Другая Америка. Бедняки, уголовники и изгои в США

Эта новая сегрегация бедности усугубляется благонамеренным невежеством. Многие обеспокоенные и сочувствующие американцы знают, что много говорят о городском обновлении. Внезапно, проезжая по городу, они замечают, что знакомые трущобы снесены, и там, где когда-то были многоквартирные дома или лачуги, возвышаются современные здания. Возникает теплое чувство удовлетворения, гордости за то, как всё улаживается: бедные, очевидно, находятся под присмотром.

Ирония (как будет показано в главе о жилье) в том, что истина почти полностью противоположна этому впечатлению. Совокупный эффект различных жилищных программ в послевоенной Америке сводился к тому, чтобы втиснуть всё больше и больше людей в существующие трущобы. Чаще всего современная квартира в высотном здании сдается по 40 долларов за комнату и более. Потому что за последние полтора десятилетия субсидирование жилья для среднего и высокого доходов было большим, чем жилье для бедных.

Одежда тоже делает бедных невидимыми: в Америке самая хорошо одетая бедность из всех, какие знал мир. По ряду причин выгоды массового производства распределились в этой области гораздо равномернее, чем во многих других. В Соединенных Штатах гораздо легче прилично одеться, чем быть прилично обеспеченным жильем, питанием или медицинской помощью. Даже люди с ужасающе низкими доходами могут выглядеть процветающими.

Это чрезвычайно важный фактор в определении нашего эмоционального и экзистенциального неведения о бедности. В Детройте существование социальных классов стало гораздо труднее различить в тот день, когда компании установили шкафчики для одежды на заводах. С того момента на пути на фабрику не было видно людей в рабочей одежде, только граждане в брюках и белых рубашках. Этот процесс распространился и на бедных по всей стране. Есть десятки тысяч американцев в больших городах, которые носят обувь, возможно, даже стильно скроенный костюм или платье, и при этом голодны. Это не вопрос планирования, хотя почти кажется, что общество изобилия выдало бедным костюмы, чтобы они не оскорбляли остальное общество видом лохмотьев.

Кроме того, многие из бедных имеют неподходящий возраст, чтобы их замечали. Большая их часть (свыше 8 миллионов) – люди 65 лет и старше; еще больше – младше 18 лет. Пожилые члены другой Америки часто больны и не могут передвигаться. Другая группа из них проживает свою жизнь в одиночестве и разочаровании: они сидят в съемных комнатах или держатся рядом с домом в районе, который полностью изменился по сравнению со старыми временами. Действительно, один из худших аспектов бедности среди пожилых – это то, что эти люди вне поля зрения и вне памяти, они одиноки.

Молодые несколько более заметны, но и они держатся поблизости от своих кварталов. Иногда они рекламируют свою бедность с помощью кричащей бульварной истории об убийстве в банде. Но в целом они не нарушают тихих улиц среднего класса.

И наконец, бедные политически невидимы. Одна из грубейших ироний социальной жизни в развитых странах заключается в том, что обездоленные на дне общества не могут говорить за себя сами. Люди другой Америки, по большому счету, не состоят в профсоюзах, братских организациях или политических партиях. У них нет своих лоббистов; они не выдвигают никакой законодательной программы. Как группа, они атомизированы. У них нет лица; у них нет голоса.

Таким образом, нет даже циничного политического мотива заботиться о бедных, как в старые времена. Поскольку трущобы больше не являются центрами мощных политических организаций, политикам не нужно на самом деле заботиться об их обитателях. Трущобы больше не видны среднему классу, поэтому значительная часть идеалистического порыва бороться за тех, кто нуждается в помощи, ушла. Только социальные службы действительно напрямую вовлечены в другую Америку, но у них нет большой политической власти.

Насколько у бедных есть spokesman [представитель, глашатай] в американской жизни, эту роль играет рабочее движение. У профсоюзов есть свой особый идеализм, идеология заботы. Более того, они понимают, что существование резерва дешевой, неорганизованной рабочей силы представляет угрозу для заработной платы и условий труда во всей экономике. Таким образом, многие законодательные предложения профсоюзов – о расширении охвата минимальной заработной платы и социального обеспечения, об организации фермеров-мигрантов – выражают потребности бедных.

То, что бедные невидимы, – одна из самых важных их черт. Они не просто заброшены и забыты, как в старой риторике реформ; что гораздо хуже – их не видят.

Можно взять замечание Джордж Элиот из «Феликса Холта» в качестве основного утверждения того, о чем эта книга:

…нет такой частной жизни, которая не была бы определена более широкой общественной жизнью, начиная с тех времен, когда первобытной доярке приходилось бродить вместе со скитаниями ее клана, потому что корова, которую она доила, была частью стада, которое истощило пастбище. Даже в оранжерейном существовании, где благородный молодой Ананас вздыхает по прекрасной Камелии, и ни тому, ни другому не нужно заботиться о морозе или дожде снаружи, существует подспудный аппарат горячеводных труб, способных остыть из-за забастовки садовников или нехватки угля.

…А жизни, которые мы собираемся рассмотреть, не принадлежат к этим оранжерейным видам; они уходят корнями в общую землю, им приходится выносить все обычные превратности прошлой и нынешней погоды.

От 40 до 50 миллионов людей становятся всё более невидимыми. Это шокирующий факт. Но есть вторая базовая ирония бедности, столь же важная: если тебе суждено совершить ошибку и родиться бедным, тебе следует выбрать время, когда большинство людей тоже несчастны.

Дж. К. Гэлбрейт развивает эту мысль в «Обществе изобилия» и тем самым определяет «новизну» того вида бедности, который существует в современной Америке. Старая бедность, отмечает Гэлбрейт, была всеобщей. Она была условием жизни целого общества или по крайней мере той огромной массы людей, которые не обладали особыми навыками или удачей рождения. Когда экономика в целом продвигалась вперед, многие из этих людей достигали более высокого уровня жизни. В отличие от сегодняшних бедных, большинство бедных поколение назад были непосредственной (пусть и циничной) заботой политических лидеров. Старые иммигрантские трущобы имели голоса; они обеспечивали базу для рабочих организаций; сама их численность могла быть мощной силой в политических конфликтах. В то же время новые технологии требовали более высокой квалификации, лучшего образования и стимулировали upward movement [движение вверх] для миллионов.

Пожалуй, самый драматичный пример власти большинства бедных имел место в 1930‐е годы. Конгресс производственных профсоюзов (Congress of Industrial Organizations, CIO) буквально за несколько лет организовал миллионы людей. Рабочее движение, которое приходило в упадок и ограничивалось тонким слоем высококвалифицированных рабочих, внезапно охватило массы мужчин и женщин в базовых отраслях промышленности. В то же время это стало давлением на правительство, и Новый курс закрепил некоторые социальные завоевания в законах, таких как Закон Вагнера. Результатом стала не фундаментальная трансформация американской системы, но она изменила жизнь целой части населения.

В тридцатые годы одной из причин этих достижений было то, что бедствие было всеобщим. Тогда не было нужды писать книги о безработице и бедности. Это было решающим социальным опытом всего общества, и торговцы яблоками даже вторглись на Уолл-Стрит. Была политическая симпатия со стороны реформаторов из среднего класса; были порыв и дух, выросшие из глубокого кризиса.

Некоторые из тех, кто продвинулся в тридцатые годы, сделали это благодаря своим уникальным индивидуальным талантам. Но для огромной массы это был вопрос оказаться в нужной точке экономики в нужное время истории и использовать эту позицию для общей борьбы. Некоторые из тех, кто потерпел неудачу, сделали это потому, что у них не было воли воспользоваться новыми возможностями. Но по большей части бедные, которые остались позади, оказались в неверном месте экономики в неверный момент истории.

Это были люди на не поддающихся организации работах, на Юге, в группах меньшинств, в предприятиях-однодневках с низким капиталом и высокой долей труда. Когда некоторые из них всё же прорывались в экономический мейнстрим – когда, например, CIO открыл путь для некоторых чернокожих, чтобы найти хорошую промышленную работу – они оказывались столь же изобретательными, как и все остальные. Как группа, те другие американцы, которые остались позади, изначально состояли не в первую очередь из индивидуальных неудачников. Скорее, они были жертвами безличного процесса, который отбирал одних для прогресса и дискриминировал других.

Из тридцатых годов возникло государство всеобщего благосостояния. Его создание было стимулировано массовым обнищанием и страданиями, однако оно помогло бедным меньше всех. Такие законы, как компенсация по безработице, Закон Вагнера, различные фермерские программы – все они были предназначены для средней трети в городах, для организованных рабочих, для верхней трети в сельской местности, для крупных рыночных фермеров. Если человек работает на крайне низкооплачиваемой работе, он может даже не быть охвачен социальным обеспечением или другими программами помощи. Если он получает пособие по безработице, выплата уменьшается пропорционально его низкому заработку.

Одним из главных законов, который был призван охватить всех, богатых и бедных, было социальное обеспечение. Но даже здесь другие американцы страдали от дискриминации. За прошедшие годы выплаты социального обеспечения не обеспечивали даже прожиточного минимума. Средняя треть смогла дополнить федеральную пенсию за счет частных планов, заключенных профсоюзами, через вступление в схемы медицинского страхования, такие как «Голубой крест», и так далее. Бедные не смогли этого сделать. Они ведут горькую жизнь, а затем расплачиваются за этот факт в старости.

Действительно, парадокс, заключающийся в том, что государство всеобщего благосостояния приносит пользу тем, кто меньше всего нуждается в помощи, – это лишь один пример устойчивой иронии в другой Америке. Даже когда деньги в конце концов просачиваются вниз, даже когда, например, в бедном районе строят школу, бедные всё равно обездолены. Вся их среда, их жизнь, их ценности не готовят их к тому, чтобы воспользоваться новой возможностью. Родители тревожатся, чтобы дети пошли работать; ученики сидят взаперти, ожидая момента, когда их образование удовлетворит требованиям закона.

Сегодняшние бедные, короче говоря, упустили политические и социальные завоевания тридцатых годов. Они, как справедливо указывает Гэлбрейт, первая бедность меньшинства в истории, первые бедные, которых не видно, первые бедные, которых политики могли оставить в покое.

Первый шаг к новой бедности был сделан, когда миллионы людей оказались невосприимчивы к прогрессу. Когда это случилось, неудача была не индивидуальной и личной, а социальным продуктом. Но как только историческая случайность происходит, она начинает становиться личной судьбой.

Новые бедные из другой Америки видели, как остальное общество движется вперед. Они продолжали жить в депрессивных районах, и часто они сами становились подавленными людьми. Например, в некоторых городках Западной Вирджинии целое сообщество становится убогим и сломленным. Молодые и искатели приключений уезжают в город, оставляя тех, кто не может уехать, и тех, кому не хватает воли это сделать. Вся территория пронизывается неудачей, и это еще одна причина, по которой крупные корпорации стороятся её.

Действительно, одна из самых важных особенностей новой бедности заключается в том, что её нельзя определить простыми статистическими терминами. На протяжении всей этой книги используется ключевое понятие: устремленность (aspiration). Если группа обладает внутренней жизненной силой, волей – если у неё есть устремленность – она может жить в ветхом жилье, она может питаться неадекватно, она может страдать от бедности, но она не является обездоленной (impoverished). Так было в тех этнических трущобах иммигрантов, которые сыграли такую драматическую роль в развертывании американской мечты. Люди оказывались в трущобах, но они не были обитателями трущоб.

Но новая бедность устроена так, чтобы разрушать устремленность; это система, предназначенная быть непроницаемой для надежды. Другая Америка не содержит искателей приключений, жаждущих новой жизни и земли. Её населяют неудачники, изгнанные с земли и ошеломленные городом, старики, внезапно столкнувшиеся с муками одиночества и бедности, и меньшинства, стоящие перед стеной предрассудков.

В прошлом, когда бедность была всеобщей среди неквалифицированной и полуквалифицированной рабочей силы, бедные были перемешаны. Яркие и тупые, те, кто собирался вырваться в большое общество, и те, кому предстояло остаться, – все они жили на одной улице. Когда средняя треть поднялась, это сообщество было разрушено. И вся невидимая земля других американцев стала гетто, современной фермой для бедных [poor farm], предназначенной для отверженных общества и экономики.

Тот факт, что средний класс больше не понимает существования бедности, является ударом по реформам и политическим надеждам бедных. Но, возможно, еще важнее то, что бедные теряют связи с большим миром. Если статистика и социология могут измерить такое тонкое чувство, как одиночество (и некоторые попытки сделать это будут приведены позже), то другую Америку все больше населяют те, кто никому и ничему не принадлежит. Они больше не участвуют в этнической культуре старой страны; они все менее религиозны; они не состоят в профсоюзах и клубах. Их не видят, и из-за этого они сами не видят. Их горизонт становится все более ограниченным; они видят друг друга, а это означает, что они видят мало причин для надежды.