Святой Лейбовиц и Дикая Лошадь

– И значит, вы доставили ее ко мне… Настала очередь кардинала покраснеть.

– Ибо папа сказал мне, что… Нет, не так. Папа велел мне доставить ее сюда, если она захочет покинуть нас. Я решила, что она этого хочет, помогла ей сформулировать это желание и сама привезла ее. Если бы я просто отослала ее, то не смогла бы рассказать вам о ней.

– Вы могли бы написать письмо.

– Я не могла бы написать его. Так же как вы не смогли бы ничего уяснить из текста, разве что решили бы уничтожить ее. Неужели вы не понимаете?

Преподобный Абик погрузился в молчание.

– Словно бы я стал спрашивать ее, от Бога ли ее дар или нет? Кардинал одарила аббата такой теплой улыбкой, что у него сжалось сердце.

– Она хочет оказаться дома, если сын мэра пустит ее. Вам необходимо дать ей приют лишь до того времени, пока Святой Отец не организует ее возвращение.

– В курсе ли вы, что Святой Отец занят другими делами? – Силентиа пропустила мимо ушей иронию Олшуэна.

– Я скажу сестре Клер, что она должна избегать любых разговоров в стенах гостиницы.

– В настоящее время в ней обитает один из наших послушников.

– То есть она должна…

– Нет, я переведу его. А кто вторая сестра?

– Моя помощница. Она вместе со мной вернется в Сан-Панчо. В дверях появился брат Камердинер, поймал взгляд аббата и в ответ на его кивок спросил:

– Ваше преподобие, вы сказали нашим гостям, чтобы они сами выбрали себе помещения?

– Да, конечно. А в чем проблема?

– Только в том, что одна из монахинь выбрала себе… э-э-э… изолированную келью.

– Вы должны вывести ее оттуда! Там еще опасно!

– Она сказала, что келью построили для нее. Я не знаю, что она имела в виду.

Кардинал, присмотревшись к выражению лица аббата, сказала:

– Думаю, что я знаю, – она встала, – Хорошо, ваше преподобие. Я очень устала и хотела бы отдохнуть. С вашего разрешения вечерню я отслужу сама, в своей келье. Я поговорю со своей ученицей. Благодарю вас за все.

Ученицей? Даже когда кардинал покинула кабинет аббата, в воздухе остался висеть отзвук этого слова.

Этим же вечером сестра Клер покинула возведенное аббатом обиталище шлюхи и вместе с остальными постояльцами расположилась в одной из келий гостиницы; но ее словам, она знала, что это помещение первоначально предназначалось для нее, но понятия не имела о карантине. Поющая Корова сдержал свой интерес к ней и не стал ни о чем спрашивать.

Теперь в помещениях для гостей обитали три монахини, два солдата, ученый из Тексарка, Кочевник, который, возможно, станет послушником, и отец Поющая Корова. Эдрия не выходила из своей кельи, если не считать, что они все вместе направлялись в трапезную или шли к мессе. Кардинал, ее помощница и Снежный Призрак из Диких Собак часто отсутствовали в здании, предпочитая отправлять службу вместе с братией. Поющая Корова был занят в книгохранилище-скриптории, составляя глоссарий по работам брата Чернозуба, а Тон Элмофиер Санталот лазил по книжным полкам в подвале или, устроившись на хорах, делал выписки. Ларе-данские солдаты большей частью были предоставлены сами себе, и Эдрия оставалась за закрытой дверью. Один из солдат на другой день съездил верхом в Санли Боуиттс и привез оттуда кувшин местной бражки. Когда оба они основательно надрались, самый смелый из них постучал в дверь к хорошенькой монахине и предложил ей выпить.

Эдрия открыла двери, взяла протянутый кувшин и сделала несколько основательных глотков.

– Спасибо, капрал Бровка, – улыбнулась она, закрыла двери и задвинула засов.

Бровка снова постучал, но ответа не последовало.

– Ты видел, как она мне улыбнулась?

Отец Му и юный Кочевник вернулись из церкви, а вскоре появился и Санталот. Солдаты предложили выпить и им, но в кувшине почти ничего не осталось, и все отказались. Вернувшись, кардинал присела в читальне, прежде чем отправиться отдыхать. Солдаты спрятали кувшин и сделали вид, что спят.

– Мы уезжаем завтра утром после службы, – сказала мать Иридия. – Нам предстоит поблагодарить монахов за их гостеприимство, – она говорила на церковном, который был единственным языком общения для гостей монастыря. Солдаты владели им весьма плохо, но как люди военные, они интересовались ходом кампании нынешнего папы, и у них было много вопросов. За два дня пребывания в аббатстве они почти ничего не узнали.

Утром, после заключительного разговора с аббатом, мать Иридия со слезами простилась со своей ученицей, после чего со спутницей-монахиней покинула аббатство. После их отъезда Эдрия около часа заливалась слезами в своей келье. Теперь она жила в гостинице с Поющей Коровой, Снежным Призраком и Элмофиером Санталотом, ученым. Аббат Олшуэн сказал Снежному Призраку, что он не должен покидать свою келью, но тот возразил, что еще не готов к испытанию одиночеством и молчанием. Удивившись, аббат бросил быстрый взгляд на Эдрию, словно Кочевник намекнул ему, будто еще не готов принять обет целомудрия, но не стал настаивать. Кочевники редко давали обет служения Господу, и, если не считать Поющей Коровы, брату Крапивнику, повару аббатства, не с кем было поговорить на эту тему на своем родном языке или даже на схожем диалекте.

Это был день поминовения святой Клер, год спустя после того, как она приняла обеты, которые сейчас были сняты с нее, когда Эдрия, сестра Клер Ассизская, совершила чудо в гостинице аббатства Лейбовица.

В конце августа брат Крапивник получил разрешение навестить Поющую Корову в гостинице, и Эдрия, сестра Клер Ассизская, увидела, что брат-повар болен раком, который грызет ему горло. Он уже мог говорить только хриплым шепотом. Свой рак он называл Братцем Крабом и шутил по его поводу. Когда он сидел и разговаривал со своим старым другом Му, она подошла к нему со спины. Едва она прикоснулась к нему, брат Крапивник приподнялся, но затем с улыбкой снова опустился в кресло и позволил Эдрии ощупать его горло. Когда кончиками пальцев она с силой нажала на точку под адамовым яблоком, он опять вскинулся.

– Расслабься, брат. Больно?

– Не очень, – прошептал Крапивник. – Что ты сделала? Во мне словно что-то хлопнуло.

Какое-то время она продолжала поглаживать ему горло, затем оставила его и ушла в свою келью. Отец Му перекрестился. Заметив жест, брат Крапивник повторил его.

– Лучше никому не рассказывать, – пробормотал Поющая Корова.

Через три дня Крапивник заговорил в полный голос. Пошли разговоры. В течение недели сестра Клер вылечила воспаленный нарыв, грыжу, избавила от абсцесса в челюсти и предположительно от воспаления глаза. Все это могло бы пройти незамеченным, но когда она излечила от близорукости старого библиотекаря брата Обола и он четко увидел перед собой прекрасную женщину, которая сняла руки с его глаз, он издал восторженный вопль, за которым последовали такие громогласные изъявления благодарности, что они донеслись до ушей преподобного Абика.

Поющая Корова присутствовал в гостинице, когда аббат подошел к закрытым дверям кельи Эдрии.

– Я велел тебе не иметь дела с монахами!

– Я не имела дела с монахами.

– Кардинал Силентиа запретила твои фокусы с излечением. Сестра Клер открыла двери.

– Прошу прощения, ваше преподобие, но она ничего не запрещала. И я не занимаюсь фокусами с излечением.

– Ты смеешь со мной спорить! Где твоя преданность религии?

– Вы предпочитаете, чтобы брат-библиотекарь остался полуслепым?

– Это моя ошибка, ваше преподобие, – вмешался отец Му. Он пошел на прямую ложь. – Это я послал его к ней.

– Что? – Олшуэн задохнулся от возмущения и был вынужден сделать паузу, чтобы взять себя в руки. – Пока ты здесь, ты ни на кого не будешь возлагать руки. Ты поняла?

– Да, ваше преподобие.

– Будешь ли ты повиноваться?

– Да, ваше преподобие.

Аббат перевел взгляд на Поющую Корову.

– Думаю, тебе как раз пришло время возвращаться домой.

– Благодарю, ваше преподобие, – и как только преподобный Абик удалился, он воскликнул: – Аллилуйя! Сестра Клер улыбнулась.

– Когда поедете, сможете ли доставить письма мэру и моей семье? – спросила она.

Но Поющая Корова еще не успел уехать, когда у Эдрии появились раны. Приходя к мессе, она опускалась на колени на самых задах церкви, за колонной, где была скрыта от всех монахов хора. Отсюда она всегда могла первой покинуть церковь. Следуя за ней в гостиницу, Поющая Корова заметил темные пятна в отпечатках ее босых ног на песке. Когда она ступила на пол в гостинице, стало отчетливо видно, что ее следы окрашены кровью. Поющая Корова окликнул ее и спросил, где она так поранилась.

Юная монахиня остановилась, подобрала подол рясы и посмотрела вниз. Увидев то, что предстало ее глазам, она взглянула на отца Му. А когда она поднесла руки к лицу, он увидел, что и ладонь ее кровоточит. Эдрия казалась очень смущенной и растерянной.

– Кто вас поранил, сестра?

– Не знаю, – у нее дрожал голос. – Было темно. Думаю, что дьявол. На нем была такая же ряса, как на вас.

– Что? Кто-то в самом деле напал на вас?

– Это было как во сне. Помню молот… – Эдрия умолкла, глядя на него дикими глазами, потом кинулась в свою келью и заперла дверь. Поющая Корова слышал, как она молилась. Он пошел искать преподобного Абика, которого нашел в молитве перед деревянным Лейбовицем в коридоре.

– Она сказала, что это было как во сне, – рассказал аббату отец Му. – Но она думает, что там был кто-то с молотом, может, сам дьявол…

– Ее изнасиловали?

– Об этом она ничего не говорила.

– Пойдем. Ты говорил брату-фармацевту?..

– Он уже идет.

Когда они вошли в гостиницу, фармацевт уже был на месте. Дверь в келью Эдрии была открыта, сама монахиня распростерлась на лежанке. Едва они переступили порог, как фармацевт вытолкал их, вышел сам и прикрыл за собой дверь.

– Что у нее за раны? – прошептал аббат.

– Это раны Христовы, – тихо ответил медик.

– О чем ты говоришь?

– У нее раны от гвоздей. Рана от копья.

– Стигматы? Ты говоришь, что у женщины… м-м-м… у сестры могут быть стигматы?

– Да, она обрела их. Разрез на боку совершенно чистый. Раны на руках и на ногах окружены синевой. Она упоминала о молоте.

– Дьявол! – вырвалось у Олшуэна.

Он повернулся и выскочил из гостинички; Поющая Корова шествовал за ним по пятам.

– Да воздается! – он сплюнул. – Да будет покарано!

– Прошу прощения? Что вы имеете в виду, ваше преподобие?

– Я запретил ей пускать в ход свою силу исцеления. И вот как она мне ответила!

Те несколько секунд, что они шли к монастырю, Поющая Корова молчал, а затем покачал головой.

– Завтра я отправляюсь домой, ваше преподобие. Аббат Олшуэн остановился.

– Без разрешения?

– Вы уже дали его. Помните?

– Конечно, – аббат повернулся на каблуках и в одиночестве пошел дальше.

Через несколько часов, когда брат Крапивник Септ-Мари пришел обсудить изменения в диете для больных, он нашел Абика Олшуэна лежащим на полу в кабинете. Правая нога у него не двигалась. Пытаясь заговорить, он издал лишь какое-то невнятное бормотание.

Брат-фармацевт пришел прямо в лазарет, куда Крапивник принес Олшуэна.

– У него удар, брат? – спросил Крапивник.

– Да, боюсь, что так.

В аббатстве, как полагалось, был приор, и отец Девенди немедленно появился в сопровождении Поющей Коровы. Крапивник вернулся на кухню.

Приор Девенди повернулся к приору Поющей Корове:

– Можешь ли ты попросить явиться ту сестру, которая излечивает?

– Ты знаешь о ней?

– Преподобный Абик передал мне рассказ матери Иридии. Я понимаю, что он был обеспокоен, но… ты же знаешь, что он может умереть.

– Я попрошу ее. Ты в курсе, что она… м-м-м… что она ранена? Брат-фармацевт рассказывал тебе?

– Нет, – вмешался фармацевт.

– Опиши ее раны отцу Девенди, – приказал ему отец Му. – Только не истолковывай их происхождение.

– Понимаю. Надо, чтобы у нее была какая-то обувь и чтобы она не ходила без бинтов.

Поющая Корова посмотрел на аббата. Преподобный Абик лежал с закрытыми глазами и мотал головой из стороны в сторону. Это ничего не означало. Му решился.

В кладовке он нашел пару маленьких сандалий. Они были очень старыми и, вполне возможно, когда-то принадлежали ему или какому-то другому мальчику-Кочевнику, которому стали малы. Он отнес их сестре Клер и сказал, что когда-то их носил Чернозуб. Она ничего не ответила, но без возражений надела их.

– Куда мы идем, отче?

– К преподобному Абику. Ты нужна ему.

Эдрия привыкла к подчинению и вышла, не спрашивая, почему она вдруг так понадобилась. Когда она прихрамывая вошла в лазарет и приблизилась к постели, преподобный Абик громко застонал и отпрянул от нее. Глаза его были широко открыты, а на лице застыла маска ужаса. Левой рукой он попытался прикрыть глаза, чтобы не смотреть Эдрии в лицо. Она остановилась и посмотрела на аббата.

– Какие свиньи! – грубо сказала она и перекрестилась забинтованной рукой. – Я ничего не могу для него сделать.

– Что ты имеешь в виду? – спросил приор Девенди.

– Я имею в виду, что с сегодняшнего вечера я бессильна. И он приказал мне больше ничего не делать, – повернувшись, она направилась к дверям.

– Сестра Клер, прошу вас! – сказал Поющая Корова. – Он может умереть.

Она снова перекрестилась и, не оглядываясь, вышла в коридор.

На следующий день она исчезла из кельи гостиницы, где не оказалось и ее маленькой дорожной сумки. Никто не видел, как она уходила, но на постели осталась записка: «Мне жаль вашего аббата. Спасибо за гостеприимство. Да благословит вас Бог».

Никто не знал, куда она делась. Возвращаясь в Новый Иерусалим, Поющая Корова остановился в Санли Боуиттс, чтобы порасспросить о ней. Ее видели, когда она шла к горе Последнего Пристанища. По тропе приор добрался до подножия утеса.

На камне он нашел следы крови, но больше никаких примет не осталось. Значит, она была с Бенджамином. Отец Му не сомневался, что старый еврей излечит Божьи стигматы. Маясь смутным чувством вины за то, что оставляет ее и преподобного Абика, он развернул своего мула обратно к папской дороге, что вела на север. Уже подступал сентябрь, и ночи были безлунными.