Святой Лейбовиц и Дикая Лошадь

– Так что я, может быть, и не «Коричневый Пони».

– У Диких Собак есть семейное имя, которое означает «гнедой жеребенок». Но на языке Зайцев… – он пожал плечами.

– Что ты знаешь о ней?

– Только слухи, милорд. Что в ней течет королевская кровь, но ее небольшой род не был ни богатым, ни знаменитым. Она в таком возрасте, что вполне могла бы быть вашей матерью, но никогда не была замужем. Как с мужем она живет с другой женщиной и, как говорят, ненавидит мужчин. Наверное, я не должен был нам это рассказывать. Но для нас все это так странно…

Омброз встретил их на краю лагеря; его бритая голова блестела на солнце. Он был весь испятнан шрамами там, где ему вырезали жировики. Глядя на него, кардинал вспомнил, что его имя на языке Диких Собак звучит как «бритая борода», хотя священник клялся, что пользуется бритвой лишь чтобы отличаться от типичных шаманов. Когда кардинал сообщил ему, что Амен Спеклберд отменил его отлучение от ордена святого Игнация и назначил его отцом-генералом ордена, Омброз грустно засмеялся.

– Для Нового Рима это значит не больше, чем ваше недавнее назначение, милорд.

– Да, но папа должен будет подтвердить все твои права и прерогативы. Никто не будет сомневаться в законности его выбора. В любом случае он обязан вести себя как папа.

– Я это понимаю, но орден все равно пропустит мимо ушей мое восстановление. Что у вас, ваша светлость?

– В любом случае я хочу назначить тебя настоятелем церкви в моем викариате.

Омброз снова засмеялся.

– Моя церковь в моих седельных вьюках. Ваш курьер вместе с моей почтой доставил облатки и вино.

– Пусть она даже в седельных вьюках, но и бродячая церковь нуждается в имени.

– Оно у нее есть. Наша Дева Пустыни. Коричневый Пони улыбнулся.

– Как и старый орден папы? Ordo Dominae Desertarum. А ты уверен, что не станешь счастлив, сменив орден?

– Если его святейшество так считает… Орден святого Игнация был настроен против папы в изгнании, и они не собираются признавать пану Амена. Я в их списке врагов Божьих. Так неужели его святейшество разрешит…

– Почему бы и нет? Он согласится, – кардинал посмотрел на собравшуюся толпу. – А что тут происходит? Где Святой Сумасшедший?

– Он скорбит. Как известно, ваша светлость явилась как раз к похоронам его отца.

– Но его кончина не была неожиданной, не так ли?

– Да, она была даже запланирована.

– Снова человеческие жертвоприношения?

– Да, это было ритуальное убийство, но в данном случае я бы предпочел воспринимать его как эвтаназию. Конечно, у католиков она продолжает оставаться под запретом.

– Чиир Хонган дал на это согласие?

– Нет, шаманы духа Медведя отвели его. По причине его религии.

– Которую разделял и его отец.

– Сломанная Нога выжил из ума. Он уже ничего не понимал.

– Но они же не собираются…

– Почтить его? Боюсь, что так и будет. Сегодня вечером.

– Приехать бы мне на день позже…

– Я удивлен, что вы явились в одиночку! Где брат Чернозуб? Где Вушин и желтая гвардия?

– В Новом Иерусалиме.

– А оружие?

– При них. Вам надо знать, что папа пересекает равнины к югу от нас. Может, сейчас он устраивается на ночевку.

– Знаю. Надеюсь, что они его пропустят. Ваша светлость, тут легат из Тексарка. От Бенефеза. Я скажу, что вы только что прибыли.

– Ваш молодой человек уже ввел меня в курс дела. Кто такой монсеньор Сануал и что ему надо?

– Он здесь лишь для того, чтобы встретиться с Виджусами, с людьми духа Медведя и с вождями. Бенефез никогда раньше не снисходил до них. Интересно, неужели он будет настолько глуп, что попытается обращать их? Рискну предположить, что, если он решит побывать на сборищах во владениях Кузнечиков, их вождь убьет его как шпиона. Но он гость осиротевшей семьи Чиир Хонгана. Я посоветовал Медвежонку сыграть перед ним роль хозяина, ибо в противном случае он найдет пристанище у Зайцев.

– И в таком случае предстанет их защитником или союзником. Очень хорошо, друг мой. Это сработает куда лучше, чем можно себе представить.

– Нет, я знал, что все церкви Зайцев в провинции будут обязаны подчиняться вам. Если вы сможете одержать над ними верх.

– Я не могу перенять силой ни церкви, ни их настоятелей, но, может, я смогу уговорить их конгрегацию – с помощью священников, верных папе. Конечно, они должны владеть языком Зайцев.

– В провинции таких уже немало, милорд, и они хотят хранить верность Святому Отцу, пусть даже они слушали поучения архиепископа Тексаркского. Священники, владеющие языком Кочевников, в большинстве своем сами обращенные Кочевники. Они принимают религию, которой придерживался дядя правителя, но не самого правителя и его дядю.

– Я рад слышать подтверждение того, что, с моей точки зрения, является истиной.

– Кроме того, я знаю об угрозах в ваш адрес со стороны Халтора Брама. Мол, он заставит вас искупить вину перед Женщиной Дикой Кобылой, вынудив провести ночь в Пупке Мира, как они называют это место. Халтора Брама никогда не назовут претендентом на самый высокий пост, и он не может заставить вас. Тем не менее у нас с Медвежонком появился план. Могу ли я изложить его? Или позже?

– Будь добр, потом. Ведь за нами наблюдают, не так ли?

– Да, но если мы будем разговаривать серьезно и напряженно, это будет ошибкой. Пусть видят, как мы смеемся. Давайте-ка я провожу вас к главной бабушке и ее родне. Или вы хотите сначала отдохнуть?

– Не отказался бы. И помыться, если возможно.

Кардинал поспал несколько часов. Когда он проснулся, было уже темно и во мраке лишь помаргивали многочисленные костры. Кочевники уже собрались отмечать королевские похороны; они пели и танцевали. Даже под пологом шатра кардинал ощутил запах священного жаркого. Когда он вышел к кострам, рядом с ним тут же оказался Оксшо, который, показав пальцем, сказал:

– Ваш отец Омброз вон там.

– Мой? – Коричневый Пони посмотрел на него с интересом. – Святой Сумасшедший рассказывал мне, что ты крещен. Разве он не твой настоятель?

Смутившись, воин пожал плечами.

– Иногда… но он бреется.

– Что отличает его. И избавляет от воротничка задом наперед.

– Люди духа Медведя не бреются, но иногда, вот как сейчас, он ведет себя как один из них. Я люблю его, как и все мы, но иногда я его не понимаю. Вы хотите сейчас поговорить с ним?

– Стоило бы, но подожду, чтобы не прерывать его… м-м-м… трапезу. Мне кажется, что он крепко под кайфом – если ты понимаешь это слово.

– Он вместе с другими курил кенеб из Небраски.

Коричневый Пони подошел к костру. Старый священник игнацианского ордена, которого Амен хотел сделать его отцом-генералом, скинув рясу, сидел на куче сухих коровьих шкур и здоровыми передними зубами раздирал хорошо прожаренный кусок человеческой кисти. С приближением Коричневого Пони он кинул в чашу обглоданное запястье и без смущения, в упор посмотрел на кардинала. Оксшо держался сзади. Коричневый Пони видел, что Омброз не пьян, но находится в предельно возбужденном состоянии, поскольку употребил немалое количество священного напитка Кочевников. Кардиналу показалось, что после участия в ритуале племени священник разительно изменился, но Омброз тепло улыбнулся ему. Коричневый Пони встретил его улыбку далеким, словно с расстояния в тысячу миль, взглядом. «Я совершенно не знаю этого человека, своего старого друга».

Омброз первым нарушил молчание:

– Старый вождь завещал мне свою правую руку – это честь! – и я не мог оскорбить его отказом.

Апостольский викарий молчал, продолжая смотреть на него.

– Порой, – сказал Омброз, снова беря жилистую кисть Сломанной Ноги, – я беру кусок хлеба и освящаю его как истинную плоть Христа. А порой беру истинную плоть Христову и освящаю ее как кусок хлеба. Понимаете?

– Ах-х-х! – удивленно выдохнул Оксшо. Коричневый Пони с интересом посмотрел на него. Оксшо сдержанно улыбнулся, словно внезапно что-то понял.

Кардинал, который, казалось, продолжал пребывать за тысячу миль отсюда, сказал:

– Вы в самом деле хотите вернуться в старый орден папы, отче?

У Омброза и-Лейдена еще хватило сил понять сарказм этих слов.

– Передайте его святейшеству, – сказал он, – что болезни вынуждают меня остаться там, где я нахожусь, милорд. Я не могу вернуться в свой орден, я слишком стар для перемен.

– Очень хорошо. Так я ему и скажу, – и, развернувшись, Коричневый Пони отошел. Прежде чем последовать за ним, Оксшо, помявшись, погладил старого священника по плечу. Омброз улыбнулся юноше и вернулся к ритуальному пиршеству. Оксшо нагнал Коричневого Пони.

– Для ордена святого Игнация это уже чересчур, – сказал кардинал.

– Вас разочаровало, что теперь он один из нас? – спросил воин.

– Нет. Просто я скорблю по Омброзу и-Лейдену. По человеку.

– Потому что он сам стал Кочевником?

– Нет. Но вне Церкви нет спасения души, – пробормотал кардинал, цитируя древнее утверждение. Ответ, похоже, удивил Оксшо; он слышал о кардинале от Омброза, который восхищался им и говорил, что ему свойственна свобода мысли. Это была странная оценка для такого человека. Но теперь он стал не только священником, но и епископом.

– Милорд, кто сказал о тех, которые стоят вне Церкви?

– Ну как же! Папа. Да и законы говорят о том же, Оксшо.

– А разве не Бог это решает?

– Отец Омброз – просвещенный человек, – сказал Святой Сумасшедший, который нагнал их. Кардинал и Оксшо как-то странно посмотрели на него, ожидая, что Хонган продолжит, но он всего лишь зевнул и потряс головой. – Пришла женщина, которая может быть вашей матерью, милорд.

Посмотрев на луну, Коричневый Пони заговорил о другом:

– Сегодня вечером папа решил прогуляться. Он всегда гуляет при полной луне и воспевает Деву, ее сестру. Папа собирается отдать Церковь во власть бедняков, если мы с Науйоттом позволим ему. Господи, что же нам делать?

– Ваша светлость, хотите ли вы встретиться с этой женщиной? Она королевской крови и какая-то моя дальняя родственница. Значит, и вы мой родственник, – Святой Сумасшедший невесело усмехнулся. – Ее семейное имя Урдон Го, а не Авдек Голе, – сказал он, убедившись, что кардинал предпочитает молчать. – Не «коричневый пони», а «гнедой жеребенок».

– Оксшо рассказал мне. Но, Господи… – с осунувшимся лицом прошептал Коричневый Пони, – после всех этих лет… Сестры, конечно, говорили на языке Зайцев.

– Ваша мать, если это в самом деле она, находится здесь. Вон та старая женщина, которая сидит на одеялах у входа в вигвам. Я бы на вашем месте был очень осторожен. Она может быть свирепа, как Нуншан.

– Конечно. Спасибо, – Коричневый Пони быстро направился к ней, но остановился в нескольких шагах. Зрачки женщины были белыми от пленки катаракты. Но она услышала его приближение и повернула в его сторону сморщенную маску лица.

– Ты родом из Тексарка? – с подозрением спросила она.

– Только наполовину, – ответил он на языке Диких Собак. – Только наполовину, мать, – такое обращение было всего лишь вежливостью; она и не собиралась воспринимать это слово в буквальном смысле.

Но она встала. И плюнула ему в лицо и на сутану. Она жевала пучок каких-то трав. Может, она промахнулась. Ведь она была практически слепой. В самом ли деле ее жест был случайностью? Ведь его предупреждали.

Неужели ей не рассказали о нем?

Кардинал сделал шаг назад. Плохо. Он не мог рассказать ей, что мужчина, который стоит перед ее незрячими глазами, – это плод насилия и он, нежеланным созрев меж ее бедер, появился на свет рыжеволосым. Он понимал, что она не хочет знать его. Она была простой, но ожесточившейся женщиной. Ее семья, пусть и несла в себе королевскую кровь, была небогата. Но теперь, когда Чиир Хонгану и другим вождям стало известно, что он ее сын, до нее дошло известие о его пребывании здесь, если она этого раньше не знала. Конечно, она ждала встречи. В такой ситуации ему не оставалось ничего другого, кроме как сказать вождям Кочевников, что она позвала его и ему пришлось предстать перед ней. Как ни было ему тяжело, он был рад, что увидел ее; он был рад, думая, что доподлинно она ничего не знала.

– Прошу вас, ваша светлость! – голос, встретивший его в дверном проеме вигвама, принадлежал монсеньору Сануалу, легату архиепископа Тексаркского. Полный круглолицый дипломат был расстроен. – Заходите, ваша светлость, прошу вас, заходите.

Сегодня днем Сануал сделал вид, что не узнал его. Коричневый Пони молча принял его предложение и, войдя, согнулся, чтобы очутиться в круге света от лампады; в помещении густо пахло землей и вином для причастия. Вином несло и от Сануала, когда он пожал руку кардинала.

– Они пожирают старого вождя! Я думал, что сегодня вечером вы не выйдете за порог!

– И пропущу такое представление? – Коричневый Пони осторожно высвободил руку из пальцев Сануала. – Посланник архиепископа может, если на то будет его желание, сидеть у себя. Посланник папы – не может.

Сануал отпрянул. Оба они знали, что находятся тут в роли соперников, дабы заручиться расположением диких племен по отношению к тому главе христианства, который может вскоре объединить все три орды.

– Вы можете делать все, что вам угодно! – сказал Сану-] ал. – Но если бы его святейшество знал…

– Оцените ситуацию следующим образом. Моя мать была из, Кочевников. Скончавшийся вождь – мой дальний родственник. Как и новый вождь. Конечно, тоже дальний. И я не собираюсь; отвергать последний обряд своего народа. А теперь – для чего вы хотели меня видеть?

– Значит, вот оно что. Ваши родственные отношения… – Сануал хихикнул. – Омброз рассказал мне, что вас пригласили участвовать в этом королевском ритуале!

– Я только что видел Омброза. Он мне об этом ничего не сказал. Кроме того, вы всегда относитесь к людям высокомерно. Так что я не верю вам, отче. Вы были пьяны.

– Да он прямо кричал при разговоре со мной! И этот его лающий смех! Конечно, он выжил из ума и совершенно рехнулся, но я ему верю. Это все так, не правда ли?

– Мне всего лишь сообщили об этом как родственнику королевской семьи по материнской линии. Меня попросили оказать честь своим присутствием на церемонии. Лично оказать честь, что не имеет ничего общего ни с моим постом, ни с моей миссией.

– Тогда ради уважения к Господу, ваша светлость, когда придет время, снимите облачение вашего высокого звания.

– Вы прибыли сюда, чтобы выразить неодобрение Тексарка языческим ритуалом Кочевников или чтобы почтить своим присутствием инаугурацию христианского вождя?

– Надеюсь, что и для того, и для другого, но я бы не хотел, чтобы вами владели злые силы. В этом мы должны быть едины. Ради любви к Богу, кардинал, где-то должен быть конец терпимости.

– До недавнего времени я никогда не был священнослужителем, отче. Я всего лишь юрист, которому мой покойный владыка папа Линус Шестой вручил красную шапку, а папа Амен возвел меня в епископы. Изысканные теологические споры не входят в мой репертуар.

– Каннибализм – это предмет изысканных теологических споров, ваша светлость?

– Я учту ваши возражения, мессир. Я сообщу о них в своем отчете папе, как, не сомневаюсь, вы доложите о моем поведении своему архиепископу. Это все, ради чего вы хотели меня видеть?

– Не совсем. Ходят слухи, что вас послали для установления сомнительной епископской власти над церквами территории, где мы ведем миссионерскую работу. Это правда?

– Ваша миссионерская территория не является таковой, и у вас тут нет никаких прав, кроме права завоевания, а никаких прав завоевания в природе не существует, если только речь не идет о справедливой оборонительной войне. Папа Амен назначил меня апостольским викарием трех орд, если вы это имеете в виду, и я не имею ничего общего с вашими хозяевами, ни с кем из них.

– Проклятье! Да папы не существует! Мы ни в чем не можем найти общего языка! Хотя бы из уважения к приличиям. Хотя бы ради спасения Церкви от раскола! – Сануал повернулся к нему спиной.

Коричневый Пони сразу же покинул его шатер. Пройдя мимо главного костра, он краем глаза глянул на оргию и ушел к себе.

Но этой же ночью к нему явилась слепая старая женщина и попыталась убить его во сне. Оксщо мгновенно выпростался из спального мешка, одним прыжком оказался рядом, вырвал у нее нож и вытолкал из шатра.

– Она не может быть вашей матерью, – сказал он, вернувшись.

– Она моя мать. Только что она это доказала.

Остаток ночи кардинал Коричневый Пони провел, глядя на мерцание звезд в затянутом дымом отверстии в верхней части вигвама. Он вспоминал Серину, свою жену. Он думал о сестрах, вырастивших его, о Церкви и о Деве, а также о Хонгин Фуджис Вурн, которая обитала в священной яме. Теперь он знал, что воистину должен всей душой принять порядок поклонения Женщине Дикой Лошади и ее древним огням. Если в глазах этого народа он хочет стать высшим христианским шаманом, он должен стать в полной мере Кочевником. Как отец Омброз. В памяти у него всплыли его пьяные слова: «Порой я беру кусок хлеба и освящаю его как истинную плоть Христову. А порой я беру истинную плоть Христа и освящаю ее…»

Иногда его слова звучат как сказанные Аменом Спеклбердом.

Луна уже почти исчезла с небосвода, когда в дверном проеме возникла чья-то густая тень. Только бы не снова его мать! Оксшо похрапывал. Но это был Святой Сумасшедший, который тихонько окликнул кардинала:

– Быстрее одевайтесь, милорд. Я хочу показать вам провал. Коричневый Пони подчинился, но, когда они вышли, спросил:

– А не лучше было бы посмотреть на него днем?

– Нет. Если вам предстоит выдержать испытание, то оно состоится ночью. Даже полная луна мешает воздействию ядовитого

дыма.

Они оседлали двух коней, которых привел с собой Хонган, и тихонько выехали из лагеря. Оранжевый диск луны только что коснулся горизонта, и вокруг стояла темнота, но кони знали дорогу. Край кратера был примерно в получасе езды от стоянки, Сонный часовой встрепенулся, когда они выезжали, но узнал своего вождя, когда тот что-то буркнул, и снова сел.

Когда всадники оказались у края провала, луна окончательно закатилась, и на востоке лишь чуть затлела полоска рассвета. Провал предстал озером сплошной темноты, и, спешившись, они осторожно подошли к нему. Святой Сумасшедший схватил кардинала за руку.

– Проклятье! – вырвалось у него.

– В чем дело?

– Языки огня появляются и исчезают. Вечером я их не видел.

– Я даже не знаю, куда смотреть.

– Поднимите голову к небу. Найдите самую яркую звезду в созвездии Вора и от нее смотрите прямо вниз. Недалеко от центра увидите маленькое красное пятно.

– Вор – это созвездие Кочевников.

Хонган показал на него. Коричневый Пони проследил за направлением его руки.

– Думаю, это наш Персей. А звезда называется Мирфак.

Сев у края кратера, они погрузились в молчание. Единственными звуками, нарушавшими мертвую тишину, были шуршание ветра и далекое завывание койотов. Чиир Хонган выругался сквозь зубы.

– Так ли это важно? – спросил кардинал. – Разве ты не можешь показать все это днем? – он посмотрел на восток, где заметно светлело небо.

– Важно. Вы должны увидеть, откуда идет свечение. Вы должны определить направление ветра и прятаться от него. Бывают ночи, когда клубы дыма можно увидеть столь же ясно, как и дыры в земле, откуда они выходят.

– Но разве не лучше иметь дело с… не очень активным огнем?

– Да, но весь провал чем-то отравлен. Единственная чахлая растительность – на подветренной стороне. Вы должны держаться поближе к растениям, особенно когда ветер меняет направление. Через несколько минут вы увидите, о чем я веду речь.

Их бдение длилось, пока на холм не упали лучи солнца. Кратер казался совершенно безжизненным, если не считать редких клочков зелени у подножия скалы. В эту секунду ветер сменил направление.

На следующий день главы кланов духа Медведя и Виджуса собрались, чтобы обсудить желание Коричневого Пони отдать дань уважения Хонгин Фуджис Вурн в Пупке Мира, представ перед скрытым огнем Мелдауна. Самому кардиналу не было дозволено присутствовать на совете, но Чиир Хонган дважды покидал его, чтобы задать вопросы.

Первый был таков: «Относишься ли ты к Великой Кобыле с тем же уважением, как к Святой Деве?»

– Да, если могу обратить к ней привычные для себя молитвы.

Через час поступил второй вопрос: «Ты понимаешь, что если она отвергнет тебя, твою власть не признает никто из Кочевников-христиан во всех ордах? Откажешься ли ты от поста, которым наделил тебя папа?»

– Если я проживу достаточно долго, чтобы отказаться, то да.

Хонган сурово посмотрел на него и вернулся на совещание. Когда оно кончилось, вождь Диких Собак оповестил, что кардинал проведет в кратере ночь на четверг. В пятницу дань уважения Женщине Дикой Лошади отдаст Святой Сумасшедший, вождь Диких Собак, а в субботу – Мягкий Свет, вождь Кузнечиков. От него поступила жалоба, что из всех трех только Хонгану достанется полная луна от заката до рассвета, на что Святой Сумасшедший с глазу на глаз ответил ему: «Если ты знаком с провалом, то не будешь спотыкаться и в темноте. Луна – не твой друг. Ты не сможешь увидеть адский огонь в ярком лунном свете и, как ты знаешь, порой ты и в темноте его не видишь. Луна может скрыться в облаках. Потрать день, чтобы изучить ее провал со всех точек зрения. Когда переменится ветер, тебе придется сниматься с места».

Следующую ночь он провел в кратере. Оксшо довел его до места спуска. Почти полная луна висела в восточной части неба. Он прихватил с собой одеяло, но отказался от подстилки. Сон несет с собой опасность, а к полуночи тут похолодает.

– Наставник советовал мне провести ночь на вершине утеса и жечь костер, – сказал ему юный воин. – Когда ветер менялся, я бы поднимал факел. Посматривайте на него. Там внизу бывает трудно переносить даже легкий бриз.

– Это разрешено? Оксшо помолчал.

– Пока все не заснут, я бы не торопился, а на скалу влез бы так, чтобы меня никто не видел. Может возражать только Брам. Бог и Кобыла за вас, милорд.

Порывы ветра, которые срывались с краев кратера, несли с собой пыль, туманной дымкой затягивавшую звезды, но это была пыль прерий, а не вулканическая. Он нашел себе местечко среди редких клочков растительности, которого не достигала пыль из дьявольского кратера. Он все еще был погружен в глубокую печаль из-за встречи со злобной женщиной, чье чрево выносило его против ее желания. До того, как его усыновили сестры, он продолжал оставаться сыном насилия и ненависти, но воспоминания о сестрах были окрашены неприязнью к ним, кроме сестры Магдалены («Крик над рекой»), происходившей из Кочевников, из Зайцев, которая рассказывала ему разные истории и особо заботилась о его образовании. Серина, на которой он женился, напоминала ему Магдалену. Теперь обе были мертвы. Когда он пересекал территорию Зайцев, чтобы посетить кое-какие церкви, собирался ли он навестить сиротский приют? Что заставляет его думать об этом – ностальгия или отвращение? Лучше выкинуть из головы эти мысли, решил он. Никакие эмоции не должны мешать его церковным и политическим замыслам.

Спустя какое-то время кардинал стал молиться. Сначала он перебирал четки, вглядываясь в темное пятно под залитым лунным светом скальным навесом – там лежал вход в Ее пещеру. Он тихо и спокойно разговаривал с темнотой, но на лице едким ожогом кислоты горел плевок, отпущенный ему настоящей матерью. Теперь он говорил с другой матерью, имеющей мириады имен: Regina Mundi, Domina Rerum, Mater Dei[22], Хонгин Фуджис Вурн и даже Стервятник Войны. Ее появление всегда было связано с каким-то местом: Вифлеем, Лурд, Гваделупа и вот теперь здесь, в Пупке Мира.

– Я родился на южной оконечности твоих владений, Мать, и я знаю твои пути. Даже здесь, где люди служат тем, кто захватил твои земли, я прозреваю их. Мириам, матерь Иисуса, молись за меня.

Когда облака затянули луну, уже стоящую в зените, Оксшо вскинул факел. Наконец кардинал увидел какое-то странное сияние, окружающее провал в центре кратера и отошел на сто шагов.

– Смилуйся, Господи. Кирие элейсон.[23]

К счастью, ветер снова подул ему в спину.

– Моя мать была родом из племени Диких Собак, Святая Богоматерь; отец мой сотворил зло с ней и с твоим народом. Да будет он мертвым, так же, как сейчас она мертва для меня. И не позволь мне найти его, ибо он падет от моей руки. Давным-давно, еще до того, как я понял, что она мертва для меня, дух ее призывал меня сюда. Я не сделал того, чего она хотела. Я оставил свой народ. Я принял ту религию, которой меня учили сестры. Но наконец я предстал перед тобой, Мать.

Этой ночью ветер то и дело менял направление. Кардинал продолжал переходить с места на место.

– Смилуйся, Господи. Да святится имя Твое.

Он снова переместился, чтобы ветер дул ему в спину. Путь он находил ощупью, руководствуясь редкими вспышками факела, но продолжал тихо разговаривать, обращаясь к провалу.