Игра в кроликов
- -
- 100%
- +
– У нас большой пикап. Не вредничай, Эм.
Та выдохнула и прошла мимо меня, даже не повернув головы.
– Ну, пойдем.
– А если я не хочу?
Энни схватила меня за руку и потащила за собой.
На самом деле мне очень хотелось поехать с ними; отчасти потому, что Энни украла мой первый поцелуй, но больше из-за рассказа Эмили. Из-за загадочной игры – «Кроликов».
Она притягивала меня. Казалась такой таинственной, только для взрослых.
Энни настойчиво вела меня к старому бело-голубому пикапу с огромными узловатыми шинами, и в голове вдруг мелькнуло воспоминание: день, когда она поцеловала меня.
Энни Коннорс была красивой, но не по общепринятым меркам. У нее были широко расставленные глаза – чуть шире, чем нужно, – и густая копна диких, непослушных кудрей. Но она нравилась мне: резкая, уверенная в себе, она одновременно восхищала и безумно пугала.
Вскоре после моего тринадцатилетия наши родители совместно праздновали День благодарения. Нас с Энни отправили искать какую-то викторину. Мы спустились в полупустой подвал, к кладовке, где лежали старые игры, и она вдруг толкнула меня к газовой печи, рядом с которой стояла моя кровать, деловито прижалась ко мне, обхватила лицо ладонями и поцеловала.
На вкус ее губы были как виноградные мармеладные червячки. Такие же потрясающие.
– Ну как тебе? – спросила она после поцелуя.
В тот момент слов у меня не нашлось, но, думаю, ответ отчетливо читался в глазах: «Ну ничего себе, охренеть».
– Залезай. – Эмили уже сидела в машине и выбирала музыку.
Возразить было нечего, но и садиться рядом с ней не хотелось. Уж насколько красивой и загадочной была Энни Коннорс, Эмили превосходила ее во всем.
– Давайте быстрее, а то опоздаем. – Она тронулась с места, стоило нам только забраться, – Энни даже не успела захлопнуть дверь.
Меня никогда не интересовали машины, но даже неопытным глазом было заметно, что пикапу лет десять, не меньше. В пепельнице под радиоприемником теснились белые и оранжевые окурки. На полу рядом с пустой бутылкой «Спрайта» валялась старая пачка чипсов, от которых остались одни лишь зеленовато-белые крошки.
– Магазин круглосуточный. – Вместе с вырвавшимися словами пришло запоздалое осознание: Эмили и так знала, как работает магазин.
Все это знали.
Она не ответила. Просто вставила кассету в стереосистему, и та, механически щелкнув и зажужжав, осветила кабину сине-розовыми огоньками. А потом заиграла песня Тори Эймос, и Эмили по извилистой длинной дорожке выехала на главную улицу.
Магазин мы проехали – Эмили даже не сбросила скорость.
Все молчали. Мне было страшно открывать рот – страшно сказать что-то и все испортить. Ведь впереди явно ждало что-то интересное, и то самое шило в заднице приказывало молчать и не рисковать, чтобы меня не прогнали.
Достав из-под козырька сигареты, Эмили убрала руки с руля, чтобы прикурить. Она ничего не сказала, но Энни перегнулась через меня и придержала руль.
Они понимали друг друга без слов.
Энни вела машину, глядя на дорогу. Она удерживала пикап ровно между полос разметки, следя за ними так пристально, словно проводила операцию на мозге или помогала разлететься встречным самолетам – как будто мир бы остановился, заедь она на соседнюю полосу хоть одним колесом.
Минут через семь Эмили перехватила руль и свернула на старую грунтовую дорогу, а еще через минуту остановилась на обочине.
– Кроме дома Питерманов, тут ничего нет. – Мне непонятно, зачем мы приехали. – Но народ иногда тусуется в карьере.
Если бы меня заметили в карьере с Энни и Эмили Коннорс, то уже на следующий день вся школа знала бы мое имя.
Но Эмили, шикнув, погасила свет в салоне и вытащила из сумочки записную книжку.
– Мы точно на месте? – спросила Энни. – Тут же действительно никто не живет, кроме Питерманов.
Эмили смотрела в блокнот.
Все страницы были мелко исписаны словами и цифрами, перемежающимися с зарисовками. Их содержимое было мне незнакомо, а вот манера организации – очень даже. Примерно такие же пометки мы с друзьями делали на миллиметровке, когда играли в Dungeons & Dragons.
Эмили обвела несколько цифр, написанных над списком имен и каких-то символов. Потом, подумав, записала их сумму, откинулась на сиденье и выдохнула.
– Сто семь и три, – произнесла она. У меня не нашлось слов: ничто на свете не могло сравниться с красотой Эмили Коннорс, подсчитывающей что-то в уме.
Она отложила записную книжку и обернулась ко мне, пронзая тяжелым взглядом.
– Никому не рассказывай, что ты сегодня увидишь.
– Хорошо. Не буду.
– Я серьезно. – Она с силой схватила меня за запястье. – Поклянись.
– Я никому ничего не скажу. – По взгляду Эмили было видно: ее это не устроило. – Правда. Клянусь. – Она не обратила внимания на мой поднятый мизинец; просто продолжила смотреть прямо в глаза. Видимо, она увидела там то, что хотела, потому что снова сверилась с записной книжкой и убрала ее в сумочку.
Энни вытащила кассету с Тори Эймос.
– Напомни, что ты там насчитала?
– Сто семь целых три десятых, – ответила Эмили.
– Ага, хорошо. – Энни медленно повернула ручку радиоприемника. Звука не было – только шипение. – Ты точно не ошиблась?
– Будем надеяться. – Она подкрутила звук повыше, а потом повернулась к нам и улыбнулась.
Прекрасно и пугающе одновременно.
Потому что Эмили Коннорс не улыбалась. Никогда.
– Который час? – неожиданно деловито поинтересовалась она.
– Десять ноль шесть, – ответила Энни.
Эмили коснулась моей руки.
– Только не истери, хорошо? – попросила она, завела пикап и вновь выехала на грунтовку.
Мне оставалось лишь принять крутой вид.
Где-то минуту мы ехали под шум помех, а потом Эмили кивнула сестре и нажатием на рычажок выключила фары.
Пикап окружила чернота.
Мы не сбавили скорость, вот только теперь впереди ничего не было видно.
Мы ехали в абсолютной темноте.
Радио продолжало шипеть.
– Эмили, может…
– Тш-ш-ш. – Она схватила меня за руку с такой силой, что потом остались синяки: четыре, от каждого пальца. – Слушай.
Пришлось замолчать и прислушаться.
– Слышите голос? – спросила Эмили.
Энни пожала плечами. Она явно ничего не услышала. Эмили повернулась ко мне, но и тут ее ждало разочарование.
Несмотря на все старания, сосредоточиться не получалось: мешали и помехи, и ситуация, в которой мы оказались. Не каждый день мне доводилось вслепую нестись по старой грунтовке в компании Энни и Эмили Коннорс.
– Что это было? – Эмили еще сильнее увеличила громкость. – Вы же слышали? Пожалуйста, скажите, что слышали.
– Вроде да, – пришлось солгать мне.
На самом деле мне так и не удалось услышать ничего, кроме помех. Голова разболелась. Шипение щекотало в ушах, а где-то в глубине груди завибрировало что-то плотное и расплывчатое, постепенно двигаясь вверх. Во рту пересохло.
Раньше мне казалось, что причиной моего плохого самочувствия послужила скорость, на которой мы мчались по грунтовке в абсолютной темноте, но сейчас я уже сомневаюсь. Не знаю, что это было. Просто что-то… странное. Неестественное.
– Может, включим фары? – испуганно спросила Энни.
– И так нормально, – ответила Эмили.
Когда она выключила фары, дорога тянулась вперед по прямой, но мы проехали немалый ее участок. Оставалось только надеяться, скрестив пальцы, что мы не вылетим с поворота в кювет.
– Эм, слушай… – начала Энни.
– Тш-ш-ш! – шикнула Эмили на сестру. – Там же сказано: ехать нужно в темноте.
Изредка практически неразличимый свет луны выхватывал то деревья, то участок дороги; видимо, Эмили ориентировалась с его помощью.
– Вот сейчас. – Она склонилась поближе. – Слышали?
В этот раз у меня действительно получилось расслышать звук, доносящийся из приемника, поначалу едва различимо.
Это был женский голос.
Но стоило мне обернуться к Эмили, чтобы расспросить об услышанном, как в салоне что-то оглушительно загудело. Эмили дернула за рычаг; фары осветили дорогу, и под визг Энни мир взорвался ослепительной вспышкой стекла и света.
Когда Эмили вновь включила фары, они прорезали тьму двумя крохотными ядерными взрывами, осветив громадного лося, лежащего на дороге.
Мы даже не успели ничего понять, а все уже кончилось.
Нас с Эмили выбросило на дорогу через лобовое стекло, но Энни так и осталась в салоне.
Уже потом мы узнали, что из-за угла, под которым была повернута ее шея, она ушла из жизни мгновенно, без всяких страданий.
Мне повезло заработать лишь вывих плеча, сильное сотрясение, россыпь синяков и порезов – ничего больше. Эмили серьезно повредила правую ногу. Почти год она провела в больнице, а восстанавливалась значительно дольше.
В последний раз наши пути пересеклись спустя несколько лет после аварии.
Мы с родителями поехали в Сан-Франциско к друзьям и остановились на заправке неподалеку от Вашингтона, потому что мне захотелось в туалет. Тогда, на обратном пути из уборной, Эмили Коннорс и попалась мне на глаза.
Она сидела на заднем сиденье стоящей рядом с нами машины, но никак не отреагировала ни на улыбку, ни на приветственный взмах руки. Так и продолжила сидеть и смотреть прямо перед собой, будто меня не существовало. Можно было, конечно, постучать в стекло, чтобы привлечь ее внимание, но меня смутил ее взгляд. Пустой, будто она не рядом, а где-то далеко-далеко, и никакой стук не сможет вернуть ее обратно. Но проверить это мне не удалось, потому что машина, в которой она сидела, тронулась с места и выехала на шоссе.
В ту же ночь мне приснились Энни и Эмили Коннорс.
Мы ехали по дороге, ведущей к дому Питерманов, но в этот раз навстречу нам вышел не лось, а что-то высокое, серое и кривое.
Когда мы приблизились, стало понятно, что силуэт этот принадлежит не человеку; он не был цельным – всю массу его составляла искаженная смесь мелких теней, извивающихся, дергающихся и сливающихся воедино.
Крик застрял у меня в горле, и тело застыло, отказываясь шевелиться.
Как и в ту ночь, радиопомехи зазвенели в ушах, голова заболела, во рту пересохло. А серый силуэт на дороге начал медленно оборачиваться.
Мне хотелось закрыть глаза, но все попытки оказались напрасны.
Эмили не останавливалась, словно ничего не замечала, а Энни склоняла голову к радио, пытаясь расслышать сообщение, которое якобы скрывал за собой белый шум.
Время замедлилось.
Шум и помехи оглушили меня, и непонятный гул вдруг замкнул что-то ужасное в глубинах моего сознания и тела.
Пикап несся вперед, и прямо перед тем, как мы врезались в серую фигуру, она повернулась к нам лицом – точнее, тем, что было на его месте.
А была там лишь непроглядная тьма.
И тогда до меня донесся голос – тот самый голос, что в ту ночь пробился сквозь шум помех; сухой, резкий, потрескивающий, словно огонь.
Говорила женщина, та же, что и в 1999 году.
– Дверь открыта, – сказала она.
(Аутентифицировано через блокчейн)
Всемирная организация здравоохранения описывает игровое расстройство как «модель игрового поведения, отличающуюся нарушением контроля за игрой… до такой степени, что ей отдается предпочтение перед другими интересами и повседневными занятиями, а также продолжением или интенсификацией игровой деятельности, несмотря на появление отрицательных последствий».
Отрицательные последствия – не шутка.
Не забывайте пить воду и предупреждайте кого-нибудь, когда планируете отправиться проверять неизвестную зацепку, про которую никто больше не знает.
Берегите себя.
Хейзел 8..– –…. –….–..–..–….–…–……–…..23. Если хорошо прислушаться, можно услышать ревень
Пол выложен плитками: триста девяносто пять белых, четыреста черных. От входа до столика – ровно двадцать один шаг.
Над автоматом для молочных коктейлей висит маленький телевизор, на экране которого профессиональные спортсмены играют в доджбол – в вышибал, если говорить по-простому. На тротуаре за окном виднеется кислотно-зеленый автомобиль: «Додж Челленджер».
«Додж».
На ум сразу приходит значение слова.
Финт. Хитрость. Уловка.
Алан Скарпио улыбается, обводя вилкой помещение.
– Хорошее местечко, согласись?
– Да, довольно классное.
– Я взял тебе кофе, – говорит он, кивая на грязно-белую керамическую кружку, стоящую на столе.
– Спасибо. – Я присаживаюсь на диванчик, обитый потертым кожзамом.
Кафешка расположена через улицу от игровых автоматов Фокусника. Она старая, еще пятидесятых годов; такие обычно называют забегаловками, а то и похуже. На столиках стоят маленькие музыкальные автоматы – некоторые, кажется, даже работают.
Ситуация не укладывается в голове: я сижу за одним столом с Аланом Скарпио, чуть ли не самым богатым человеком на свете, и смотрю, как он с аппетитом поедает ревеневый пирог.
«Доджбол».
За столом в углу сидит женщина – что это на ней, бейсболка с логотипом «Лос-Анджелес Доджерс»? Кафель на стенах кучкуется группками – пять, шестнадцать, пять, восемь плиток; их количество совпадает с позициями букв в слове «Додж».
Становится страшно.
С самого детства у меня была одна-единственная реакция на любую тревогу: бесконечный поиск закономерностей. Иногда доходило до того, что сосредоточиться на чем-то другом просто не получалось. С возрастом приступы становились чаще и сильнее, так что мне пришлось научиться с ними бороться. Обычно я повторяю уже известные закономерности, и чаще всего они связаны с теннисом.
Я обожаю теннис. С поразительной точностью помню целые турниры – не только теннисные, конечно, бейсбольные тоже, да и диалоги хорроров запоминаю не хуже, – но теннис для самопальной терапии подходит лучше всего. У меня даже есть любимый матч: четвертьфинал Открытого чемпионата США 2001 года, встреча Пита Сампраса и Андре Агасси. Я отстукиваю их подачи на ногах: Сампраса – на левой, Агасси – на правой. Представляю каждый удар, каждый пропущенный и отбитый мяч, и в какой-то момент страх ослабевает и мне становится легче.
Эта техника спасла меня после аварии с участием Энни и Эмили Коннорс, и она же помогла позже, когда родители погибли в несчастном случае во время отпуска в Греции.
После их смерти у меня ушло несколько лет, чтобы отработать систему дыхательных упражнений, помогающих справиться с приступами тревоги, зато теперь не приходится отстукивать на ногах матчи от начала и до конца.
Я успеваю добраться до завершения второго сета и только тогда осознаю, что творю. Поспешно убрав руки с колен, я отпиваю кофе.
Уже десять лет мне не приходилось прибегать к этому методу, не меньше.
Твою мать. Да почему же так страшно?
По слухам, Скарпио пятьдесят шесть, но выглядит он лет на десять моложе. Не особо высокий, худой, с нечесаными каштановыми волосами, светло-голубыми глазами и широкой хитрой улыбкой. Одет в темно-синие джинсы, ботинки-дезерты из выцветшей коричневой замши и белую рубашку. Светлокожий, с едва заметным акцентом – то ли английским, то ли уэльским.
– Вот ты знаешь, что ревень растет так быстро, что его можно услышать?
– Серьезно? – спрашиваю я, потому что не знаю.
– Ага. У меня есть аудио на телефоне, если хочешь послушать.
– А… Круто…
– Да ладно, я стебусь. – Он возвращается к пирогу. – Но не про ревень. Он реально быстро растет, и у меня есть его звуки, но тебе ли не по хрену. Ты хочешь узнать, зачем я пришел, что мне понадобилось в зале игровых автоматов и в первую очередь зачем мне нужна твоя помощь. – Он улыбается. – Угадал?
– Да. Но про ревень послушать тоже интересно.
Алан Скарпио кивает.
– Врешь, ну да ладно. – Он гоняет вилкой крошки по тарелке, собирая их в кучку. – Точно ничего не хочешь? Пирог просто охренительный.
– Нет, спасибо. – Я отпиваю чуть теплый кофе.
– Ну, я наелся, – говорит он и откидывается на спинку стула, выдыхая. От пирога ничего не осталось – даже крошки нашли свое место в животе таинственного миллиардера.
Какое-то время мы сидим молча, но потом я не выдерживаю:
– Ну так, – говорю я, – зачем вы пришли?
– Вижу, меня не ждали.
– Еще бы.
– Понимаю. Обычно-то ты видишь меня по телевизору или в интернете. Я как-то в баре наткнулся на Гэри Бьюзи. Сразу его узнал, как какого-то закадычного друга. Даже улыбнулся ему, когда проходил рядом.
– Это он постоянно твердит про какие-то безумные заговоры?
– Кто ж знает, может, и он, но я его помню по фильмам. «На гребне волны». Классика. «Два сэндвича с фрикадельками»! – Скарпио вскидывает два пальца и вопит так, что слышно во всей забегаловке. – «Два мне возьми, Юта!»
– Не помню такой сцены, – говорю я. Официантка, подошедшая к столику, сурово смотрит на Скарпио, как на ребенка, пролившего молочный коктейль на пол.
– Все в порядке? – устало спрашивает она. У нее большие серо-зеленые глаза, но белки пронизаны тонкими красными капиллярами, а голос слегка хрипит. Типично для человека, который ведь день обслуживал бесконечный поток идиотов. Скорее всего, ее смена подходит к концу, и последнее, чего она хочет, – проблем.
– Все замечательно. Простите. Нам не нужны сэндвичи. Буду вести себя потише, обещаю, – улыбается Скарпио.
– Спасибо, – отвечает она. – А то у меня уже нет сил вас выставлять. – Улыбнувшись, она устало подмигивает и подливает мне кофе.
– Спасибо.
– Не за что, – отвечает она, явно радуясь, что мы не испортили ей весь вечер.
Алана Скарпио она не узнает. Может, поищет информацию о нем завтра, когда придет на работу и увидит, что к чеку на семь долларов приложено триста долларов чаевых.
Дождавшись, пока официантка уйдет, Скарпио достает телефон и кладет на стол.
– Что тебе известно о «Кроликах»?
Я бросаю взгляд на его телефон. Может, он хочет зачем-то записать разговор? Но на экране не открыто никаких приложений – виднеются только дата, время и милая собачка на заставке: спаниель с голубым платком, повязанным вокруг шеи.
– Ну, в целом то же, что и всем заинтересованным, – говорю я, пытаясь получше сформулировать ответ.
– А если конкретно?
Я не понимаю, что Скарпио хочет услышать. Если он и правда Калифорниак, победитель шестой игры, то ему известно куда больше, чем мне. А если он не Калифорниак, то деньги все равно при нем есть, так почему бы не нанять эксперта, раз так хочется узнать побольше про «Кроликов»? Нет, разумеется, я тоже знаю немало. Друзья и прочие знакомые считают меня главным знатоком игры. Но Алан Скарпио может позволить себе самых лучших – по крайней мере, получше вечно безработного задрота, судорожно выстукивающего на коленках теннисный матч двадцатилетней давности.
– Что, боишься говорить из-за предупреждений? «Играя, помни: никому ни слова»? – спрашивает Скарпио, цитируя отрывок из Игрового манифеста Прескотт, который мы слушали на собрании.
– Нет, конечно, – отвечаю я, хотя все, кто интересуется Игрой, слышал про опасности, с которыми предстоит столкнуться, включая таинственных Смотрителей, которые любой ценой поддерживают порядок в игре. Поговаривают, встреча с ними может закончиться плачевно.
– «И вот идет, тропинкою, по краю», – говорит Скарпио.
– Что? – переспрашиваю я.
– «Божественная комедия» Данте, Ад, песнь десятая. «И вот идет, тропинкою, по краю».
– Точно, – говорю я. – «И вот идет, тропинкою, по краю, между стеной кремля и местом мук, учитель мой, и я вослед ступаю»[1]. Ну, или как-то так.
– Неплохо, – замечает Скарпио.
– Спасибо, – отвечаю я. – Мы половину семестра потратили на изучение Ада. Но… при чем тут это вообще?..
– Прости, весь день пытался вспомнить строфу.
– Можно же было найти в интернете…
– Но так же неинтересно. – Алан Скарпио улыбается и отпивает кофе, и вдруг где-то рядом раздается непонятный скрипучий треск. На мгновение мне даже кажется, что лампы в кафе моргают в унисон со странной какофонией.
Мы что, призвали Смотрителей разговорами об игре? Или что-то пробудилось, когда Скарпио процитировал Данте?
– Что это такое? – спрашиваю я.
– Ревень, – отвечает он, указывая на телефон. – Жуть, согласись? Немного обработать, и можно в саундтрек хоррора пихать.
Я киваю. Жуть, вот уж точно.
Какое-то время Скарпио смотрит на меня, словно ожидает чего-то, а потом улыбается.
– С игрой происходит что-то странное, – говорит он.
– В каком смысле?
– Не знаю, но если мы не разберемся с ней до начала новой итерации, то дружно окажемся в полной заднице.
Телефон Скарпио вибрирует. Он опускает взгляд на экран.
– Прошу извинить, – говорит он и отвечает на звонок. – Что такое?
Лицо его начинает сереть на глазах.
– Точно? Ладно, сейчас буду, – говорит он и вешает трубку. – Так, я побежал. – Звонок явно встревожил его. – Надо кое с кем встретиться. Не проводишь меня до машины?
– Хорошо, но…
– Я бы хотел обсудить кое-что по пути, если не возражаешь.
Раз Алан Скарпио хочет что-то со мной обсудить – значит, буду идти, пока не отсохнут ноги.
– Эм, ну, давайте, – говорю я.
Мы выходим на улицу. Я поднимаю воротник, закрываясь от моросящего дождя, но Скарпио погода не трогает. Он выходит на тротуар. Я спешу за ним следом.
– Обещаю, я все тебе объясню, – говорит он. – Только сначала хочу кое-что выяснить. Не против?
– Нет, конечно, – говорю я.
– Чудесно. Начнем с предыдущего вопроса. Что тебе известно о «Кроликах»?
За недолгий путь от закусочной до машины Скарпио я рассказываю все, что знаю об игре: о ее загадочности и таинственности, о ее нелегальности и зависимости, которую она вызывает; о том, что о ней сложно узнать, если не искать специально. О слухах, окружающих ее: о ее древности и связях с орденом тамплиеров, иллюминатами, обществом Туле. В подробностях описываю возможную награду: то ли победителей берут в АНБ, то ли в ЦРУ, то ли выдают миллиард долларов, то ли наделяют бессмертием; говорю и о списке победителей, так называемом Круге, который беспорядочно появляется в случайных странах по всему свету перед началом и после завершения очередной итерации. Вспоминаю все, что могу, о загадочной Хейзел, самом известном игроке всех времен, – говорят, она вышла из игры после победы в восьмой итерации. Заканчиваю я рассказом о том, что изучающие игру люди считают Алана Скарпио Калифорниаком, победителем шестой игры, и что именно благодаря этому он астрономически разбогател.
Говоря это, я осторожно поглядываю на Скарпио, но тот остается невозмутим.
– Еще что-нибудь? – интересуется он.
– Большинство любителей «Кроликов» думают, что десятая игра уже закончилась, а следующая еще не началась. Так что мы ждем одиннадцатой ите- рации.
– Все? – спрашивает он.
– Вроде да, – отвечаю я, когда мы подходим к черной «Тесле» Скарпио.
– Как насчет встретиться завтра? Позавтракать вместе?
– Давайте, – говорю я.
– Отлично.
Скарпио достает из кармана небольшой футлярчик из черной кожи и протягивает свою визитку. Она сделана из плотного беловато-серого материала – то ли холста, то ли бамбука. Текста нет – только номер телефона.
– Давай встретимся в кафе часов в одиннадцать, продолжим наш разговор, – предлагает он. – Если не сможешь – позвони, перенесем встречу. Но дело важное, так что постарайся прийти.
Он садится в машину, заводит ее и опускает окно.
– Я приду, – говорю я, изо всех сил стараясь сдержать рвущуюся на лицо придурошную улыбку.
– До завтра, – отвечает он, а потом трогается, выруливает на дорогу и растворяется в ночи.
Вскоре свет фар исчезает, а я еще долго стою на месте, пытаясь переварить то, что только что произошло.
Сначала меня удивило, что у Алана Скарпио нет личного водителя, но, если так подумать, это вполне вписывается в его характер. Для миллиардера он показался вполне себе свойским парнем – если, конечно, не вспоминать слухи о его баснословном выигрыше в таинственной и потенциально опасной игре, о которой мало кто слышал.
Если вы уже слышали эту историю – скажите, и я замолчу.
В отдел невостребованных писем заходит мужчина и спрашивает заведующего, не поищет ли он одну марку. Ее напечатали в 1932-м, а изображен на ней арктический беляк. Выпустили марку в Терланде. Если вы хоть чуть-чуть разбираетесь в географии, то знаете, что такой страны нет.
Но марка очень красивая. Просто поверьте.
Что-то в ней постоянно кажется странным – словно ты уже ее видел, словно всю жизнь знал о ее существовании.