Завоевать сердце гения
- -
- 100%
- +
Да не может быть?…
Прикусив губу и практически не дыша, я подошла к нему вплотную и помахала прямо перед лицом Эйзенхауэра растопыренной ладонью.
– Да, я слепой, мисс Стоун, – совершенно спокойно согласился он. – Вам не показалось.
– Прошу прощения, – пролепетала я, отскочив назад.
– Не стоит. Вы даже можете пошутить о том, что если бы я видел творения Роберта воочию, то никогда не стал бы его агентом.
Я нервно рассмеялась.
– Вам, наверное, изрядно надоели шутки подобного рода. Так зачем же вы пригласили меня на эту выставку, мистер Эйзенхауэр?
– Чтобы отдать вам вашу картину.
– Мою картину?
– Ту, что Роберт создал после встречи с вами.
Я вспыхнула от корней волос до кончиков ногтей. Снова посмотрела на мазки, в которых угадывалась женщина в движении.
– Это что, она?!
– Я слепой, мисс, а не глухой. Не надо так кричать. Да, это она.
Я все еще глядела на картину, не в силах отвести взгляд.
– Невероятно. Тут же всего несколько движений кистью, но я каждый раз подмечаю какие-то новые детали.
– Тем и хороша абстракция. С виду это очень просто – мазнул кистью и готов шедевр, но это не так.
– Почему она не продается?
Эйзенхауэр раскрыл ладонь. На ней лежала пластина с длинным рядом цифр.
– Потому что она ваша, мисс Стоун. Хотя Роберт мог выручить за нее куда больше, чем за остальные. Это его первая за несколько лет законченная работа. Все те, в залах, прошлые работы. Пылились в его мастерской, пока он не согласился продать их сегодня.
– Вы бывали в его мастерской?
Эйзенхауэр покачал головой.
– Никогда.
– А что происходит в мастерской, мистер Эйзенхауэр? Какие тайные все-таки скрывает Маккамон?
Эйзенхауэр лучезарно улыбнулся и ответил:
– Я не даю интервью, мисс Стоун.
– Почему же вы так милы и дружелюбны со мной, мистер Эйзенхауэр? Это ведь после моей статьи разразился скандал, которых вы, как агент мистера Маккамона, избегали столько времени.
– Не думал, что придется объяснять вам дважды. Посмотрите еще раз на картину, мисс Стоун. Разве она не совершенна?
– Это так, – согласилась я.
– Она здесь только благодаря вам. Без вас Роберт не создал бы ее. И за это я вам благодарен. Что касается вашей статьи, то она ведь так и не была опубликована. А интервью с какой-то Клио не ваших рук дело, а вашего редактора. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять это. Так что у меня нет причин относиться к вам враждебно. По крайней мере, пока.
Конечно, Маккамон рассказал ему о том, что произошло между нами после прослушивания. И что я могла бы упомянуть в статье. Не было необходимости выдумывать какую-то Клио и брать у нее интервью, если я сама многое видела и слышала от гения. Все-таки «Fever» занимался журналистикой, а не беллетристикой.
– Вы станете искать Клио? – спросила я Эйзенхауэра.
– Посмотрите, сколько картин в тех залах, через которые вы прошли. За каждой из них скрывается женщина. Обиженная женщина. Я предупреждал Роберта и был готов к тому, что однажды одна из них нарушит молчание и заговорит с журналистами. Так что искать ее я не буду.
– Она сказала правду?
– Я ведь уже сказал вам, мисс Стоун, что не бываю в мастерской Роберта. А Клио, как она сама назвалась, описывала то, что произошло с ней именно там.
– Вы не можете не знать, что творит Роберт со своими музами, мистер Эйзенхауэр!
– А вы, мисс Стоун? – тихо спросил агент художника. – Разве вы сами не знаете этого?
Я заставила себя прикусить язык. Вот оно, вещественное доказательство того, что я прекрасно знаю, каково это быть музой гения современности. Висит на стене прямо передо мной.
– Значит, картина моя?
– Ваша. Так распорядился Роберт.
Посчитал необходимым убрать картину с глаз долой. Ладно, подумаю об этом позже. Желательно дома за ведерком с шоколадным мороженым.
– И если она моя, я могу забрать ее?
– Можете, но с одним условием.
Ну, началось.
Спрятав пластину в руке, без которой мне картину не получить, Эйзенхауэр сказал:
– Вы, должно быть, догадываетесь, что это невероятный ценный подарок. Если нет, мы можем позвать оценщика. Он назовет вам цену.
– Не нужно. Я догадываюсь, что стоит она прилично, но что с этого?
– Выставка пробудет две недели на Манхэттене, а потом картины отправятся в турне по стране. Вы сможете забрать свое полотно сразу после того, как картины вернутся обратно в Нью-Йорк.
– Хорошо. Это все?
– Еще не все.
– Да не тяните рязину! Выкладывайте как есть.
Эйзенхауэр усмехнулся. С ним, наверное, никто так не разговаривал.
– Этот щедрый подарок должен окупиться, мисс Стоун. Я долго ждал дня, когда Маккамон создаст нечто подобное. Как его агент, я не желаю, чтобы такой достойный экземпляр, вышедший из-под кисти Маккамона, канул в Лету. Эта картина станет вашей только, если вы вдохновите его на создание еще одной или нескольких подобных.
– То есть вы отдадите мне картину, только если я отработаю эти миллионы, так? Не люблю, когда ходят вокруг да около.
Эйзенхауэр холодно улыбнулся.
– Зачем же так грубо? Подумайте вот о чем, мисс Стоун. Эта женщина, у которой вы брали интервью, так называемая, Клио. Она не пойдет в суд, чтобы доказать, что все сказанное ею является правдой. Я же, как агент Роберта Маккамона, в полной мере волен подать на ваше издательство в суд за клевету. «Белая акула» не могла не знать этого.
– Но вы сказали, что понятия не имеете, чем Маккамон занимается в мастерской с музами.
– Мне и не нужно это знать. У меня есть адвокаты и контракт, в котором каждый пункт тщательно выверен для того, чтобы обезопасить моего клиента. Вам стоило убедить своего редактора, что лучше выпустить вашу статью, а не идти на поводу у громких сенсаций. Такой опытный журналист, как Элеонора не могла не знать, чем это чревато, когда выпускала интервью с вашим именем под ним. Мой иск в суде будет равен стоимости этой картины. И я уверен, что дело мы выиграем. А на кого после спустит всех собак ваш редактор, сами догадаетесь?
Я молчала.
– И когда после вашего поражения, я снова предложу вам стать музой в обмен на то, что я откажусь от своих претензий, как думаете, каким станет ваше решение, мисс Стоун?
– Эта картина моя, вы сказали? Тогда я продам ее какому-нибудь частному коллекционеру и выплачу вам каждый цент.
– Сейчас картина, как и вся коллекция, – временная в собственности художественной галереи. Вашей она станет только после завершения тура по Штатам. А мои адвокаты работают быстро, и повестка в суд может прийти уже завтра. Решайте, мисс Стоун. И давайте сэкономим время, которое мы потратим на судебные издержки.
Стать безработной или заполучить многомиллионный штраф – все такое вкусное, что же выбрать?
В то, что Элеонора подключит адвокатов издательства, не верю. Эйзенхауэр прав, она обезопасила себя, опубликовав то интервью под моим именем, а не своим или другого журналиста. Может быть, она нашла Клио даже раньше, чем отослала меня к Маккамону. Ей нужно было, чтобы я провалилась, а после она бы выручила меня, сделав одолжение.
Теперь я всюду была должна. И Элеоноре, и Эйзенхауэру. Одной эксклюзивный репортаж из мастерской за семью печатями, а второму несколько картин оптом за несколько миллионов долларов.
Хм. Чтобы сохранить работу и получить повышение, мне нужно попасть в мастерскую. А если я соглашусь с условиями Эйзенхауэра, то попаду в мастерскую без каких-либо ухищрений. Продамся гению. Стану его музой. Позволю ему вытворять со своим телом, что угодно, лишь бы он создавал бессмертные шедевры на радость ценителям искусства.
Я посмотрела на этого слепого человека, лишенного сердца. Почувствовав мой взгляд, он указал кончиком трости в конец галереи и сказал:
– Решились? Тогда следуйте за мной, мисс Стоун. Много времени у нас это не займет, вы ведь уже изучили пункты контракта, не так ли?
Прежде, чем отправилась следом за ним, я в последний раз покосилась на полотно на стене. Хорошая же картина, но почему такой ценой? Разве стоят шедевры того, чтобы вытирать ноги об других?
Глава 7. На сорок втором этаже
Было уже около десяти ночи, когда лифт выпустил нас с Эйзенхауэром вышли на злосчастном сорок втором этаже. За окном сгущалась ночь.
Эйзенхауэр нажал на дверной звонок. Двери не открылись.
– Похоже, никого нет дома, – хихикнула я.
– Последний бокал шампанского явно был лишним, мисс Стоун, – проворчал Эйзенхауэр.
– А что поделать? – Развела я руками. – Вы же отказали мне в шоколадном мороженом. Пришлось довольствоваться тем, что было.
Эйзенхауэр так гнал водителя сюда, на квартиру гения, а вот мы стоим в темном коридоре и никому не нужны. Слепой агент с раздражением надавил на дверной звонок, но так и не дождавшись ответа с той стороны, оглушительно постучал о дверь тростью.
Тишина и вдруг…
– Кто там?! – взревел кто-то в квартире.
– Ой-ой, – сказала я. – Кажется, вы нарушили одно из его правил. Плохой агент! Очень плохой.
Я явно сошла с ума, если разговариваю в таком тоне с Эйзенхауэром, который отдаст меня под суд и глазом не моргнет, но сказанного не воротишь. Как и выпитого шампанского.
– Боже, ну вы и надрались, – вздохнул Эйзенхауэр и сказал громче: – Впусти нас, Томас!
Дверь распахнулась, но на пороге стоял вовсе не седой слуга.
Сам гений. В одних льняных штанах. Из-под штанин выглядывали крепкие голые ступни. Мой взгляд скользнул выше – по узкой талии к голому торсу, от широких плеч к волевому квадратному подбородку.
Почему Маккамон не может быть просто чертовски красивым мужчиной, без всей этой гениальной мишуры? Ну, цены бы ему не было!
Его синие глаза метали молнии.
– Какого черта, Эйзенхауэр?! Ты отвлек меня!
– Прости, – спокойно отозвался агент. – А где Томас?
– У него выходной. Зачем ты?…
Маккамон умолк на полуслове, потому что в этот момент Эйзенхауэр втолкнул меня в квартиру. В тот же самый коридор, где стояли десять пустых стульев вдоль стен.
– Какого черта это значит? – спросил гений. – Зачем она здесь?
– Теперь я ваша подстилка, мистер Маккамон. Да здравствует искусство!
Маккамон наградил меня тяжелым взглядом. Эйзенхауэр протянул художнику контракт с моей подписью. Маккамон не шевельнулся.
– Я спрашиваю, какого черта это значит? – повторил он, глядя на Эйзенхауэра. – Ты должен был отдать ей картину, а не приводить ее сюда.
– Так может, я пойду? – встряла я. – А вы как-нибудь сами договоритесь со своим агентом?
Не сдвигаясь с места, Эйзенхауэр ткнул кончиком трости распахнутую позади нас, и та закрылась. Маккамон побагровел.
– Она подписала контракт, Роберт, – спокойно произнес Эйзенхауэр. – И останется здесь.
– Она не готова к этой работе! – громыхнул Маккамон.
– Черт возьми, вообще-то я здесь! – взвилась я. – Как минимум, это не вежливо с вашей стороны, мистер гениальный художник.
– Видишь?! – взорвался Маккамон, словно моя реплика была лучшим подтверждением его слов.
Слепой агент качнул головой. Я не сдержалась и хихикнула.
Маккамон всплеснул руками, выдернул у Эйзенхауэра бумагу и стал рвать ее на мелкие кусочки.
– Нет больше контракта, – процедил он. – Вы мне здесь не нужны, мисс Стоун. Уходите!
Бумага осыпалась белыми конфетти к его ногам.
– Это дубликат, – сказал спокойный, как удав, Эйзенхауэр. – И мисс Стоун останется здесь. А ты будешь писать. И не ту мазню, которой полно в твоей кладовой. А настоящее искусство, потому что именно она вдохновляет тебя на это.
– Ничего не выйдет, – покачал головой Маккамон.
– Разве, Роберт? Все эти годы после той женщины ты создавал лишь пустышки. Сам знаешь. И сейчас ты ничего не теряешь. Не выйдет, тогда и распрощаемся, а мисс Стоун получит свою картину.
– И заверение о том, что у вас нет никаких ко мне претензий, – напомнила я.
Маккамон сверкнул глазами.
– Вот как ты это сделал? Пригрозил судом за клевету?
– Не стоит благодарностей, – сказал Эйзенхауэр.
Развернулся и, постукивая тростью перед собой, двинулся к входной двери.
– Прощайте, мисс Стоун. Роберт, – бросил он, не оборачиваясь, и вышел из квартиры.
Мы остались одни. Свет горел только на втором этаже, а холл оставался погруженным в полумрак. Я зачаровано смотрела на полуобнаженного мужчину, а вокруг сверкал начищенный до блеска и скользкий как ледовый каток белый мраморный пол.
– Зачем вам такое тело, Маккамон, а? – прошептала я. – Ну где справедливость?
– Физические упражнения позволяют сохранять трезвость ума. Вам бы тоже не помешало.
Я вспыхнула.
– Да как вы смеете! Я в отличной форме!
– О господи! Я не о спорте! Вам бы не помешало сохранять трезвость, мисс Стоун! Эйзенхауэр обвел вас вокруг пальца и не заставил подписать эту кабалу! А вы? Просто налакались шампанского на выставке!
– Да пошел ты к черту, Роберт! Я не виновата, что ты недостаточно талантлив, чтобы радовать своего агента шедеврами, и поэтому он должен идти на такие ухищрения!
– Недостаточно талантлив?!
– А разве талантливые люди трахают женщин ради вдохновения?!
Когда это я оказалась так близко к нему? Приходилось задирать голову, чтобы смотреть на него. И все равно я делала это снизу вверх. Я была ему по плечо.
Так, Денни, запрещено рассматривать его бицепсы и пресс! И тем более не опускать взгляд ниже. Смотреть только в обжигающие яростью глаза. С гордо поднятой головой.
– Я никого не трахаю, – процедил он. – И это вы говорите о таланте? Посредственная журналистка, чью статью даже не напечатали!
– Зато я занималась сексом на протяжении целых ста дней, а вы, мистер Маккамон? Когда вы спали с женщиной по-настоящему?
Не удержалась, ткнула пальцем его голую грудь. Он вздрогнул и процедил:
– Уходите, мисс Стоун. Сейчас же.
– Сначала отведи меня в мастерскую. Сделай со мной все то, что ты делаешь со своими музами. Ведь по документам я теперь полностью твоя.
– Нет. Вы никогда не попадете в мастерскую.
Я еще сильнее вскинула голову.
– Почему?
Его грудь вздымалась все выше. Моя, впрочем, тоже. Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от его тела тепло. Легкий аромат мыла и чего-то резкого. Может, краски.
– Хочешь знать, почему? – спросил он едва слышно.
– Хочу, – выдохнула я.
Маккамон коснулся моих пальцев, сжал ладонь и повел ее ниже по своей груди. Живота. Подушечки пальцев скользнули по краю его льняных штатов. И ниже.
Я ощутила исходящий от его твердого члена жар.
– Потому что у меня стоит на вас, мисс Стоун, как у подростка. И последнее, о чем я думаю рядом с вами, это кисти и краски. Все, что я хочу, это собрать в кулак ваши огненно рыжие волосы, разорвать всю эту одежду и снова провести там, где так влажно и горячо, пальцами. Ртом. А потом войти так глубоко, как только смогу. До самого основания. А на размер я не жалуюсь, мисс Стоун.
Как так вышло, что за время своей пламенной речи, он действительно запустил свои пальцы мне в волосы? Мой рот был приоткрыт. Животом я прижималась к его члену.
– И что же в этом плохого? – прошептала я. – Вот после секса и порисуете.
– Порисую? – повторил он едко. – По-вашему, я рисую?
– А разве нет? Вы художник.
– Я творю, мисс Стоун. Запомните это.
– Не уверена, что смогу, – пробормотала я, недвусмысленно прижимаясь к нему всем телом. – Вы же сами говорили, что будете ждать меня в любое время. Что же изменилось?
Хватка на затылке стала ощутимей. Горячее дыхание обдавало шею, его губы были в нескольких сантиметрах от моих.
А потом он убрал руки и отпустил мои волосы. Отошел на два шага и бросил через плечо:
– Все, что было между нами, ошибка. Теперь уходите.
Пересек холл и стал подниматься по белой лестнице наверх. На меня он больше не глядел.
Знаете, меня обычно дважды упрашивать не надо. Гордости во мне хоть отбавляй. А вот трезвости в этот момент недоставало, тут Маккамон как раз таки прав.
Но прав только в этом.
Приходите, значит, в любое время, сказал он мне. Действительно, какая разница, когда вышвырнуть на улицу надоевшую журналистку? Будет меня ждать? Как же. Хочет меня, как подросток! Да где вы таких сдержанных подростков видели?!
Глядя ему в спину, я громко и нецензурно сказала все, что о нем думала, завершив тираду бессрочной путевкой по одному известному анатомическому направлению, и ушла, хлопнув дверью.
Плевать на него и контракт. На Элеонору. На весь белый свет! Пусть придется съесть хоть все шоколадное мороженое, чтобы унять этот стресс, но я готова. Тем более что шампанского с меня достаточно. А в алкоголе я никогда не была сильна.
Немного шатаясь и натыкаясь на внезапно возникающие на моем пути стулья и кресла, я вроде как добралась до лифта. Кровь кипела. Щеки горели. Из-за легкого опьянения (хотя кого я обманываю, оно не было легким) возбуждение не желало утихать.
Дал, блин, потрогать! На размер он, значит, не жалуется! (В общем-то да, грешно жаловаться на то, что я только что гладила через легкую тонкую ткань).
Лифт не ехал. Я стояла в темноте и закипала. Даже пнула ногой створки, но это ничему не помогло. Только ногу ушибла.
Почему так темно? Это у меня в глазах потемнело от гнева или что происходит вообще?
Ведя ладонью вдоль стены, я добралась до окна. Сорок второй этаж, весь город был как на ладони.
Вот только города за окном как раз и не было.
Манхэттен погрузился во тьму. Ни хрена себе апокалипсис. Ну почему именно мне так везет, скажите на милость? Ну почему именно сейчас, когда я больше всего на свете мечтаю оказаться от Маккамона как можно дальше?!
– Да вашу ж мать! – заорала я в пустом коридоре.
Глава 8. Во тьме
Лампочки в коридоре вдруг мигнули и зажглись красным светом. Ага, генераторы заработали. Ну окей, надо искать лестницу, которая выведет меня из пентхауса обратно на землю.
Дверь в квартиру Маккамона оставалась за спиной, туда я возвращаться не собиралась. Хоть и самый настоящий Судный день свершится, а как-нибудь сама разберусь.
О, дверь! Единственная дверь в конце коридора. Хоть бы она вела на пожарную лестницу или какую-нибудь другую лестницу, пожалуйста?
Дверь оказалась не заперта, хороший знак. Только за ней не было лестничной клетки. Не было путей к отступлению. В этом здании они были явно где-то в другом месте.
За дверью оказался еще один коридор, он скоро вывел меня в какое-то огромное пространство, напоминавшее концертный зал. Было очень холодно, откуда-то дул сильный пронизывающий ветер. Веяло чем-то горелым. Где-то лаз на крышу? Или это и есть крыша?
Лампочки горели слабые, явно нарушавшие технику безопасности. На расстоянии вытянутой руки уже ничего видно не было.
На миг захотелось вернуться в понятный, ограниченный стенами и потолком коридор. Здесь, в этом темном, неясном нечто, пространство ощущалось безграничным, масштабным. Кроме запаха дыма примешивался флер плесени, сырости, пыли и затхлости.
Некстати вспомнился колодец Маккамона, который он тщетно пытался наполнить вдохновением, чтобы вновь творить шедевры, как сказал Эйзенхауэр. Чертов слепой агент, успел выбраться заранее до того, как у энергетиков Манхэттена прибавилось седых волос. Хотя что ему та темнота, если он живет в похожей?
Отвлекшись на размышления, я врезалась во что-то. Тщетно я ловила это руками, тяжелое и деревянное нечто рухнуло на пол, повалило за собой остальное, а хлама, похоже, вокруг хватало. Сработал закон домино. Все загромыхало, стало падать, волной расходясь во все стороны. А я стояла сама не своя от страха, не зная, что будет лучше – бежать или остаться на месте? А если что-нибудь сорвется сверху из-за спровоцированной мной лавины?
Что-то коснулось моей щиколотки. Шерстяное, пушистое. Теплое.
Я заорала не своим голосом и побежала, споткнулась и полетела вперед. Разодрала колени и локти. Выбранный темно-зеленый костюм от Йеннифер падения не пережил. С оглушающим треском юбка разошлась по шву. Впрочем, впечатление на Маккамона мой наряд все равно не произвел, хотя я очень на это рассчитывала. От костюма так и веяло сексом.
Кто-то мягкий и, несомненно, живой, виновный в моей панике, пискнул где-то рядом. Заметался по разрушенному хламу, царапая поверхности когтями.
Божечки, а если их там много? Целые полчища голодных крыс бродят вокруг меня, а я их даже не вижу в темноте?
Нет, нет, нет, мне явно не сюда. Надо выбираться… Вот только где эта дверь, через которую я попала сюда?
Тусклый красный свет делал все поверхности совершенно неразличимыми. Пока я вертелась, стоя на одном месте, краем глаза я замечала, как что-то сверкало то там, то тут.
Чьи-то глаза. Они следят за мной. Ааааа!
Вне себя от страха, я попятилась назад. И заорала еще громче прежнего, когда спиной уткнулась в кого-то высокого и тоже теплого.
– Отпустите меня!
– Да успокойтесь, проклятье! Как вы забрели сюда? – спросил Маккамон.
– Уберите фонарь, – прошептала я, закрывая глаза от яркого луча белого света.
Зубы выдавали чечетку из-за страха и холода.
Маккамон опустил руку, фонарь выхватил из тьмы деревяшки и сломанные рамы.
– Осторожно, – выстучала я зубами. – Тут кто-то есть.
– Конечно, есть! И вы их напугали.
– Да вы в своем уме?! У вас здесь склад какой-то ветоши и в ней уже завелись крысы! И вы печетесь об их состоянии?!
– Когда-то здесь действительно были крысы. Но сейчас их нет.
– А вот и есть! – Топнула я ногой. – Одна из них напала на меня!
Маккамон нагнулся, положил фонарь на выступ в какой-то деревянной конструкции, что-то подцепил руками и выпрямился.
– Да вот же крыса! У вас в руках! – заверещала я.
Зверек в руках Маккамона от моего крика задергался, как удав. Тельце было длинным, мордашка заостренная, а еще свисал длинный пушистый хвост.
Я присмирела и пригляделась.
– Это не крыса, верно? – сказала я, немного успокоившись.
– Совершенно верно, это хорек, – согласился Маккамон. – Они живут здесь как раз для того, чтобы здесь не было ни крыс, ни мышей.
– Хорьки едят мышей?
– Да. Они хищники.
Хорьку явно надоело висеть, он задергался, и Маккамон взял его в ладони обеих рук. Хорек тут же свернулся клубком и принялся облизывать художнику пальцы. Шубка зверька была светлой, как кофе с молоком. Нос – розовым, а круглые глазки-бусинки – черными.
– Он не кусается, – сказал Маккамон. – Можете погладить. Его зовут Микки.
Я аккуратно коснулась шубки зверька кончиками пальцев. Она не напоминала кошачью и была довольно жесткой на ощупь.
– В честь Микки Мауса?
Маккамон закатил глаза.
– В честь Микеланджело. И нет, не черепашки-ниндзя.
– Вы уж совсем за дуру меня не держите, мистер Маккамон.
Тут кто-то закудахтал возле моей ноги, и Микки дернулся. Я подпрыгнула на месте и схватилась за запястье художника.
– А это кто? – прошептала я.
– Тоже хорек, их тут двое. Чтобы им не было скучно.
– Хорьки… кудахчут?
– Да, они издают очень похожий звук.
Маккамон нагнулся и, не выпуская из рук Микки, подцепил второго зверька. Тот был темным, с белой маской вокруг глаз и окраской, напоминавшей енота.
– Как же вы назвали этого хорька?
– Лео.
– В честь ди Каприо?
– Вы ведь шутите, Денни?
– Конечно, шучу. Это еще проще, чем Микеланджело.
Лео мигом вцепился зубами в холку Микки, за что тут же получил по морде задней лапой. Маккамон опустил зверьков на пол.
Выгнувшись дугой, зверьки стали скакать вокруг нас. Лапы скользили по полу. Скакали они полубоком и при этом действительно издавали потешные звуки, похожие на кудахтанье. Иногда один хватал другого, и тогда они кубарем катались по полу.
– Итак, у вас есть хорьки, – сказала я, с улыбкой глядя на зверьков.
Чтобы не потерять их из виду, я взяла фонарь и направила луч света на клубок из светлой и темной шубок.
– Надо сказать, это довольно неожиданно, мистер Маккамон.
– Услышать, как вы громите мою кладовую, тоже.
– Электричество отрубили, если вы не заметили. И я не смогла уехать с вашего чертовски высоко расположенного пентхауса.
– То, что стало темно, я заметил. Сложно рисовать в темноте. Чему вы улыбаетесь?
– Вы сами сказали, что рисовали. А то заладили «Я творец и я творю». Ой, ха-ха! Смотрите! – я едва успевала поворачивать луч света за юркими зверьками. – Микки только что забрался наверх и дождался, когда снизу пробежит Лео и обрушился на него. Вы бы видели его лицо! – все еще заливаясь от смеха, я посмотрела на Роберта.
– Да, я видел, – тихо отозвался он, не сводя с меня взгляда.
От этого темного взгляда, в глубине тела снова вспыхнул огонь. Я остро ощутила то, что Маккамон так и стоит полуголый.