Вернись ради меня

Corinne Michaels

Come Back for Me

© Copyright 2020. COME BACK FOR ME by Corinne Michaels

© the moral rights of the author have been asserted

© А. Тютюгина, перевод на русский язык, 2025

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Мелиссе Санхольц с благодарностью за твою бесконечную дружбу, смех и любовь. Можешь добавить это в список причин под номером 2099485

1. Коннор

– Эрроуд! Просыпайся, чтоб тебя!

Кто-то бьет меня по руке, и я подскакиваю на сиденье. Взгляд мечется в поисках источника опасности, но натыкается лишь на Лиама, сидящего рядом со мной в самолете.

– Чувак, ты и правда любишь поговорить во сне, – замечает друг.

Я тру ладонью лицо, пытаясь стряхнуть остатки сна.

– Понятия не имею, что мне снилось.

– Женщина.

Замечательно. Страшно представить, что я там мог наговорить.

– Сомневаюсь.

– Братан, ты точно говорил во сне, – уверяет Лиам, и его голос вдруг становится писклявым: – О, Коннор, ты такой сексуальный! Да, давай мне его, вот так, – затем он продолжает уже нормальным тоном: – Просто хочу сказать, что она была очень воодушевлена.

На самом деле я точно знаю, что мне снилось, – ангел. Красивая женщина с темно-каштановыми волосами и самыми голубыми глазами, какие я только видел в жизни.

Мы провели вместе всего одну ночь восемь лет назад, но я до сих пор не могу ее забыть: помню, как она улыбалась и манила меня пальчиком, как мои ноги сами шли за ней. Казалось, будто она была послана свыше, чтобы спасти меня, а я даже имени ее не знаю.

Но Лиаму все это знать необязательно, так что я просто пихаю его локтем со словами:

– Слава богу, ты женат. Сейчас ни одна умная женщина даже не посмотрит в твою сторону. Ты мудак и кривляешься тупо.

Он усмехается, вне всякого сомнения думая о своей жене.

Есть такие люди, которые получают все и сразу, – Лиам Демпси один из них. Дома его ждет не только красавица жена, но и дети, а также друзья. Да и детство у Лиама было идеальным, не то что у меня.

– О чем ты говоришь? О таком, как я, можно только мечтать. Недаром меня называют Красавчиком, а не Стрелой.

– Да сколько можно, чтоб тебя! Меня называют так из-за моей фамилии[1], козел!

Лиам тихо смеется и пожимает плечами:

– Может быть, но мое прозвище досталось мне за выдающиеся личные качества.

Я буду скучать по нему, пусть он и полный идиот. Буду скучать по всем ребятам из моего отряда. Чертовски жаль, что последнее назначение позади и больше я не буду частью этого братства. Мне нравилось быть «морским котиком»[2].

– Твое самомнение настолько выдающееся, что я его из любой точки земного шара увижу.

– Уже знаешь, куда отправишься? Что вообще собираешься делать? – спрашивает Лиам.

Я откидываюсь на сиденье (у самолета С-5[3] они уж слишком неудобные) и глубоко вздыхаю.

– Понятия не имею.

– Рад видеть, что ты хозяин жизни. Но тебе нужно взять себя в руки, Эрроуд. Жизнь ни хрена тебе так просто не даст.

Лиам был командиром моего отряда в течение последних двух назначений и успел стать мне близким другом, но выслушивать его нотации мне не хочется. Для этого у меня есть трое братьев.

Хотя, кажется, мы в отряде «морских котиков» тоже братья: пойдем на все ради друг друга, в том числе поможем пережить тяжелый период, каким бы долгим он ни был.

Мой такой период начался три года назад. Тогда во время рядового дежурства на контрольно-пропускном пункте мне раздробило ногу, когда одна из машин попыталась прорваться. Я прошел через несколько операций, однако восстановление шло не так, как нужно. В итоге в это назначение мне досталась непыльная работенка – по сути, административная. А я ненавижу административную работу. Мне хотелось быть в гуще событий, рядом с моими товарищами. Но потом врач и вовсе сообщил мне, что меня ждет демобилизация по медицинским показаниям. Больше я не гожусь для службы на передовой, а значит, мне не место среди «котиков».

– У меня есть планы, – наконец говорю я.

– Например? – спрашивает Лиам.

– Для начала надо надрать тебе задницу.

– Можешь попробовать, малец, но на твоем месте я бы не стал этого делать.

– Если бы моя нога была полностью…

Лиам мотает головой.

– Я все равно тебя уделаю. Но, если без шуток, ты ведь не можешь подписывать увольнительную через две недели и при этом не знать, что будешь делать дальше.

Старший из моих братьев, Деклан, достал меня подобными речами еще месяц назад, когда я звонил ему. Дек руководит большой корпорацией в Нью-Йорке и предложил мне место нового заведующего отделом охраны, но я скорее прокручу свою травмированную ногу через мясорубку, чем буду работать на него. Он вспыльчивый, считает, что все знает, и к тому же ни хрена не платит. А мне хотелось бы некоторых улучшений в финансовом плане после этих восьми лет.

Но в чем-то Лиам прав. На имеющихся скромных сбережениях долго мне не протянуть, так что нужно искать работу.

– Я разберусь, – отвечаю я ему.

– Почему бы тебе не вернуться домой на ферму?

При одном только упоминании этого места меня наполняет гнев. Пытаясь сдержать его, я прищуриваюсь:

– Потому что я ступлю на ту землю лишь ради того, чтобы похоронить человека, который там проживает.

Я не был на ферме в Пенсильвании с момента выпускного и лучше буду жить на улице, чем вернусь туда.

Лиам поднимает руки в примирительном жесте:

– Хорошо, братишка, только не надо смотреть на меня так, будто хочешь меня освежевать. Я понял. Никаких возвращений домой. Просто беспокоюсь. Я видел много ребят, которым после увольнения обычная жизнь давалась с трудом. Сколько бы мы ни хаяли ее, придется к ней привыкать, понимаешь?

Он прав. Черт, я ведь и сам это видел, но не думал, что вернусь на гражданку так скоро. Я бы с удовольствием прослужил «морским котиком» еще лет двадцать, ведь в свое время армия спасла мне жизнь.

Если бы я не пошел служить в спецназ Военно-морских сил США, то закончил бы свои дни в тюрьме. Как только меня зачислили, я прошел отбор для BUD/S[4] и наотрез отказался от всех остальных возможностей.

– В данный момент я не понимаю, кем вообще могу еще быть.

– Мой приятель Джексон руководит компанией, которая принимает искалеченных «морских котиков». Уверен, у него найдется местечко для еще одного.

В ответ я показываю Лиаму средний палец.

– Это тебе за то, что назвал меня калекой.

Прежде чем наша словесная перепалка успевает перерасти во что-то более серьезное, к нам подходят офицеры, чтобы сообщить о скорой посадке и о том, как будет проходить разгрузка самолета.

Каждое возвращение домой наполнено эмоциями, воздушными шариками, фанфарами, слезами счастья, не говоря уже о всеобщем воодушевлении. Жены надевают свои лучшие наряды, детишки вокруг тоже все чистенькие и аккуратные – идеальная картина. Хотя все мы понимаем, что последние девять месяцев их жизнь была далека от этого идеала. Можно заметить, как люди готовы буквально карабкаться друг на друга, лишь бы хоть мельком увидеть любимого мужа или отца.

Есть у этого праздника и обратная сторона – наши собственные чувства. Каждый из нас по-разному справляется с ними. Мы рады вернуться домой и встретиться с любимыми, но в то же время знаем, что нам будет нелегко.

Любить человека, готового вскоре вновь расстаться с тобой, совсем не просто. Хорошо, что любовь и брак не входят в список моих приоритетов. Меня радует, что никто не жертвует собой ради меня.

Коммандер Хансен замолкает в ожидании всеобщего внимания.

– Паттерсон и Колдуэлл пойдут первыми, так как за время службы у них родились дети. Затем будете выходить из самолета в алфавитном порядке. Как только отметились у меня, хватаете свои вещи, и чтобы я вас две недели на базе не видел, ясно?

– Так точно! – отвечаем мы хором.

Он опускает планшет и пристально разглядывает нас всех.

– И не заставляйте меня объяснять жене, почему я должен срочно уйти, чтобы забрать из тюрьмы под залог одного из вас, идиотов.

Некоторые смеются, но только не коммандер. Видимо, что-то подобное уже случалось. К счастью, не со мной.

Самолет приземляется, и, клянусь, я чувствую, как у всех сразу меняется настроение. Раз мы идем в алфавитном порядке, я буду выходить одним из первых, но в нашем отряде полно ребят с детьми. Пожалуй, пропущу их вперед, получу нагоняй от коммандера и припеваючи сойду на землю вместе с остальными одиночками.

Коммандер выкрикивает мое имя, но я остаюсь сидеть на месте. Его голос грохочет снова:

– Эрроуд! – он сердито смотрит на меня, но я лишь передергиваю плечами. – Боже милостивый, каждое гребаное назначение одно и то же! Ладно, я дважды называю фамилию, и тот, кто не поднялся, отправляется в конец очереди. Идиоты. Одни идиоты вокруг.

– Увидимся через несколько недель, – говорит Лиам, как только звучит его имя.

– Я обязательно приду попрощаться.

Он хлопает меня по груди.

– Не забудь.

Я снова слышу свое имя, когда все остальные уже прозвучали. Коммандер Хансен не выглядит довольным, но за его хмурым видом я замечаю скрытую гордость.

– Ты хороший человек.

– Тем детишкам не терпелось увидеть своих отцов.

Он кивает.

– Вот твои документы. Увидимся через четырнадцать дней.

Я тоже киваю, забираю бумаги и покидаю самолет.

Снаружи ярко светит солнце, и воздух здесь такой чистый. Пока я спускаюсь по трапу, к моей коже не липнет ни пыль, ни грязь.

– Эй, засранец!

На мгновение я замираю, а затем поворачиваюсь и вижу своего брата, которого здесь быть не должно.

– Шон?

Раскинув руки и широко улыбаясь, он идет мне навстречу.

– Рад видеть тебя целым и невредимым, – говорит Шон.

Мы обнимаемся и хлопаем друг друга по спине.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Подумал, что кто-то должен встретить тебя с последнего назначения.

– Ну я рад тебя видеть, – улыбаюсь я.

– И я рад тебя видеть, мелкий.

Может, я и самый младший, но уж точно не маленький. Самый низкий из нас Шон, но при этом у него самое большое сердце. Иногда мне хочется быть больше похожим на него.

– Знаешь, я ведь могу разрезать тебя от задницы до щеки секунд за десять. Правда хочешь поспорить?

– Не сегодня, – он хлопает меня по плечу, – я приехал не за этим.

– Да?

– Да, мы должны встретиться с Декланом и Джейкобом…

Меня охватывает легкое беспокойство. Обычно мы не собираемся всей семьей. Кажется, мы не виделись все вчетвером с тех пор, как я выпустился из учебного лагеря.

Мы с братьями погодки. За четыре года моя бедная мама родила четверых детей и провела следующие семь лет за воспитанием четверых мальчишек, не отличавшихся хорошим поведением. Мы с братьями были неразлейвода – особенно во всем, что касалось шалостей. Сейчас, правда, нас развело по разным сторонам, и видимся мы чаще всего по отдельности.

– А где вы встречаетесь?

Шон некоторое время молча сжимает челюсти и наконец тяжело вздыхает:

– В Шугарлоуфе[5]. Наш отец мертв. Пришло время вернуться домой.

2. Коннор

– Теперь все кончено, – говорит Деклан, глядя на яму, в которой покоится гроб.

Мы находимся на старом кладбище, где однажды разбили несколько надгробий во время ночных посиделок у костра. Что сказать, мы были идиотами.

Вокруг тихо, воздух наполнен обычными для фермы запахами: немного навоза и дыма и гораздо больше – сожалений. Я думал, что теперь, когда отец мертв, мне станет лучше, но нет – я чувствую лишь гнев.

– Не все, – напоминает Шон. – Нужно еще решить, что мы будем делать с фермой.

– Сожжем, – бесстрастно говорю я.

Одно только нахождение здесь вызывает у меня нервный зуд. Кажется, будто он все еще где-то здесь: наблюдает за нами и готов в любой момент обругать или пустить в ход кулаки. А тайна, которую мы все храним из-за него? Черт, кажется, она снова пытается меня задушить.

– Коннор прав. Хотя лучше было бы сжечь ее прямо вместе со стариком, – присоединяется Джейкоб.

Я мысленно соглашаюсь с ним. Когда-то наш отец был хорошим человеком. Он любил своих мальчиков, жену и ферму, всей душой отдавался семье и любимому делу. Но затем мама умерла, и мы в одночасье потеряли обоих родителей.

Пропал тот добрый, веселый и трудолюбивый мужчина, научивший меня кататься на велосипеде и рыбачить. На смену ему пришел беспросветный пьяница, для выражения ярости использовавший кулаки.

Боже, как же он был зол. На всех и все вокруг. По большей части на меня и братьев, ведь мы напоминали ему о женщине, которую он безумно любил и которую Бог слишком рано у него забрал. Как будто мы не горевали по лучшей маме на свете.

– Эта ферма, – качает головой Деклан, – единственное, что папаша нам оставил, и она стоит миллионы. К тому же здесь развеян прах мамы. Нам нужно, как и раньше, проявить терпение и попытаться продать ее. Или, может, кто-то из вас хочет здесь поселиться?

– Черта с два!

Не хочу иметь с этой гребаной фермой ничего общего. Поскорее бы избавиться от нее, чтобы больше не было повода возвращаться в Шугарлоуф.

Братья хмыкают, потому что согласны со мной.

– Хорошо, тогда мы все должны встретиться с юристом в течение недели, чтобы продать ее к чертовой матери.

Не сомневаюсь, что Деклан уже подготовил почву для того, чтобы мы могли уехать отсюда как можно скорее. У каждого из нас есть причины избегать этого городка.

Вчетвером мы садимся в машину Шона и отправляемся обратно к дому, но не доезжаем и тормозим у самого въезда на ферму.

Деревянные столбы, поддерживающие вывеску, на которой выжжена наша фамилия, иссохлись от старости, но все еще крепко стоят в земле. Я пытаюсь заглушить воспоминания о мамином голосе, но они накатывают так мощно и стремительно, что я не могу сопротивляться – и вот мне снова восемь.

– Хорошо, теперь скажи мне, что мы знаем о стрелах?

Я тяжело вздыхаю, когда она приподнимает бровь в ожидании ответа.

– Мам, дома новая игра от «Нинтендо», я хочу играть.

– Тогда тебе лучше ответить побыстрее, Коннор. Что мы знаем о стрелах?

Я отложил деньги, подаренные на последний день рождения, но их не хватило, поэтому на игру мне пришлось одолжить у Джейкоба. Он такой противный: заставил меня взамен делать за него работу по дому целых полгода. Но зато у меня теперь есть новая игра про Марио. Очень хочется сыграть в нее поскорее, и плевать мне на эти стрелы.

Мама скрещивает руки на груди.

– Почему мы должны говорить это каждый раз? – спрашиваю я.

– Потому что это важно. Семья – вот что имеет самое большое значение в жизни, без нее у тебя не останется ничего. Когда мы пересекаем границу нашей фермы, мы дома. Мы с теми, кто любит нас, и здесь, мальчик мой, для тебя всегда найдется место.

Моя мама лучше всех. Руки чешутся поиграть поскорее, но еще больше хочется порадовать ее. Я люблю радовать маму.

– Нельзя выстрелить, не сломав лук, – бурчу я.

Я злюсь, потому что она постоянно заставляет меня повторять эти слова.

Мама улыбается:

– Верно. А почему это важно?

– Ма-а-а-а-ам, – хнычу я, ведь игра не ждет.

– Не мамкай мне! – цыкает она. – Почему это важно?

– Потому что, если не сломаешь лук, не продвинешься дальше, а стрела всегда должна стремиться вперед.

Мама смотрит на меня, и ее взгляд наполняется любовью и счастьем.

– Верно, и тебе тоже суждено далеко пойти в будущем. Ладно, поехали. Нужно убедиться, что твои братья еще не сровняли наш дом с землей.

– Можно я поиграю в свою игру?

Мама смеется:

– Конечно, когда закончишь с делами по дому.

– Я не могу, – признается Шон, глядя на грунтовую дорогу.

Мои братья покинули это место один за другим, но по очереди возвращались сюда ко мне, пока я был мал и не мог последовать их примеру. Каждый из них пошел на жертвы, чтобы защитить меня. Джейкоб на год отложил поступление в колледж, чтобы Шон мог спокойно играть в бейсбол, не оставляя меня одного с отцом слишком часто. После отъезда Джейкоба Шон стал брать меня с собой на игры. Деклан тоже уехал в колледж, но каждое лето возвращался, чтобы защищать меня от отцовских кулаков. Ему, кажется, сейчас особенно не по себе, хотя он самый решительный из нас.

– Что мы знаем о стрелах? – выдавливает он, и я закрываю глаза.

Мама. Что бы она подумала о нас теперь? Поняла бы, почему мы все покинули это место? Видела ли она тот ад, через который нам пришлось пройти из-за отца?

Джейкоб отвечает:

– Стоит удалить часть оперения, и стрела начнет изгибаться и менять курс, поэтому важно держаться вместе.

– Мама была бы разочарована в нас, – вздыхает Деклан. – Ни жен, ни детей, одна лишь работа за душой.

– Мы есть друг у друга, – напоминаю я. – И всегда были. Именно этого она и хотела.

Деклан задумчиво смотрит в окно.

– Она хотела для нас большего…

– Да, но учитывая то, как мы росли, тяжеловато было обрести это большее.

Голос Джейкоба звучит тихо и печально:

– Мы заключили соглашение. Не вступать в брак, не заводить детей и никогда не использовать кулаки, чтобы выпустить злость. Она бы поняла. Она бы хотела, чтобы мы держались друг друга и не закончили как он.

Может, это и так. Бог свидетель – мы старались. Мне нравится думать, что мама действительно наблюдает за нами, видела все, что происходило, и понимает, что у ее мальчиков была причина поступить именно так. Хоть я и знал ее не так долго, как братья, но уверен, что она бы отнеслась к нашему желанию защитить других с уважением. В нас течет кровь отца, а значит, мы могли унаследовать не самые лучшие его качества.

Из нас четверых самые близкие отношения с мамой были у Шона. Он так и не простил себя за ту ночь, когда она умерла.

– Поезжай, братишка. Нам пора двигаться дальше, – подбадривает его Деклан.

Шон бьет рукой по рулю и трогается, продолжая путь в ад. Никто из нас больше не говорит.

Глядя в окно, я понимаю, что не могу удержать в голове мысли, не могу облечь их в слова. Все здесь – часть моих воспоминаний.

Вот забор вдоль дороги, на котором мы с братьями любили сидеть, наблюдая за коровами и мечтая о том дне, когда сбежим отсюда.

По левую сторону я замечаю дерево, к которому мы прибили самодельную лестницу из обрезков, чтобы забираться по ней и прятаться в ветвях, обретая тем самым ложное чувство безопасности. Там нас папа никогда не мог достать. Он всегда был слишком пьян, чтобы преодолеть больше двух ступенек.

Справа видна площадка для стрельбы из лука, где мы часами представляли себя каким-нибудь Робин Гудом или другими известными героями. Так и слышу, как мы спорим, чей выстрел был лучше, хотя знаем, конечно же, что Шон нас всех переплюнул. Этот засранец всегда был в лучшей форме и превосходил нас в меткости.

И вот в поле зрения появляется то, что когда-то я считал своим домом.

– Как будто, на хрен, в прошлое вернулись, – комментирует Деклан. – Ничего не поменялось.

Он прав. Дом все такой же: два этажа и большая круговая веранда с качелями. Белая краска потускнела и местами осыпалась, на одном из окон отсутствуют черные ставни, на другом они есть, но болтаются.

Я прочищаю горло.

– Только теперь это гребаный клоповник.

– Думаю, что старик ни разу палец о палец не ударил после нашего ухода, – говорит один из братьев за моей спиной.

Нам явно не продать этот дом за те деньги, которых он стоит. Хотя на самом деле он никогда и не был предметом мечтаний, а вот земля – да. Нам принадлежит больше трехсот акров[6] лучших пастбищ в Пенсильвании. Здесь протекает извилистый ручей, растет лучшая трава для коров, не говоря уже про живописный вид, который радует глаз.

– Ну а как бы он это сделал? – фыркает Деклан. – При нем не осталось никого, кто бы мог разгребать проблемы, пока он надирается в стельку.

Я киваю, чувствуя, как меня накрывает новой волной злости на отца. Уж мог хотя бы за фермой проследить.

– А с животными что? – спрашивает Шон.

– Нужно провести полную инвентаризацию и понять, во что мы ввязываемся, – предлагаю я.

Братья соглашаются, и мы распределяем обязанности. Пришло время узнать, что еще он успел разрушить.

Ферма превратилась в сущий бедлам, только и твержу я себе. Это просто кошмар наяву. Отец ни за чем не следил: в рабочем состоянии осталось разве что оборудование для молочного производства – с его помощью он добывал деньги на выпивку.

Даже пастбища он запустил. Придется нехило так потрудиться, чтобы привести здесь все в порядок и потом продать за те деньги, что мы планировали.

Я иду по полю вдоль левого берега ручья, где я обычно прятался.

Мне было десять, когда отец впервые допился до вспышки агрессии, и Деклан, защищая нас, взял удар на себя. Тогда я не понимал до конца, что происходит, но слушался любимого брата, который велел нам уходить.

Я бежал. Бежал так резво, что не знал, смогу ли остановиться. Бежал, пока легкие не начало жечь от недостатка воздуха. Остановился лишь тогда, когда нашел место, где, как мне думалось, меня никто не найдет, потому что в глазах Деклана перед этим я увидел нечто новое – страх.

И вот я стою здесь, на берегу ручья, и смотрю на площадку, которую соорудил в кроне дерева и где впоследствии проводил многие дни и ночи, прячась от того ада, что творился дома.

Что за гребаный кошмар.

Меньше всего я хочу находиться именно здесь, хотя больше мне не от чего прятаться. Теперь я не тот испуганный мальчишка, да и в доме больше не прячутся чудовища. И все же я не могу не чувствовать, как внутри меня все переворачивается от одного присутствия здесь.

Я вслушиваюсь в журчание ручья, которое когда-то убаюкивало меня, и размышляю о том, как же красива эта земля. Взгляд сам собой цепляется за пышную зелень и темно-розовое закатное солнце, которое подсвечивает облака и делает их похожими на сладкую вату. Я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу, наслаждаясь тишиной.

Но потом сверху раздается некий глухой звук, который моментально возвращает меня в реальность. Я осматриваюсь, пытаясь понять, что это было.

Слышится всхлип.

– Есть тут кто? – выкрикиваю я.

На мой вопрос никто не отзывается, но наверху явно что-то происходит. Кто-то возится и шаркает ногами. Скорее всего, ребенок – вряд ли взрослый человек стал бы там прятаться.

– Ау? Я знаю, что ты наверху. Не надо меня бояться.

Еще одно небольшое движение в ветках, а затем крик, полный боли.

Больше я не жду и забираюсь вверх по дереву, используя ступеньки, с которыми мне когда-то помогли братья.

– Я поднимаюсь. Не бойся, – сообщаю я, не желая, чтобы сидящий наверху в панике свалился с дерева.

Добираюсь до площадки и вижу маленькую девочку, забившуюся в угол. Она смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами. Ей, кажется, примерно столько же лет, сколько было мне, когда я впервые сюда залез. Но не то чтобы я много общался с детьми, так что понятия не имею, сколько ей на самом деле. Зато не понаслышке знаю все о тревоге и слезах, что ручьями бегут по ее лицу. Когда-то и я сидел здесь в таком же состоянии.

– Я ничего тебе не сделаю. Ты в порядке? Ты кричала…

Девочка быстро кивает.

– Ладно, ты ранена?

По ее щеке катится слеза, и она снова кивает, сжимая свою руку.

– У тебя рука болит? – спрашиваю я, зная это наверняка.

Она снова не отвечает, и я пытаюсь вспомнить, каково это: прятаться на дереве, испытывая боль и одиночество.

– Я Коннор, раньше жил здесь. Это было моим самым любимым местом на ферме. Как тебя зовут?

Губы девочки дрожат, она смотрит на меня своими зелеными глазами и, судя по всему, все еще пытается понять, можно ли мне доверять. В конце концов малышка плотно сжимает губы, давая понять, что не будет со мной разговаривать.

Я поднимаюсь еще на одну ступеньку.

– Все в порядке, можешь не отвечать.

Я проторчу здесь столько, сколько понадобится, чтобы спустить ее.

Девочка садится прямо и шмыгает носом, прежде чем убрать каштановые волосы с лица. Затем она наконец-то подает голос:

– Вы незнакомец.

– И правда. Ты молодец, что не разговариваешь с незнакомцами. А что, если я скажу, что на флоте был кем-то вроде полицейского?

Малышка прищуривается и окидывает меня оценивающим взглядом.

– Полицейские ходят в форме.

Я широко улыбаюсь: она умница.