Предел емкости

Голограмма мгновенно развернулась на все триста шестьдесят градусов, поглотив стены подвала. Хейз и Оливер оказались внутри чужого воспоминания. Запись велась от первого лица — стандартный формат прямого нейронного слепка, где хрусталики глаз неизвестного пациента служили объективами, а его эмоции диктовали фокус. Периферия зрения была слегка размытой, так как человеческий мозг не запоминает детали, на которые не смотрит прямо.

Они стояли посреди светлой, просторной комнаты.

Панорамные окна были открыты настежь. Сквозь них виднелся город — но не тот задыхающийся в пепле, мрачный мегаполис, который они знали сейчас. Это был город с чистым, пронзительно-голубым небом, по которому плыли редкие белые облака.

На подоконнике стоял горшок с живым, зеленым папоротником. На деревянном столе дымилась чашка. Аудиодорожку система восстановить не смогла — звук распался от времени, — поэтому всё происходило в абсолютной, звенящей тишине. Но Хейзу казалось, что он физически слышит легкое, ритмичное шипение старой кофеварки.

А затем в поле зрения появилась она.

Женщина лет тридцати. На ней было легкое белое домашнее платье, спадающее до колен. Темные волосы были небрежно растрепаны и собраны на затылке. На ее правой щеке белел нелепый мазок муки или светлой пыли.

Она смеялась.

Она не позировала, не пыталась казаться идеальной. В ней не было той пугающей, выверенной симметрии и безупречности, к которой стремились современные фарфоровые идолы и элита Кредо. Ее красота была неправильной, земной и оттого ошеломляюще живой. Это был абсолютно искренний, заразительный смех человека, который чувствует себя в полной, абсолютной безопасности.

Женщина подошла ближе к «камере» — к тому неизвестному человеку, чьими глазами двести лет назад было записано это воспоминание. Она протянула руки и, судя по легкому движению проекции вверх, обняла его за шею. Ее губы зашевелились. Звука не было, но по мягкой артикуляции было понятно, что она говорит что-то ласковое. Что-то бесконечно теплое и интимное. То, что предназначалось только одному человеку во всей вселенной.

Оливер замер на месте, слегка приоткрыв рот.

Стажер, выросший в мире синтетических эмоций и постоянного страха перед Перегрузом, никогда не видел ничего подобного.

— Это... это не манифест, — прошептал Пейдж. Голос парня дрогнул, он был полностью сбит с толку. — Почему маньяк вырезал сердце старика ради этого? Это же не угроза. Это просто чье-то счастливое воспоминание. Кто она? И зачем нам на нее смотреть?

Хейз молчал.

Его взгляд скользил по лицу смеющейся женщины. Лицо как лицо. Красивое, не более того. Его мозг, прошедший через две жестокие процедуры Жатвы, работал как швейцарские часы. Детектив методично прогонял ее черты через базу данных своей оставшейся памяти, но не находил никаких совпадений. Эмоциональные рецепторы Хейза молчали. Внутри него была лишь привычная, надежная пустота профессионала.

И все же...

Основание шеи Хейза внезапно обожгло.

Два глубоких крестообразных шрама от нейро-портов, скрытые под высоким воротником плаща, зачесались с такой невыносимой, ослепляющей силой, словно под кожу медленно загоняли раскаленные ржавые иглы. Боль была не внешней, она шла изнутри, от самого спинного мозга.

Это была знакомая фантомная боль — системная реакция иммунной защиты мозга на поврежденные нейронные связи. «Возрастное отторжение имплантов», — как монотонно говорил ему корпоративный врач на последнем медосмотре. Мозг четырехсотлетнего человека периодически пытался замкнуть цепи, которые были принудительно разорваны хирургическим путем.

Хейз глухо скрипнул зубами, стискивая челюсти до боли. Он заставил себя глубоко вдохнуть, подавляя физиологический спазм. Он — Аудитор. Следователь экстра-класса. Он искал сухие факты, а не сентиментальный мусор, который подкидывал ему стареющий организм.

Усилием воли детектив оторвал взгляд от мягких губ и смеющихся глаз женщины.

Его холодные, серые глаза, превратившиеся в камеры слежения, начали сканировать задний фон голограммы. Он искал аномалии. Деревянный стол. Угол падения теней. Недопитая чашка. Стул с наброшенной на спинку кофтой. Открытое окно и архитектура зданий за ним.

И наконец — стопка разбросанных бумажных документов, лежащая на самом краю стола, позади женщины, прямо в зоне периферийного расфокуса.

— Мэддок, — резко бросил Хейз. Его низкий, лишенный эмоций голос разрезал благоговейную тишину подвала, разрушая магию воспоминания. — Останови воспроизведение.

Голограмма дернулась и замерла. Женщина застыла с полуулыбкой на губах, превратившись в красивую, но мертвую трехмерную статую.

— Увеличь квадрат 4-Бис, — скомандовал Хейз, указывая пальцем в перчатке на виртуальный стол. — Правый нижний угол. Максимальная резкость, какую сможешь вытянуть.

Архивариус хмыкнул и покрутил рифленое кольцо на своем глазном протезе, синхронизируя его с интерферометром.

Изображение в центре комнаты дернулось. Фигура женщины расплылась, уходя за границы кадра, а часть стола стремительно приблизилась. Пиксели растянулись, превращаясь в мутные квадраты, но Мэддок запустил алгоритм сглаживания.

На верхнем документе в стопке четко проступил черный логотип.

Стилизованный, агрессивный силуэт золотого сокола, сжимающего в когтях микрочип. И подпись под ним: «Корпорация Рот-Интернешнл. Отдел контроля и стандартизации памяти».

А в самом низу документа, в правом углу, стоял казенный штамп с датой: 12 октября 2244 года.

Ровно двести лет назад.

Хейз прищурился, вглядываясь в цифры. Боль в шее начала медленно отступать, сменяясь холодной, кристальной ясностью расследования. Пазл начал складываться.

— Рот-Интернешнл, — по слогам прочитал Оливер, подходя вплотную к увеличенной голограмме. Стажер переводил ошарашенный взгляд с логотипа на Хейза. — Это же старая корпорация Корнелиуса Рота. Убитого Советника. Но дата... Двести лет назад? Как это возможно?

— Именно, Пейдж, — Хейз отвернулся от голограммы, и Мэддок, поняв жест детектива, щелкнул рубильником. Проекция исчезла. Комната снова с облегчением погрузилась в серый, сырой полумрак подвала. — Убийца, вскрывший грудную клетку Советника — не сумасшедший радикал из Синдиката. И он не случайный уличный маньяк, которому нужны деньги.

— Тогда кто он? — Оливер нервно сглотнул.

Хейз подошел к аппарату. Кожух поднялся. Детектив достал черный стеклянный диск и аккуратно опустил его обратно в герметичный пакет для улик.

— Тот, у кого двести лет назад отняли это счастье, — ровным, ледяным тоном произнес Хейз. — Советник Рот стоял у самых истоков системы контроля памяти и процедуры Жатвы. Кто-то затаил на него обиду. Обиду, которая не стерлась за два века. Убийца мог бы просто прислать в Департамент файл с угрозами или манифестом. Но вместо этого он заставил нас смотреть на эту смеющуюся женщину. Он показывает нам свой мотив.

Хейз развернулся и направился к железной лестнице, ведущей на основные этажи Департамента.. Оливер поспешил за ним, стараясь не отставать.

— Но детектив, — голос стажера эхом отскакивал от бетонных стен лестничного пролета. — Если этому человеку больше двухсот лет, почему он начал убивать только сейчас? Почему он ждал два века? И главное — как его мозг выдержал такой срок без Жатвы? Он должен был давно сойти с ума от Перегруза! Никто не может нести в себе столько воспоминаний и сохранить рассудок, чтобы спланировать идеальное убийство!