Любовь и страсть Сухово-Кобылина. Трагедия великого драматурга

Скандал в благородном семействе

В 1830-х годах дом Кобылиных был одним из культурных центров Москвы, весьма популярным во второй столице. Здесь господствовали интересы литературы и просвещения, обсуждались новейшие течения в философии, проблемы крови и генеалогии, делались попытки осознать место своей семьи и свое в истории страны. Частыми посетителями в гостиной Марии Ивановны бывали просвещенные представители высшего света, желанными гостями считались университетские профессора – обыкновенно бывал историк и писатель Михаил Петрович Погодин, профессор словесности Степан Петрович Шевырев, видные литераторы и философы, прославленные театральные режиссеры и исполнители, талантливая молодежь. Как яркие экзотические цветы украшали общество красивые модные женщины. Мария Ивановна была обаятельна, тонко чувствовала прекрасное, разбиралась в искусствах и науках. В доме Сухово-Кобылиных каждый из приглашенных мог раскрыть свои способности в полной мере. Литературно-ученый салон Сухово-Кобылиных «в Приходе Харитония в Огородниках» – один из самых именитых в Первопрестольной – заметно выделялся в Москве на культурном ландшафте 1830-х годов.

М.П. Погодин. Художник В.Г. Перов

Московское общество было в то время многочисленнее и разнообразнее петербургского. Тогдашняя Москва была преимущественно дворянским городом. Тут жили зажиточные, независимые семьи, которые не искали служебной карьеры и не примыкали ко двору. Это налагало своеобразную печать на всю московскую жизнь. В ней не было того, что составляло язву петербургского большого света, стремления всех и каждого ко двору, близость к которому определяло положение человека в свете.

В это время Александр особенно сблизился с Николаем Огаревым. Тот, росший без матери, стал у Сухово-Кобылиных не только частым гостем, но родным человеком, а для Александра – другом, которым он (при своем-то независимом, мягко выражаясь, характере) восхищался с той силой преданности, с какой восхищаются только старшими, братом ли или товарищем, и которого никогда не забывал, вспоминая по многим поводам.

К выбору учителей для сыновей и дочерей родители Сухово-Кобылины отнеслись ответственно. Превосходное домашнее образование преподавалось детям высокообразованными выходцами из духовного сословия. Знание русского языка, владение всеми его оттенками было привито ученикам Семеном Егоровичем Раичем (Амфитеатровым) (1792–1855). Лирический поэт, знаток и переводчик античной и итальянской поэзии, ранее он обучал Ф. Тютчева, затем М. Лермонтова. Воспитанная им любовь к слову предопределила литературное будущее двух старших детей – Елизаветы и Александра.

Федор Лукич Морошкин (1804–1857) – профессор гражданского права в Московском университете, тоже попович, самостоятельно взошел на высоты образованности, куда неуклонно увлекал и своих воспитанников. Особые отношения связывали его со старшим сыном Кобылиных, в котором он разглядел сильный характер и богатые дарования. Сохранились его наставления питомцу: «До вступления в университет, Александр, ты должен знать: географию и статистику, историю и словесность, чистую математику и механику, физику, естественную историю и ботанику, философию, богословие и церковную историю, языки: латинский, французский, немецкий».

Гротесковый человек, более двух метров росту и «косой сажени в плечах, он бы мог поднять легко несколько пудов. Сила его огромная, и он знал ей цену. Бывало, разозлится и спустит с лестницы кого-нибудь или разобьет одним ударом кулака любую крепкую мебель», – впоследствии делилась впечатлениями о Морошкине Елизавета Сухово-Кобылина. Его житейская «припадочность», «странность», точно сохраненная и переданная в мемуарах Елизаветы, через непосредственное общение и прозорливые страстные сочинения заразила ученика и впоследствии пустила корни в его эпистолярии, публицистике, известной узкому кругу лиц, но самое главное – причудливо проросла в его драматических сочинениях.

С большой теплотой и признательностью о Морошкине вспоминали его бывшие воспитанники: С. Соловьев, К. Бестужев-Рюмин. Б. Чичерин, К. Аксаков.

Ф.Л. Морошкин

Благодаря Морошкину, который, как кажется, был наиболее любимым и авторитетным для Александра учителем, подросток стал вести дневник. Дневники являлись обычным жанром поместно-дворянского круга той эпохи, литературной традицией. Их вели в то время почти все грамотные люди. Это занятие помогало формировать мысль, обобщать увиденное и прочувствованное. Дневник давал возможность человеку сосредоточиться в его размышлениях о жизни, обязывал к искренности, откровенности, честности с самим собой. В дневнике, как говорил Л. Толстой, «всякая фальшь сейчас же тобою чувствуется». Исповедь как жанр была близка творческой индивидуальности. Лаконические, порою шифрованные заметки, понятные только самому писавшему, сохранялись много лет, отмечая значительные встречи, памятные события. В дневниках и записках Пушкина, Достоевского, И. Тургенева, Л. Толстого и многих других заметно просвечивает личность, что делает их бесценными для биографов.

Привычка своеобразно вести дневник, когда рядом с бытовыми заметками соседствуют выписки из книг, наброски собственных сочинений, сохранилась у будущего драматурга на всю жизнь и в каком-то смысле стала основой его поэтики.

В 1834 году Александр, подготовленный к вступительным экзаменам своими домашними учителями, был принят «своекоштным» студентом на физико-математическое отделение философского факультета Московского университета. 26 августа Елизавета сделала запись в дневнике о том, что Александр сдавал экзамены, и совет университета с восхищением говорил о нем: «…Мне так приятно: …в первый раз от роду я почувствовала что-то такое, что похоже на фамильную гордость».

А. Герцен признавал исключительную роль Московского университета, который «вырос в своем значении вместе с Москвой после 1812 года; разжалованная императором Петром из царских столиц, Москва была произведена императором Наполеоном (сколько волею, а вдвое того неволею) в столицы народа русского. Народ догадался по боли, которую чувствовал при вести о ее занятии неприятелем, о своей кровной связи с Москвой. С тех пор началась для нее новая эпоха. В ней университет больше и больше становился средоточием русского образования. Все условия для его развития были соединены – историческое значение, географическое положение и отсутствие царя»[4].

Молодой дворянин с увлечением изучал математику, физику, химию, астрономию, минералогию, ботанику, зоологию, сельское хозяйство и философию.

Философский салон Марии Ивановны пополнился новыми лицами: товарищами Александра по университету. Это были А.А. Дмоховский, будущий писатель И.А. Гончаров, П.Н. Кудрявцев, А.Д. Галахов. «Под влиянием своего друга детства, впоследствии знаменитого русского эмигранта Герцена, Александр обратился к литературным занятиям, и особенно к философии Гегеля».

Идейным вождем салона стал в это время третий домашний учитель Николай Иванович Надеждин (1804–1856), который готовил Александра в университет и продолжал заниматься с ним и с его сестрами и после поступления юноши в учебу. Сын провинциального священника, воспитанник Рязанской духовной семинарии и Московской духовной академии, он «сделал себя сам» и стал многосторонним ученым-гуманитарием и литературным критиком. С 1832 по 1835 год Надеждин в звании ординарного профессора преподавал в Московском университете теорию изящных искусств, археологию и логику. Он не читал по тетрадке, как профессора того времени: его лекции были блестящими импровизациями, производившими глубокое впечатление на слушателей, хотя некоторые из них, например Константин Аксаков, находили впоследствии в чтениях Надеждина отсутствие серьезного содержания. «Николай Иванович был молодой человек среднего роста, худенький, с вдавленной грудью, с большим и тонким носом и с темными волосами, спускавшимися на высокий лоб, – вспоминал один из слушателей. – Читая лекции, он всегда зажмуривал глаза, точно слепой, и беспрерывно качался, махая головой сверху вниз, будто клал поясные поклоны. И это размахивание гармонировало с его размашистой речью, цветистой и искрометной, как горный поток».

Н.И. Надеждин

Василий Александрович много времени проводил в Выксе, и старший сын – любимец Марии Ивановны – имел в доме большое влияние как единственный мужчина, наследник имени и состояния. Матушка подарила сыну столярный станок, говоря, что по методе Ж.-Ж. Руссо ему надо выучиться работать руками. Озорник и неслух Александр действительно научился столярничать, и простая физическая работа, не чуждая ему с младых ногтей, сильно пригодилась в его непростой взрослой жизни.

Молодой барин рано проявил интерес к противоположному полу. Злопыхатели утверждали, что он беззастенчиво пользовался «правом первой ночи», причем противящихся крепостных-новобрачных собственноручно порол. Впоследствии, как говорится, был удачлив в любви: в свете слыл повесой и пожирателем сердец.

Это не мешало Сухово-Кобылину очень серьезно относиться к занятиям в университете. Впрочем, они чередовались с посещениями театра, светскими удовольствиями, поездками в имения – подмосковное Воскресенское, под Тулу в Кобылинку, в родовые шепелевские Расву и Выксу. Здесь происходили знакомства с соседями-помещиками, некоторые из них перерастали в дружбу, длившуюся всю жизнь. Таковы Четвертинские, Арефьевы, Рембелинские и пр. Среди его светских приятелей, ведущих тускло-жуирское существование, князья Черкасские, молодые Гагарины, Голицыны. Семья Сухово-Кобылиных поддерживала тесные связи с этими знатными дворянскими семействами, в том числе с генерал-губернатором Москвы А.А. Закревским, и состояла со многими из них в различной степени родства.

Надеждин был долгое время страстно влюблен в мать Александра, которая требовала от него объяснений в любви, уверений в преданности, клятв, слез и страданий, в чем домашний учитель и не отказывал. «О! какой рай было открылся в душе моей, – признавался своей даме Надеждин, – когда я узнал вас – узнал ближе. Вы, казалось мне, поняли меня, оценили и дали почувствовать мне самому, что я могу еще что-нибудь значить не для одного себя… О! я не льстил вам, когда уверял вас, что вы воззвали меня к жизни… Это я скажу и на смертном одре моем… Я обязан вам своим воскрешением… Первое искреннее, пламенное чувство мое было к вам».

Мария Ивановна, мать взрослых дочерей, расцветала, читая такие строки. Семья на лето переселялась в Воскресенское, и по решению маменьки учитель должен был поехать вместе с ними. Привольная сельская жизнь, ласковая летняя погода среднерусских краев, чудесная природа…

Но в лице дочери Елизаветы мать встретила соперницу. Оказывается, та уже давно положила глаз на Надеждина и на природе взяла инициативу в свои руки. В усадьбе «на берегу прозрачной Десны, под ласковым летним солнцем вспыхнула ничем потом не закончившаяся любовь между учителем и ученицей». Волевая страстность Елизаветы подмяла податливо-впечатлительную душу Надеждина. Профессор сопротивлялся недолго; начались тайные встречи, признания, клятвы в любви до гроба, обсуждение будущего счастья… Влюбленность их сделалась обоюдной, приняв, как только и могло быть у таких натур, формы самые невинные и самые экзальтированные. Это продолжалось и в Москве, причем активной стороной оставалась Елизавета.

Каково же было негодование Марии Ивановны, обнаружившей тайную любовную переписку между девушкой и ее учителем. Она убедилась в этом, перехватив письма влюбленных, роль почтальона между которыми исполнял ее младший сын Ванюша. Выяснилось, что Елизавета Васильевна уже обещала Надеждину свою руку и даже подарила избраннику в знак любви золотое кольцо. Поднялся скандал, общее мнение было таково: «Бедный профессор ищет богатой невесты». Тем более что Надеждин одно время «испытывал род какого-то тайного отвращения» к Елизавете Васильевне, чего и не скрывал.

По этому случаю Сухово-Кобылин, семнадцатилетний юноша-студент, поколотил сестру и сделал крайне резкие и оскорбительные для Надеждина заявления. «Семинарист и попович Надеждин, хотя и достигший профессорского звания, – говорил он, – не пара молодой, знатной и богатой девушке». В студенческой среде, где Надеждина боготворили, подобные высказывания вызывали бурю дружного негодования.

В довершение всего Сухово-Кобылин в одном из разговоров со своим однокашником и ровесником Константином Аксаковым сказал буквально следующее: «Если бы у меня дочь вздумала выйти замуж за неравного себе человека, я бы ее убил или заставил умереть взаперти». После этих слов приятель поссорился с Кобылиным, напитанным, по его словам, «лютейшею аристократией», «взбесившимся Чацким», европейским азиатом и «Гегелем кабацким». Отец Константина, «незаменимый культурный бытописатель-историк, превосходный пейзажист и наблюдатель жизни природы, наконец, классик языка» С.Т. Аксаков[5] запрещал сыну общаться с этим «злым, избалованным развратником». По отцовскому ли запрету, потому ли, что Александр раздражал демократически настроенного друга аристократическим лоском и чванством родовитого барина, Константин в конце концов разошелся с Сухово-Кобылиным.

Но Александр не изменил мнения о намечавшемся мезальянсе. Более того, он потребовал, чтобы сестру держали в запертой комнате под домашним надзором. Наблюдая Надеждина, Александр едко замечал: «Он спокоен, посещает театры, печатает в “Молве” отчеты об игре Каратыгина, ему и дела мало, что всецело доверившаяся ему девушка переживает тяжкие мучения».

Однако Надеждин тоже мучился – от ложного положения, от подозрений в корысти и от подавляемого, однако весьма сильного нежелания связывать свою жизнь с Елизаветой. Летняя любовь оказалась тяжелой свинцовой гирей, которая давила и не давала дышать свободно. Так что страдал он не меньше, чем узница на Страстном бульваре, в доме 9[6]. Терзания профессора усугублялись еще тем, что он должен был встречаться с Кобылиным в университете. «Соберу все силы, – писал он в дневнике, – я должен буду увидеть Александра и экзаменовать его, это пытка».

Отчасти назло гордецу Кобылину Елизавету Васильевну было решено похитить. Историю «похищения» в юмористическом ключе изобразил А. Герцен в своей эпопее «Былое и думы». Условились, что Надеждин с приятелем Н.Х. Кетчером (причем добрейший чудак Кетчер был в этом предприятии движущей силой) в полночь явятся на Страстной бульвар и будут ждать на лавочке напротив кобылинского дома заветного сигнала. Перенервничавший Надеждин задремал – хорошо известны такие реакции психики на экстремальные обстоятельства – и пропустил появление любимой и неоднократно повторяемые знаки. Может быть, и подсознание сыграло свою роль – не лежала у него душа к нервной, внутренне неспокойной Елизавете.

Похищение не состоялось.

После этого случая, который стал известен всему свету и всюду обсуждался с разной степенью иронии и злорадства, кипевший возмущением Александр Васильевич настоял, чтобы сестру увезли в Крым. Но еще долго в свете потешались над тем, как знатная молодая девица со шкатулкой материнских драгоценностей в руках напрасно ждала на крыльце своего похитителя. История этого семейного происшествия обнаруживается в сюжетной линии «Месяца в деревне» И.С. Тургенева. Позже Елизавета уже как Евгения Тур была дружна с писателем, и именно она подарила ему нестандартный сюжет, основанный на реальных событиях.

В поездке в Крым бедную Лизу сопровождал нуждающийся студент Московского университета, будущий домашний учитель в доме Кобылиных Евгений Михайлович Феоктистов (1829–1898), в то время, можно сказать, «клиент» аристократической семьи. Жизнь его в Москве легкой не была. А в имениях Шепелевых и Сухово-Кобылиных очень молодой Евгений попадал в обстановку беззаботного летнего отдыха среди прекрасной природы. В ней одно особенно приводило его всегда в восторг, «это огромные пруды, настоящие озера, окаймленные лесом». В гостеприимном господском доме собиралось в те годы большое общество, родственники и гости, было много интересных, интеллигентных людей. Очень радовал и приятный молодой круг, который жил весело и дружно, с упоением отдаваясь развлечениям и удовольствиям. Особую поэзию в жизнь молодежи вносили две замечательные юные красавицы, родственницы хозяина: графиня Ида Кутайсова и княгиня Ольга Голицына. О них Евгений Михайлович говорит с большим восхищением. Некрасивый, мешковатый, несветский, он мучительно завидовал тем, кто легко и свободно держался в обществе, пользовался вниманием женщин, в частности блестящему аристократу-красавцу Александру Сухово-Кобылину.

Евгений влюбился в страдалицу Елизавету и пронес это чувство через всю жизнь. Оно видоизменялось, претерпевало переоценку, но никогда он не оставался равнодушным ни к этой незаурядной женщине, ни ко всем талантливым представителям семьи. Богатые знакомые питали не только ум и сердце Евгения. В студенческую пору Феоктистов ввел своего жестоко нуждавшегося друга Лохвицкого в семейство Сухово-Кобылиных. Василий Александрович предложил ему место правителя канцелярии в имении Шепелевых на Выксе.

Трудно было освободиться от очарования этой незаурядной семьи. Кроме интеллектуальной, творческой и душевной привлекательности все отличались физической красотой. На очень нарядном групповом портрете сестер Сухово-Кобылиных – Елизаветы, Евдокии, Софьи – работы модного в свое время художника Пимена Орлова их яркие, «итальянские» лица и элегантные стройные фигуры производят незабываемо-сильное впечатление.

Слухи о неудавшемся похищении, когда делу помешала сонливость кавалера, возобновились после скандального закрытия «Телескопа» за публикацию «Философического письма» одного из ярчайших умов России П.Я. Чаадаева. В письме содержался резкий протест против показного казенного благополучия; автор говорил, что «прошедшее России пусто, настоящее невыносимо, а будущего для нее вовсе нет – вот до чего отчуждение и рабство могут довести». От каждого слова веяло страданием. Журнал был тотчас запрещен, Надеждина арестовали и сослали в Усть-Сысольск. Родители Елизаветы сочли за лучшее, пока новый скандал не уляжется, увезти дочь за границу. Там они выдали ее замуж за французского графа Анри Салиаса де Турнемира (1810–1894), который, по определению Феоктистова, представлял собой самое жалкое ничтожество; это был «пустейший хлыщ, очень кичившийся своим титулом, хотя его захудалая фамилия не пользовалась почтением во Франции; он вступил в брак с Елизаветой Васильевной единственно потому, что имел в виду порядочное приданое». Обиженный Феоктистов злобствовал и передергивал, поскольку брак был заключен по любви или, по крайней мере, по взаимной симпатии, а род Salhias de Tournemire хорошо известен с 1264 года.

А. Салиас де Турнемир

С братом графиня Елизавета оставалась всю жизнь в натянутых отношениях – не могла простить полученные тумаки и разбитую любовь – и отзывалась о нем в большинстве случаев критически.

Семейная жизнь Елизаветы не задалась – муж отличался характером пренеприятнейшим. По ее словам, он, «начав дуться на нее на первой неделе Великого поста, кончал только в Светлое Воскресение». Таким уж нравом наградила его судьба. Но во многом Лиза винила родных. Граф Анри, по настоянию ее отца названный русским именем Андрей, получив солидное приданое в 80 тысяч рублей серебром (четверть миллиона на кредитные билеты), решил в Москве заняться коммерцией. Он вложил средства в производство шампанских вин, обзавелся выписанными из-за рубежа специалистами, открыл магазин. Но дело не пошло: возможно, наши крымские сорта винограда не подходили для этого типа игристого напитка, или какая-то другая причина не позволяла развернуться затее. В результате приданое Елизаветы Васильевны исчезло, а муж после дуэли с таким же пустым человеком сбежал за границу, подальше от гнева грозного шурина. В утешение семье остались две малолетние графини и граф де Турнемир, дети соломенной вдовы Елизаветы. Александр Васильевич, распоряжавшийся всем достоянием рода, отказался выдать сестре дополнительные средства к существованию, полагая, что свою часть наследства она уже получила в виде приданого.

Но нет худа без добра. Графиня Елизавета, имевшая писательский дар, вынуждена была зарабатывать на жизнь литературным трудом и на этом поприще сделала себе довольно громкое имя.

Встреча в Пале-Рояле

История с сестрой не помешала Сухово-Кобылину успешно продолжить занятия в университете. Он, аристократ благороднейших кровей, презирал «веселое товарищество, не справляющееся ни о роде, ни о племени, ни о богатстве, ни о знатности», демократическое равенство как идея было ему глубоко отвратительно. Безразличен он был и к обычным студенческим забавам – массовому срыву лекций неугодного профессора, вольнодумию. Все студенты обязаны были носить студенческие мундиры – и все старались поскорее избавиться от них. Все, кроме Александра. Он носил форменную одежду отменного качества, выгодно подчеркивающую его породистую стать. Этот студент не относился к учащемуся «планктону», для сознания которого университетские знания были вообще недосягаемы. Он учился с большим интересом, даже азартом. «В математическом отделении Московского университета, – писал Сухово-Кобылин в одном из поздних писем, – получил я те основы научного образования, которое… составляет все истинное, т. е. непреходящее содержание моей жизни». Университетский приятель Константин Аксаков звал Александра «безумствующим математиком» за привычку самые тонкие материи выводить в математических формулах.