Не верь глазам своим
- -
- 100%
- +
– В «Стейбридж» в Глен Оукс.
– Так это ведь на другом конце города! – Всплеснула мама руками, чуть не расплескав вино на белоснежную кожу дивана. Мне бы она голову откусила, если бы я пролила хоть каплю обычной воды на любую горизонтальную поверхность дома, но к себе относилась не столь строго, тем более, в такой радостный день. – И речи быть не может! Ты останешься ночевать у нас.
Джонатан шесть часов доказывал, что он действительно тот, за кого себя выдаёт. Но ни душевные беседы, ни общие воспоминания, ни три бокала «Шато Лафит» не смогли затуманить мой разум настолько, чтобы я так запросто раскрыла едва знакомому человеку свои объятья или дверь одной из спален.
– Мне неудобно. – Замялся Джонатан, но больше не сделал ни шагу к выходу. – Не хочу никого стеснять.
– Ты нас не стеснишь! Правда ведь, Роджер?
Мама так зыркнула на отца, что тот чуть не выронил стакан с виски, угрожая не только белому ковру, но и собственной безопасности. Правила про напитки и горизонтальные поверхности распространялось и на хозяина дома, который оплатил все эти поверхности.
– Конечно… сынок. – Произнёс тот так, словно оговорился. Когда на протяжении пятнадцати лет не произносишь определённые наборы букв, разучиваешься складывать их в слова.
После пяти минут вальсирования между уговорами остаться и вежливыми отказами, Джонатан всё же поднял белый флаг и сдался.
– Хорошо, хорошо. Уговорили! – Он обескураживающе улыбнулся. – Если я вам не помешаю, то я был бы рад остаться здесь.
– А мы как рады! – Ахнула мама, и в её остекленевших винных глазах блеснуло совсем не стекло, а вода. – Констанс проводит тебя в гостевую спальню.
У мамы в рукаве было припрятана парочка суперспособностей. Вроде той, чтобы незаметно дать указание домработнице подготовить комнату для нежданного гостя. Я вспомнила, как за ужином мама притянула Констанс к себе и шепнула что-то на ушко, хотя сама всегда учила, что неприлично шептаться в набитой людьми комнате. Наверняка ещё в тот момент, когда остальные пилили ножами стейки и ковыряли салат с ананасами, мама решила схитрить и сделать всё возможное, чтобы сын остался на ночь.
Конечно, она отвела для гостя одну из пустующих спален на втором этаже. Одну из тех, что обрастают пылью и ждут своего часа – пока кто-то не задержится в этом доме и не заполнит её пустоты своим пребыванием. Мама не могла привести взрослого Джонатана в его детскую комнату, из которой сотворили целый алтарь для поклонений. Там ничего не трогали с той самой пятницы пятнадцать лет назад. Поначалу верили, что брат вернётся, потом вера обратилась смиренной скорбью. Вещи Джонатана мрачным воспоминанием остались в той самой комнате. Хранители его присутствия, его запахов, что с годами становились всё иллюзорнее, пока полностью не выветрились из наволочки, гардероба и самих стен. Какое-то время мама даже просила Констанс покупать один и тот же детский шампунь с лимоном, которым мылся маленький Джонатан, и оставлять его в комнате, в открытой ёмкости, чтобы вернуть родные запахи.
Мама никого не пускала в своё святилище, да и сама обходила его стороной, пока не доходила до крайней точки кипения своей печали. Тогда мы с отцом находили её на кровати, обложенной вещами своего мальчика. Она засыпала с футболками Джонатана в обнимку и тем самым медвежонком Ленни, что выцвел от солнечных лучей и стирок. Даже тысячи оборотов стиральной машинки и десятки килограмм порошка не смогли бы выстирать воспоминания.
Марк сжал мою руку и объявил:
– А мы, наверное, пойдём. Машину я заберу завтра, а то сегодня немного перебрал.
– Не может быть и речи! – Остановила его мама. – Это не обсуждается, вы тоже остаётесь. Наконец-то вся семья собралась под одной крышей. Я вас не отпущу. А на завтрак Констанс приготовит нам пудинг и сырные сэндвичи… Помните? Мария всегда подавала их перед школой…
Имя Марии напомнило всем о трагедии прошлого, и гостиная заледенела тишиной, точно все собравшиеся решили почтить память няни минутой молчания.
Выбора не оставалось, да мы с Марком и не особенно сопротивлялись. Я уже несколько месяцев не ночевала в доме своего детства, тем более с братом за стенкой. Все горячо распрощались и разошлись по спальням, бросив гостиную в неподобающем виде, так что бедной Констанс пришлось забыть о сне и разгребать пепел от сигар отца, винные круги от бокалов на журнальном столике, за которые при других обстоятельствах мама бы точно кого-то убила, гасить камин и мыть посуду.
Сколько бы времени ни было на часах, сколько бы глотков виски он ни сделал, но Марк даже после полуночи умудрялся отвлекаться на работу, так что я оставила его ненадолго и спустилась вниз помочь доброй женщине, к которой в особняке Лодердейлов относились с уважением, но не всегда с добротой.
– Что вы, мисс Лодердейл. – Устало и немного испуганно возразила она, когда я встала у раковины и принялась споласкивать тарелки перед отправкой в посудомойку. Мы обе знали, что мама пришла бы в неудовольствие от того, что её дочь помогает прислуге. Но она давно забылась сном на своей мягкой перине и не могла нас видеть. – Я сама всё уберу.
– Сара. – Напомнила я ей, не отрываясь от посуды. – И это меньшее, чем я могу вам помочь. Сегодня мы вас утомили.
– Ну что вы. – Отмахнулась Констанс, убирая закуски в холодильник и протирая столешницы. – Я так рада и всё ещё не могу поверить, что мистер Лодердейл вернулся.
Мистер Лодердейл… Обычно в этом доме так называли лишь отца, но пора привыкать, что теперь их будет двое.
– Я тоже. – Согласилась я, закрыла посудомойку и включила её. В моей квартире не было помощниц, вроде домработницы или посудомоечной машины. Мне нравилось самой мыть посуду и прибираться в своём гнёздышке, пусть с семейными деньгами я могла никогда в жизни больше не хлопотать по дому.
– Я не была знакома с вашим братом. – Доверительно заговорила Констанс, когда кухня заблестела чистотой. – Могу я задать вам вопрос, мисс… Сара?
– Конечно.
Женщина смутилась и понизила голос, точно собиралась произнести нечто непристойное.
– Вы верите этому человеку?
Вопрос на миллион, которого я боялась, как обгоревший – открытого пламени. Этот вечер… что ж, он стал откровением, важным моментом для моей семьи. Но как любое наливное яблоко, провисевшее слишком долго на дереве, в нём завелись вертлявые черви подозрений. И они отравляли нектар своей гнусностью, как сомнения отравляли мою веру.
Я прикрыла дверь, чтобы чужие уши не уловили наших откровений, и застыла у окна, боясь взглянуть Констанс в глаза и показать своё недоверие.
– Я хочу ему верить. – Сказала я. – Но пока не решила, стану ли. Всё, что говорит этот человек, звучит как правда.
– Но вы сомневаетесь?
– И имею на это право. Мой брат исчез пятнадцать лет назад, и ни одна живая душа не знала, что с ним. И тут он заявляется на порог, чудесным образом вернув себе память. Звучит слишком хорошо, но в то же время… никто не смог бы вспомнить столько личных моментов, как он. И ещё этот шрам и ожог… Я не знаю, чему верить. – Я вздохнула и всё же посмотрела на Констанс, которая явно разделяла мои убеждения. – Могу я попросить вас не передавать маме то, что я вам сказала?
Она кивнула с самозабвением и готовностью услужить.
– И ещё… Присмотрите за моей мамой, пока этот человек рядом. – От собственных слов мне стало не по себе. – Вы глаза и уши этого дома. Надеюсь, вы заметите и услышите то, что упустим мы.
– Ваша семья для меня, как родная, Сара. – Сердечно созналась Констанс, хотя за все годы работы на мою мать натерпелась всякого. – И я присмотрю за каждым из нас. Вы можете на меня положиться.
– Спасибо, Констанс. А теперь, отправляйтесь отдыхать. Вы устали.
Я тронула её за плечо и вышла из кухни, не сказав самого главного. Констанс – не просто глаза и уши этого дома. Порой мне казалось, что она – его сердце.
Марк уже разобрался с делами и залез под пышное одеяло. Ночник на прикроватной тумбочке бросал тусклые отблески на его прекрасное лицо.
– Я тебя заждался. – Пробормотал он так сладко, что мне тут же захотелось его поцеловать. – Где ты пропадала?
– Помогала Констанс внизу. Этот вечер утомил всех нас.
Я развесила брюки и блузку в шкафу и в одном белье скользнула к жениху. Тепло его тела тут же согрело и прогнало все страхи прочь. Марк издал звук, похожий на полусвист, полувыдох.
– Да уж… Невероятно! Твой брат вернулся. Я всё ещё не могу это осмыслить.
– Я тоже. В голове не укладывается.
– Мне он понравился.
– Можно сказать, что я узнавала его заново, так что мне тоже. Но…
– Что «но»?
Марк напрягся всем телом, и тепло словно остыло.
– Всё это кажется слишком фантастическим. Потеря памяти, новая жизнь… – Я выдохнула напряжение в потолок. Марк – не родители, от него можно не скрывать своих истинных чувств. Если уж я не могу обнажить перед женихом не только тело, но и душу, к чему всё это? – А что, если он окажется мошенником?
– Он ведь твой брат, ты должна радоваться его возвращению. – Сказал он. – Он ведь рассказал вам то, что знала только ваша семья. Ни один мошенник не смог бы узнать такие мелочи. Да и внешность… Сейчас столько программ, которые могут состарить фотографию. Можем попробовать, и ты увидишь поразительное сходство! Я знаю, для тебя это как снег на голову, – Марк нежно погладил моё плечо. – Но я уверен, что он именно тот, кем кажется.
– Может, ты и прав.
– Конечно, прав. Если бы мне посчастливилось иметь брата, я бы не думая принял его назад в семью. А теперь давай больше не будем о твоём брате. – Марк притянул меня к себе и начал медленно целовать. – Я соскучился. И хочу, чтобы теперь были только мы.
Глава 7
В обычной семье как только рождается ребёнок, родители тут же укутывают его в одеяло любви, обзванивают родственников с радостной вестью и предвкушают будущее.
Но Лодердейлы перестали быть обычной семьёй, как только разбогатели. Моя мама едва отошла от родов, как приказала своей помощнице из фонда пустить заметку в газету о пополнении в роду Лодердейлов. А отец открыл счёт на моё имя, куда сразу же упало несколько миллионов. То же самое они проделали и во второй раз, когда впервые раздался плач Джонатана.
С годами счета пополнялись всё новыми и новыми цифрами. К совершеннолетию каждый из нас мог вступить в право владения этими деньгами и пустить их на то, что посчитает нужным. Выкупить чью-нибудь компанию, приобрести недвижимость в любой точке мира, раздать бедным. Всё, что мы с Джонатаном пожелаем. На нас не давили обязательствами, не принуждали продолжать отцовское дело и наследовать «Лодердейл Корп» после того, как отец отойдёт от дел и захочет побездельничать на пенсии.
Когда я не оправдала маминых надежд – не стала балериной, скрипачкой или наездницей с коллекцией золотых кубков – она отвела мне другую роль. Жены какого-нибудь успешного бизнесмена с видным именем, пусть и с непримечательной внешностью. Но в мои планы не входило выскакивать замуж за первого встречного и всю оставшуюся жизнь создавать вид бурной деятельности, как делала это Вирджиния Лодердейл.
Ещё в двенадцать я знала, кем хочу стать. А в восемнадцать – как распорядиться отложенными деньгами. Такой баснословной суммы хватило бы на то, чтобы купить небольшой швейный завод, но я потратила лишь часть денег и открыла магазинчик одежды. До Миуччи Прада или Стеллы Маккартни мне было далеко, но я хотела создавать свои эскизы и шить уникальные вещи, а не штамповать их на конвейере.
Мне повезло – у меня в руках оказалось всё необходимое, чтобы осуществить задуманное. Воображение, любовь к дизайну – не зря же я годами посещала клуб юных модельеров! – образование и, конечно, стартовый капитал. Получив диплом, я вернулась из Нью-Йорка с энтузиазмом скорее приняться за дело, но без жениха, что сильно разочаровало маму. Зато отец поддерживал все мои начинания, хотя бы душевно, ведь я просила не встревать и позволить мне всего добиться самой. Немного лицемерная просьба, ведь я пускала в оборот семейные деньги. Но кто жалуется на слишком яркое сияние, родившись под счастливой звездой?
Несколько месяцев и тысячи убитых нервных клеток ушло на то, чтобы исполнить мечту. Я арендовала помещение для работы, выкупила магазинчик в Мид Таун Бельведер, прямо за бутиком «Эрмес», наняла штат людей. Отбирала каждого с противной дотошностью – мне не нужны были шаблонные работники. Только энтузиасты, которые вкладывали душу в любимое дело, как и я сама.
Так на горизонте Балтимора возник «Нюаж». В переводе с французского – «Облако». Никакого потаённого смысла, но ведь главное в названии – запоминающаяся простота.
Место с особым шармом для женщин с особым вкусом. Мы не клонировали коллекцию сотнями экземпляров. Каждая вещь шилась вручную лучшими мастерами, которых я отобрала. Иногда на заказ. Я рисовала эскизы, представляла на общем совещании и, после вереницы замечаний и предложений, мы воплощали идею в жизнь. Мне нравилось считать себя хорошей начальницей. Не из тех, что считают себя правыми во всём, не из тех, что обламывают крылья своим сотрудникам.
Я уважала мнение каждого и прислушивалась даже к портнихам низшего звена, что успели отработать лишь неделю в «Нюаж». Давала им высказаться, помогала проложить дорожку вверх.
Когда Люси Браун, моего лучшего конструктора одежды переманивали в «Кэльвин Кляйн», я сделала всё от меня зависящее, чтобы уговорить её остаться. Но Люси двумя предложениями убедила меня, что там ей будет лучше, это то, о чём она и мечтать не могла, и я отпустила её с чистым сердцем. Подбодрила благодарственным гонораром, написала блестящие рекомендации и пообещала, что, если передумает, в «Нюаж» её всегда будут ждать.
Когда у нашего торгового представителя Синди Барнс заболела мать, я без лишних вопросов выделила ей деньги на операцию. Мама Синди поправилась и натолкнула меня на мысль учредить собственный фонд, из которого бы сотрудники получали материальную помощь в случае таких вот превратностей судьбы.
Я хотела создать из своего магазина нечто особенное, как для покупательниц, так и для работников. Поэтому поддержала Клэр, нашего консультанта, когда одна высокомерная дамочка из свиты Хэмпдена накинулась на неё, и вступилась за своего человека в ущерб бизнесу. Я не боялась потерять клиента, а преданность сотрудников ценила выше всего остального. И была предана им так же сильно, как они мне.
Бизнес процветал и без влияния отца. Нашими клиентками в основном были зажиточные женщины из высшего общества, из маминого круга общения, поэтому платья и костюмы ручной работы окупались сполна. Через год я открыла ещё два магазина в Бейвью и Карролтон Ридж и принялась за разработку новой идеи. Мне не нравилось, что нашу одежду могли носить лишь богачи, ведь выглядеть хорошо хочет любая женщина, неважно, сидит она в золотых хоромах на содержании мужа-миллионера или впахивает на двух работах, чтобы прокормить семью.
Ближе к окраине, в Вудберри открылся ещё один мини-филиал «Нюаж». Новый типаж старого образца. Красивые вещи, которые могли позволить себе женщины из среднего класса. Мы снизили затраты на пошив, выбрали ткани подешевле, но не изменили качеству, так что теперь любая могла примерить на себя модную одежду. Это не только успокоило мою душу, но и подняло рейтинги «Нюаж». Мы забрались так же высоко, как бутики «Майкл Корс», «Зара» и «Перри Эллис», но не оставили своих почитателей внизу и предложили забраться так же высоко, нося нашу продукцию.
Я купила квартиру в Грейсленд Парке. Скромную обитель из двух комнат, гостиной и кухни, с балкончиком с видом на живописный сквер. Мама морщила нос при виде простоты её обстановки, но мне нравилось. Никакой дизайнер не подбирал для меня цвет стен или шторы, а потому квартира полностью переняла мой дух и мой стиль.
Сколько раз мама пыталась навязать дочерей своих якобы подруг мне в подручные. Шейлу Лэнсберри, ту самую завистницу из школы. Амелию и Тиффани, которых я на дух не переносила, но пару раз в месяц терпела на общих сборищах в гостях, от визита куда мне было никак не отвертеться. Любая из них только бы мешалась под ногами. Они привыкли получать всё, топнув ножкой в «Лабутенах», а в «Нюаж» такие не нужны. Мне проще и гораздо приятнее было набрать людей с «улицы», но близких себе по духу. С кем я могла пошутить и посмеяться, обсудить книги, а не только последнюю коллекцию «Шанель», за которой Шейла, Амелия или Тиффани летали личным самолётом папочек.
Так я и познакомилась с Оливией Грин. Нашей встречи не состоялось бы, если бы звёзды не выстраивали траектории судеб так, как им угодно. Так, как нужно нам.
Оливия не проходила собеседование и не оставляла своё резюме. Она просто зашла в бутик «Нюаж» в Бейвью, чтобы примерить наряд из «Инстаграм1» для свадьбы кузины. Простое, летящее платье-бюстье в пол из невесомого атласа, с вырезом-сердечком, открытой спиной и ниспадающими рукавами. Это платье стало любовью всей моей коллекции за много лет, ведь именно из-за него мы с Лив стали сперва коллегами, а потом и подругами.
После первой же примерки Оливия купила платье не задумываясь. А через неделю за таким же платьем зашла ещё одна девушка. К обеду – ещё две. К вечеру у нас насобиралась целая очередь желающих купить это платье. Целая очередь заявок на пошив платья одной и той же модели. Ажиотаж польстил мне, ведь именно я создала эскиз, но и вызвал любопытство: почему все девушки Балтимора захотели его именно сейчас.
– Это всё та девушка. – Как-то подсказала Клэр, оформляя всё новые и новые заказы. Так как все наши платья шились вручную, моим портнихам грозила ни одна бессонная ночь.
– Какая девушка? – Переспросила я сотрудницу.
– На прошлой неделе это платье купила фотограф из «Би Вумен».
Я не почитательница глянцевых изданий, но старалась держать руку на пульсе и быть в курсе последних модных тенденций, которые освещались как раз-таки в журнале «Би Вумен».
– Взгляните. – Клэр развернула ко мне ноутбук. – Это статья в последнем выпуске.
Я пробежалась глазами по буквам, что складывались в очерк о подружках невесты и о том, как сложно порой найти подходящий наряд. В конце красовалась целая фото-галерея, и наше платье по-царски её возглавляло. Внизу – пометка о магазине «Нюаж» и адреса, где можно его приобрести.
Все фотографии были такими шикарными, что захотелось тут же надеть это платье – не удивительно, что у нас появилось столько заказов. В моей команде уже был фотограф, но ни одна его работа не выглядела так подкупающе, завораживающе и шикарно.
Тем же вечером я связалась с «Би Вумен» и попросила телефон их фотографа.
– Какой именно вам нужен? – Спросила меня вежливая девушка. – У нас в штате семь фотографов.
Я растерялась и сказала лишь то, что это девушка, и что она снимала платья для статьи о подружках невесты в последнем номере.
– А, должно быть, вы ищите Оливию Грин. – И я записала номер, встретилась с Оливией за ланчем и тут же влюбилась. В её работы, что успела просмотреть перед встречей. В её весёлый характер и милую улыбку. В то, как она посёрбывала кофе. Я поняла: во что бы то ни стало должна заманить её в «Нюаж».
Сильно стараться и не пришлось. Уже за ланчем Ливви призналась:
– Мне нравится работать на «Би Вумен», но каждый раз приходиться состязаться с остальными фотографами ради фотосессий. А мне надоело состязаться. Хочу делать свою работу и получать удовольствие.
Через неделю Оливия Грин официально перешла работать в «Нюаж», а ещё через пару месяцев официально стала моей подругой. Я доверяла ей, как себе. Даже шутила иногда, что если однажды устану от компании, то оставлю весь бизнес ей. В каждой шутке есть доля правды, ведь так? И лучшей кандидатуры на мою замену я бы ни за что не нашла. Пусть она не знала тонкостей бизнеса, но зато я могла ей доверять. А порой, доверие важнее акульей хватки.
Лив лишь отшучивалась.
– Я умею выбирать нужный ракурс и нажимать на кнопку. – Говорила она. – Но никак не управлять целой фабрикой и двумя магазинами. Слишком большая ответственность для такого безответственного человека, как я.
Поэтому, когда на следующий день после семейного ужина в доме родителей, я вошла в офис на Гудзон-стрит в Кантоне, Оливия уже поджидала меня в кабинете с широко распахнутыми глазами.
– Ты не шутила, когда сказала, что брат вернулся? – Сходу выпалила она, не успела я повесить пальто в шкаф и сесть в кресло напротив.
Вчера я послала ей сообщение с новостью и получила двадцать в ответ, но пообещала объяснить всё при встрече. Оливия знала моего брата так же хорошо, как я сама, ведь я столько рассказывала о нём.
– Нет. Никаких шуток. Всё правда.
– Чёрт. – Протянула Лив своё любимое словечко. «Чёрт» слетало с её пухлых, чувственных губ чаще, чем в метро объявляли станцию. И неважно, адресовалось оно норковой шубке за шесть тысяч долларов, проходящему мимо красавцу или забытой дома помаде. – Это просто снос башки! Как ты не грохнулась в обморок прямо там? И что, он просто позвонил в дверь, и вы его пустили? Усадили за стол и устроили чаепитие?
Заметив моё недоумение её догадливости, Лив усмехнулась:
– Что? Я слишком хорошо знаю твою маму.
– Я хотела прогнать его. – Картинки вчерашнего вечера воспроизводились по второму кругу, словно кто-то перемотал старую видеокассету на самое начало и нажал «плей». – Но он стал засыпать меня воспоминаниями, которые никто не мог знать. Никто, только Джонатан и родители. – Я улыбнулась своим мыслям. – Он даже припомнил случай, когда я случайно разбила китайскую вазу во дворе и насочиняла, что к нам забрался енот.
Лив захохотала так заливисто, что я не могла не подхватить её веселье. Так мы всегда ловили одну волну.
– Об этом случае не знал никто, даже Мария. Только я и Джонатан.
– Жуть какая.
– Он завладел моим вниманием, и я уже не смогла просто так прогнать его. А потом всё завертелось и стало слишком поздно.
Я рассказала, как отец закончил улаживать рабочие вопросы и вышел на голоса. Сказал, что слышал звонок и поприветствовал гостя с учтивостью доброго хозяина, даже не подозревая, кто стоит перед ним. Как он побледнел и облокотился о колонну, когда мы объяснили ситуацию. Как Констанс сбегала за виски и наполнила стакан до самого края, хотя обычно отец наливал на два пальца. Как он осушил янтарную жидкость и даже не поморщился, а потом устроил повторный допрос и услышал всё то же самое, что и я.
Как мы поверили и двадцать минут подготавливали маму к встрече с Джонатаном. Как она сбежала с лестницы, хотя никогда не нарушала скоростной режим в доме. И даже как Джонатан слезливо улыбнулся ей и сказал:
– А в детстве ты сама нас гоняла, если мы бегали в доме.
Мама чуть не шлёпнулась в обморок. Ей понадобилось три пары рук, чтобы усесться на диван гостиной, три таблетки успокоительного и, как мне показалось, всего один взгляд, чтобы понять. Это её сын. Её мальчик, который пропал пятнадцать лет назад.
– Настоящая Санта-Барбара. – Умозаключила Оливия. – Не верится просто… И где он сейчас?
– Мама заставила нас всех ночевать в доме. А утром мы завтракали, словно одна большая образцовая семья. Папа взял Джонатана с собой на работу, показать ему фирму и заодно представить коллегам.
– Вот так сразу? – Опешила Оливия. – Это конечно не моё дело, но стоит ли доверять незнакомцу, не проверив его? Твой отец ведь благоразумный человек. Он не должен поступать так опрометчиво и подпускать кого-то так близко, даже не убедившись в добрых намерениях заранее.
Вот за это мне тогда и понравилась Оливия Грин. За это я предложила ей кое-что получше нестабильности в «Би Вумен» и переменной оплаты. За то, что она не боялась говорить правду в лицо. А такие люди – кладезь для бизнеса. Я была благодарна броской критике нашего оформления сайта и каталогов, дельному упрёку в адрес старого фотографа и ярким идеям, как всё это исправить. А сейчас была благодарна за то, что Лив не скрывала того, что думает о сложившейся ситуации. Я нуждалась в искреннем мнении со стороны, а не в подхалимстве, лишь бы не обидеть.
– Утром я пыталась намекнуть отцу, что не следует так торопить события, но он не хотел ничего слушать.
Пока мама, Марк и Джонатан стайкой группировались за стенкой и усаживались к завтраку, я тихонько вошла в кабинет отца. Он уже был при параде: белая рубашка, идеально выбритые щёки, расправленные плечи, готовые к бою.
– Сара, я уже иду. – Отозвался папа, заметив меня в дверях, но я пришла к нему не за тем, чтобы позвать к завтраку. Прикрыв дверь, чтобы никто из домашних не расслышал разговора, я спросила отца в лоб. Он тоже любил тех, кто с ним откровенен. Уважал честность больше других качеств.
– Папа, я хотела поговорить с тобой о Джонатане…
Он накинул пиджак, а я подошла, чтобы разгладить его на папиной уже не молодой, но крепкой спине.