только надеяться, что торговля телом выветриться из ее головы. И что она не станет для меня второй Мариной.

Слишком хрупкие надежды, похожие на самообман.

Поэтому я говорю ей:

– На колени.

И с сожалением вижу, как расширяются ее серые глаза. Как в них вспыхивает обида, непонимание, десятки вопросов, которые она не произносит. А покорно спускается вниз со стола, так и оставаясь в одной штанине. Вторая тянется следом.

Она пытается опустить футболку и лифчик, но я перехватываю ее руки.

– Оставь, как есть.

Она тяжело дышит. То ли еще от оргазма, то ли от ярости. На щеках румянец.

Сидит на пятках, смотрит на меня снизу вверх. Покорности во взгляде – ноль целых, ноль десятых. Ее бы поднять, уложить животом на стол и…

Вместо этого приспускаю боксеры.

– Хочу твой рот.

Теперь ее черед смотреть на меня. А я бы все отдал, чтобы узнать ее мысли.

Если она пришла сюда, чтобы переспать со мной, то такой сценарий вполне вписывается в картину ее мира. Лучший путь к сердцу мужчины. Или его кошельку.

Она переводит взгляд ниже. Давай же, детка. Сделай так, чтобы я мог тебя возненавидеть. Ты так умело работала рукой. Покажи себя во всей красе.

Она глубоко вдыхает… и рывком поднимается на ноги.

Она не стоит вровень со мной, в ней куда меньше сантиметров, но сейчас она кажется даже выше, чем есть на самом деле. Она расправляет плечи, возвращает на место лифчик, поправляя по очереди то одну, то вторую грудь.

Ее груди мне теперь не видать. Это ясно, как день.

Не сводя с меня взгляда, расправляет мятую футболку. Нагибается и натягивает вторую штанину. Заправляет футболку и застегивает пуговицу.

И говорит:

– Нет.

Подхватывает рюкзак, ветровку, паспорт с пола и уходит.

А я остаюсь стоять со спущенными боксерами, а на языке все еще чувствую ее вкус, слизанный с пальца.

Глава 9. Лера

Я не делаю минеты.

Это не прихоть и не брезгливость. Это то, что я вынесла из детства.

Вы скажите, хреновое, поди, было детство. И будете правы.

Когда твой ближайший родственник пихает тебе в рот вовсе не карамельку, пока ты играешь с куклой, это действительно уже мало похоже на детство. Но еще хуже, когда ты все-таки начинаешь рассказывать об этом, давясь слезами и соплями, перебарывая заикание, а тебе не верят и называют «маленькой лгуньей».

Защиты нет. И однажды все повторяется. Только теперь даже жаловаться бесполезно.

Наверное, я одна из тех, кого, как у классика, «среда заела».

Что ж, я уже рассказывала, что не сразу пришла к этой профессии. И еще долго продержалась, но не срослось.

Бабушка – единственная, кто поверила мне. Она докопалась до сути, не стала сомневаться ни минуты и забрала меня к себе. С тех пор я не видела никого из членов моей семьи.

Похоже, хреновые каламбуры – мой конек.

Бабушка выходила меня, и благодаря ее стараниям, я не осталась заикой на всю жизнь. Поэтому бабушке я должна помочь, чего бы мне это не стоило.

С годами многое проходит. И я была с парнями, и пусть без глубокой глотки, но они довольствовались моими пальцами. Я не распространялась и не жаловалась, потому что это не то, что парень хочет услышать от девушки, когда оба уже в постели.

Меня не пугает секс или голый мужчина, если только ничего из этого не переходит в ультимативно-доминирующую форму. Я не могла уйти от этой грязи в детстве, но теперь я – взрослая и вижу грань между страстью и унижением. И даже если мой партнер, как и Соловьев, красив, успешен и с достоинством идеального размера, моим ответом будет – нет.

Возможно, он просто властный мудак, который привык самоутверждаться за счет женщин. Я ведь ничего о нем не знаю. Только то, что готова спать с ним, как заведенная.

Поправочка. Была готова. Теперь я поумерила свой пыл. Самое время спуститься с небес на землю, решаю я, пока жду своей очереди в медцентре.

После клиники покупаю горячий пирожок в ближайшей кофейне и снова пью кофе. Последние лучи осеннего солнца золотят макушки деревьев. Не хочется возвращаться домой так рано. Сегодня на мне два шоу с разницей в полтора часа. Поэтому беру еще один пирожок, который жую на остановке, ожидая автобус. Через час он доставляет меня на окраину города, где сразу за заброшенными заводами, за облупленным забором замер кленовый сад и дом для престарелых.

У меня еще есть час, выделенный для посещений, хотя моей бабушке все равно, когда я приезжаю. Она не узнаёт меня, но я буду к ней ездить, потому что помню, что она сделала для меня.

В старом купеческом доме тишина. Здесь как будто все вымерли, хотя в каждой палате по нескольку человек. Меня встречает заспанная сиделка и вместе мы одеваем бабушку и усаживаем в инвалидное кресло. Санитарка раскрывает для меня вторую створку двери с душераздирающим скрипом, и я выкатываю коляску к каменному пандусу, а оттуда через двор к багряному саду, шелестящему листьями.

Я всегда говорю с бабушкой. Привыкла, даже без ответов и реакций с ее стороны.

Тихо катится коляска по мощеной дорожке между кленами. Щебечут какие-то птицы, прощаясь перед зимой.

– Знаешь, бабуль, я почему-то не верю в то, кем этот Соловьев пытался быть. Как будто какой-то рубильник опустили. Так не бывает… А я не хочу, но все равно чувствую: он другой. Ты, бабуль, говорила, что я мечтательница. И рассказывала о том, как много лет спустя, люди будут жить в необычных домах моей проектировки. Домах будущего, которые выдумают такие молодые мечтатели, как я. Другие девочки и мальчики… Другие, может, чего и добились, а я – нет. Моих мечтаний хватает только на то, чтобы придумывать оправдания всяким извращенцам. Это да, это у меня великолепно получается… Прости меня, бабуль, что не оправдала твоих надежд…

Сворачиваю к каменному мостику, перекинутому через ручей. Затянутая мхом кладка растрескалась и крошится, по нему лучше не ходить и не ездить. Возле мостика я, обычно, разворачивала коляску и везла бабушку обратно.

А теперь у мостика на дорожке не протолкнуться. Два мужчины в спецовках вкапывают в землю по обе стороны от моста железные штыри, рядом валяется ярко-желтая лента с черной надписью: «Опасно! Проход воспрещен».

А прямо перед ними и спиной ко мне стоят Зинаида Семеновна и рядом… Максим Соловьев. В той же куртке из черной кожи с молниями на плечах, что и утром. Он кивает, пока слушает возмущение Зинаиды Семеновны. Отдаленно вспоминаю слова директрисы о тендере на реконструкцию и о том, что так к Соловьеву я и попала.

Коляску невозможно развернуть быстро. Поэтому качу ее назад, чтобы скрыться, но Зинаида стоит вполоборота и она-то меня и замечает.

При виде меня прямо вижу, как загорается в ее глазах идея «сосватать» бедняжку к Соловьеву на работу.

– Валерия! – кричит она. – Вас судьба мне послала, не иначе!

Я другого мнения.

– Здравствуйте Зинаида Семеновна, – отвечаю неразличимым шепотом.

Остаюсь на расстоянии от них, начинаю разворачивать коляску, но тут оборачивается и Соловьев. Мельком, через плечо, но как только видит меня, то поворачивается всем телом.

Выражения его лица при этом не вижу. Потому что стараюсь на него вообще не смотреть. Все мое внимание сосредоточено на том, чтобы как можно быстрее смыться отсюда.

А Зинаиду уже не остановить:

– Простите, Максим Николаевич, что невольно подслушала о ваших сложностях с выбором секретаря в нашу прошлую встречу! Вы, случаем, еще никого не взяли на эту должность?

– Нет, – сухо отвечает Соловьев.

– Валерия, подойти ближе! – говорит Зинаида. – Примите за личную рекомендацию. Вот самоотверженная девушка, которая делает все ради своей бабушки. Таких работящих, как она, днем с огнем не сыскать. Может быть, у нее и нет достаточного опыта, но мы все с чего-то начинали, верно?

– Валерия уже была у меня, – отвечает, кашлянув, Соловьев.

Кажется, он впервые произнес мое имя?

– Правда? – радуется Зинаида. – Это я дала ей ваши контакты. И каковы результаты собеседования?

Тут уж я не выдерживаю, поднимаю глаза. Давай, Соловьев, расскажи ей об итогах: отказалась отсосать и кончила на офисном столе.

– Честно говоря, не знаю. Вы же понимаете, отделу кадров нужно время, чтобы обработать анкеты… – и глазом не моргнув, врет Соловьев.

– Ой, ну вы уж поторопите их! Прекрасная молодая девушка! Я работаю с людьми и такого насмотрелась… Очень хочется помочь, чтобы у нее все было хорошо и ей не пришлось… Ну, знаете, делать такие вещи, о которых она бы потом пожалела.

– Поздно, – вдруг отвечает Соловьев.

– Что?

Я столбенею.

– Поздно, говорю, темнеет. Мои ребята закончили, а у вас тут света в парке нет…

– Ой, сколько я просила электрифицировать наш парк! А от губернатора пришел ответ, что даже городские парки освещены через один, чего уж говорить о нашем, где почти никто и не гуляет. А вы сильно спешите, Максим Николаевич?

– Не очень.

– Помогите тогда Лерочке, коляска тяжелая…

– Да я сама!

Я наваливаюсь на ручки. Бабушка весит точно пушинка, а вот сама коляска древняя, неповоротливая.

Зинаида тепло смеется.

– Видите, я же говорю, замечательная девушка. Вы подумайте.

– Подумаю.

Зинаида запахивает пальто, прощается со мной и бодро бежит вперед по тропинке. Следом за ней идут рабочие. Я стою, вцепившись в коляску, но никуда не еду.

Соловьев подходит ближе.

– Дай лучше я.

Могла бы, убежала бы. Но только киваю, отхожу на шаг в сторону и иду вровень с коляской, которую он толкает перед собой.

Идем молча. Он ведь не знает, что бабушка почти не осознает реальности. Облегчать ему ситуацию не собираюсь.

– Валерия, значит… – говорит он. – Вот и познакомились.

Смотрю на него искоса. Заявление мое, значит, даже не читал. И все это время моего имени и не знал? Даже когда сказал, что хочет мой рот? Шикарно.

Что ж, как узнал, так и забудет.

– Валерия…

Мое сердце пропускает удар. Я хватаюсь за коляску, но получается, что накрываю руку Соловьева своей.

Велю ему остановиться, обхожу коляску и опускаюсь перед бабушкой на колени.

– Валерия… – повторяет эта седая изможденная болезнью женщина. – Так зовут мою внучку.

Свет в ее глазах горит еще секунду-две, а потом меркнет, как хвост кометы в темном небе. Ясность во взгляде исчезает. Уголки губ опускаются.

Эти вспышки пробуждения сознания стали такими редкими. И все-таки она меня все еще помнит.

Зинаида говорила, что это лекарства дают результат. А значит, я достану деньги. Разве не плевать, каким образом? Даже секунда стоит каждой заработанной копейки.

Глава 10. Макс

Я только собрал все документы с пола и привел в какой-никакой, но порядок, как позвонила директриса с тендерного объекта и, едва ни плача, сказала, что у нее в клинике мост едва не обрушился под одним из пациентов и только чудо, что никто не пострадал.

Я видел этот мост в прошлый визит. Проще снести и построить новый, сохраняя прежний стиль, чем привести этот в порядок. Обеспокоенность Зинаиды Степановны также можно понять, однако это, по-большому счету, не мои заботы. Тендер мы еще не выиграли, только подали заявку. В любой другой день я бы отказал директрисе, но не сегодня. После того, как девушка сбежала, я и без того ощущал себя ничтожным дерьмом.

Поэтому согласился помочь Зинаиде. Решил, что может быть, зачтется в счет других мудацких поступков. Вызвал бригаду и поехал.

Я и предугадать не мог, что встречу свою сбежавшую и несостоявшуюся секретаршу здесь. В этой юдоли скорби, где государство всячески способствует обреченным как можно скорее увидеть свет в конце туннеля.

Если бы к этому мигу мы не были бы знакомы, то она перевернула бы мой мир с ног на голову прямо сейчас.

Я думал, что больше никогда ее не увижу. И вот опять. Худая угловатая фигура в узких рваных джинсах, все в той же ветровке, растрепанная коса на плече. В глазах стоят не пролившиеся слезы. А перед ней инвалидная коляска с усохшей женщиной с пергаментной кожей.

Защитить и сделать своей. Это была однозначная и мгновенная реакция на нее. Узнать о ней всю правду тоже не мешало бы. Еще одна подработка?

Какими квадратными глазами она на меня смотрела, стоя на аллее. Такая смелая в офисе, когда поднялась с колен, и такая испуганная сейчас. Глядя на нее, хотелось вымыть рот с мылом после всего, что я сказал ей этим утром.

Валерия. Так ее зовут.

И с ее появлением в моей жизни, мир сужается до нее одной.

А Зинаида, как заметила ее, сразу запела соловьем:

– …самоотверженная девушка, которая делает все ради своей бабушки. Таких работящих, как она, днем с огнем не сыщешь.

Значит, не подработка. А уход за родственницей.

И тут до меня доходит, что директриса и знать не знает, откуда Валерия берет деньги. На что идет ради бабушки. И как именно проявляется ее работоспособность.

– Очень хочется помочь, чтобы у нее все было хорошо и ей не пришлось… Ну делать такие вещи, о которых она бы потом пожалела.

– Поздно, – не сдержался я. Но потом выкрутился.

Еще утром я считал ее лживой проституткой. А сейчас снова вижу ее такой, как в первый вечер, когда она явилась в офис по рекомендации этой самой Зинаиды.

Я не хотел делать ей больно, а в итоге – так и поступил. Знал же, что лучше держаться от нее подальше.

Лера не знает, что я знаю, как она проводит вечера. Но после моего «поздно» непонимающе приподнимает одну бровь. Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу.

Одновременно с этим я вспоминаю ее слова, и если она работает только для того, чтобы содержать в клинике бабушку, то значит, может быть…

Может быть, она действительно хотела меня.

Просто так.

Разве это иррациональное желание не может быть обоюдным? Мне сносит крышу от одного ее вида. Хочется целовать, вымаливая прощение, и любить ее всю ночь, чтобы, наконец, обладать ею.

– Видите, я же говорю, замечательная девушка. Вы подумайте.

– Подумаю, – обещаю я.

Хотя думать уже не о чем. Все решено. Я в ее глазах редкостный мудак и сам сделал все, чтобы так оно и было.

И все-таки только я могу ей помочь. Ведь ей действительно нужна нормальная работа.

Зинаида прощается, и следом уходят мои парни. Они займутся мостом в понедельник за счет фирмы, а если тендер выиграем, то просто внесем траты в список. Если нет… Ну, значит, нет.

– Давай лучше я.

Я повел коляску сам. Невозможно смотреть, как она пыталась оттащить ее. Хочется сказать о многом, но не сейчас, когда между нами седая бабушка в кресле.

Удивительно, но все это время я не знал ее имени. Нарочно рвал все связующие нити. А она все равно оказывается рядом. Смотрю на ее профиль, пока она старательно отводит глаза.

– Валерия, значит… Вот и познакомились.

После всего.

Она косится на меня и моментально понимает, что заявление я в глаза не видел после того, как она его написала. Да, Лера, я его уничтожил в шредере, чтобы держаться от тебя подальше, но ты ворвалась в мою жизнь сутки назад и, кажется, теперь все вертится вокруг тебя.

Она вдруг хватается за мою руку, у нее ледяные пальцы. Хочется спросить, есть ли у Леры вообще теплое пальто, потому что ветровку не носят, когда по вечерам изо рта уже валит пар.

Она обегает коляску и опускается перед бабушкой на колени. Прямо рваными коленками на холодную землю.

– Валерия… – едва слышно шелестит женщина.

В глазах Леры стоят слезы. Она боится моргнуть, чтобы это наваждение не исчезло.

– Так зовут мою внучку, – произносит женщина, мечтательно глядя вдаль, и Лера все-таки моргает.

По щекам бегут слезы.

Старушка замолкает, а Лера так и сидит, замерев перед ней, ждет, что бабушка вспомнит ее. Или скажет что-нибудь еще.

Я оставляю коляску и подхожу к ней, поднимаю с колен. Она дрожит, цепляясь за меня.

Вожу рукой по голове, плечам и спине. Сейчас в этих жестах нет вожделения и страсти. Мне стыдно. За то, что другие женщины привили привычку, что все покупается и продается.

Теперь я, черт возьми, действительно хочу ее спасти. Хочу помочь.

Она трет тыльной стороной ладони глаза и отстраняется.

Вечерний тусклый полумрак делает ее кожу бледно-восковой. Глядя на меня, она вновь закусывает губу. Пытается отвести взгляд, но я наклоняюсь и целую ее.

Она замирает. Самое время оттолкнуть, послать или наорать. Но Лера отвечает на поцелуй, обхватив меня за шею обеими руками. Она смешно балансирует на цыпочках, ее тело под моими руками вытягивается в струну.

Мы целуемся какое-то время, а потом, так и не говоря ни слова, я снова берусь за коляску.

Когда мы добираемся до пандуса, уже темно. Горит только фонарь над входом.

Бабушку забирает санитарка, говорит Лере, что та может идти, но упрямица Лера уходит вместе с ней. Не знаю, пытается ли она так сбежать от меня или просто хочет остаться рядом с бабушкой, надеясь, что сегодня она все-таки вспомнит, что эта девушка и есть ее внучка.

Лера все-таки появляется спустя какое-то время. Мнется на пороге, глядя на меня. Не ожидала, что я останусь и дождусь ее?

– Ты как добираешься сюда?

– На автобусе. Тут недалеко.

Ага. Какой-то час времени впотьмах по городским окраинам.

– Идем, я подвезу.

По-прежнему избегает смотреть на меня. Кивает и идет рядом бесшумно, как будто и не ступает по земле.

Да, все сложно, но мы разберемся. Или нет?

Беру ее за руку, переплетая пальцы. Когда я в последний раз вел кого-то за руку? Так и не вспомнить.

– Ты замерзла, – говорю.

– Немного.

Довожу ее до машины, открываю перед ней дверь. Она стоит. Не садится.

– Не думаю, что это хорошая идея, – говорит она.

– Я не буду распускать руки. Но нам нужно поговорить, как думаешь?

– О чем?

– О твоей работе.

Она бледнеет. Это видно даже при слабом свете единственного фонаря, под которым стоит машина.

– Как ты узнал?… – шепчет она.

– Случайно так вышло.

– И ты… видел?

Она отступает на шаг назад от машины. Еще немного и убежит в ночь, как лиса в свете фар.

Хватаю ее за руку, притягиваю к себе. Держу крепко.

– Видел.