С любовью, Шерил

Скорее всего, это отняло бы у нее слишком много времени, но к счастью, едва она вышла за калитку, как за старыми ивами показалась чья-то коляска. Недолго думая, Алисия кинулась наперерез лошади. Джейсон Марек поздно увидел ее, стоящую на дороге. Он резко натянул поводья и громко закричал. Кобыла его встал на дыбы, коляска подпрыгнула и его самого подкинуло так, что он едва не выпал. Шляпа с него слетела и покатилась по сырой грязной дороге, точно черное колесо. Лошадь остановилась в полуметре от насмерть перепуганной девушки.

— Какого черта ты тут стоишь?! — сердито закричал он. — Думаешь, я хочу угодить из-за тебя в тюрьму, глупая ты курица? Неужели нельзя идти хотя бы по краю?!

— Простите! Простите меня! Я не знаю, что делать! Нам очень нужна помощь! Мисс Шерил так тяжело больна! — Алисия уронила свою палку и, точно слепая, протягивая перед собой руки, ухватилась за металлическую подножку коляски.

Джейсон швырнул поводья на сидение и спрыгнул на дорогу.

— Идем, — быстро сказал он. — Перестань рыдать. Я был так занят сегодня. Мне нужно было приехать к вам раньше, ведь у меня весь день сердце было не на месте. Я чувствовал беду. Нет, так не пойдет! Ты идешь слишком медленно.

Джейсон указал Алисии на коляску.

— Давай я тебя подсажу.

Она замотала головой.

— Бесполезно. Мы не поможем. Мисс Шерил не просыпается. Ей нужен доктор. Вы можете привезти его?

— Ей настолько плохо?

— Она не встает с самого утра. Она вся горит. Она горячая, как угли в печке. Мне очень страшно.

Джейсон, кусая губы, посмотрел в сторону тонущего в сумерках дома Коутс. Страх маленькой Алисии холодом продрал по его коже.

— Возвращайся домой, — сказал он. — Ступай быстро, как только сможешь. Сними с нее одеяло. И намочи ей лоб холодной мокрой тряпкой. Я поеду за доктором. Алисия, не оставляй ее одну. Мы сами войдем в дом, только ты не запирай входную дверь. Я приеду очень скоро.

***

Пару дней спустя в старых стенах дома было непривычно тепло. В воздухе висел сильный запах микстур. На улице, прямо на уснувшей цветочной клумбе высилась пирамида из свежих, крепких торфяных брикетов, которые пока некому было прибрать в сарай. Кроме того, Джейсон привез в поместье Коутс двух своих служанок, которые весь день, с утра до вечера, конопатили окна и щели в полу. Два раза в день он сам привозил и увозил в закрытой зимней коляске пожилого медлительного деревенского доктора. Тот с трудом поднимался в комнату хозяйки по темной и узкой лестнице, проложенной вдоль необработанной каменной стены. Он хватался за перила и сам при этом скрипел и кряхтел громче старых ступеней под его ногами. И Джейсон и Алисия готовы были молиться на этого молчаливого старика и на его кожаный, пропахший лекарствами чемоданчик.

Все это было уже в прошлом и, казалось, что больше не повторится. В течение многих лет Джейсон Марек с грустью наблюдал за тем, как тает живущая по соседству семья. Род Коутс угасал. Все началось с того, что в их семье перестали рождаться дети. Катарина, жена Джеймса, родила одну — единственную дочь и на этом остановилась. А в семье Мареков дети рождались каждые несколько лет, один за другим, даже когда его матери уже перевалило за сорок. Он сам, будучи еще маленьким, помнил младенческий крик, доносившийся из спальни родителей. Но младенцы его особо не интересовали, он не запоминал их. Пару раз случалось такое, что они замолкали насовсем. Джейсон помнил странное, каменное выражение лице своей матери.

Его мать была старше Катарины. Но она, после него, единственного мальчика, рожала еще несколько раз. Из тех, последних ее детей, выжило двое. Итого, у Джейсона было пять сестер. Три старших и две младших. А у Коутсов, молодых, красивых и таких работящих соседей подрастала одна лишь Шерил.

Но зато она одна стоила всех его сестер. С ней было интересно, весело, радостно. Эта смышленая, обаятельная девочка увлекала его своим решительным характером и остроумием. Он без конца болтал о ней за столом и во время уроков, раздражая своих сестер и родителей. Долгие годы ничего не менялось. Они росли вместе, дружили и одновременно начали ходить в деревенскую школу. Она не нуждалась в защите, но он всегда был готов защищать ее. Он с детства считал ее своей.

Сейчас Джейсон Марек старался не думать о плохом. Но временами на него накатывал страх. Глупый, суеверный. И тогда он начинал действовать. Порою хаотично, бездумно. Но только это помогало ему прийти в себя, успокоиться и, самое главное, чувствовать себя нужным. В эти тревожные дни, он, забросив свои дела, часами просиживал у ее постели. Смотрел на то, как она спит, укрытая по плечи тонким шерстяным покрывалом.

Джейсону не было скучно. Он был большой трудяга, но и большой мечтатель. И поэтому, сидя в старом удобном кресле и глядя на спящую в своей постели женщину, он мог долго предаваться фантазиям, которые были для него жизненно необходимы. В реальности он пока еще не мог получить ее. Каждый раз она ловко ускользала от него, мягко давала отпор, отказывала ему с виноватым и лукавым видом. И ее пышная высокая грудь, очертания которой отчётливо выступали под тонкой тканью, тонкие белые пальцы, длинные стройные ноги, густые темные волосы и маленькие темные губы, принадлежали ему лишь в мечтах.

Он попеременно чувствовал себя то прекрасно, то ужасно. Шерил была больна. И он ощущал угрызения совести за свои мысли. Корил себя, видел недоумевающий взгляд Алисии, которая, громыхая, поднималась с очередным компрессом в эмалированном белом тазу. Джейсон не был Шерил ни женихом, ни мужем. Алисия тонким голоском вежливо просила его выйти из комнаты для того, чтобы она могла протереть уксусной водой лицо, ноги и руки больной, помочь ей сменить промокшую от пота сорочку.

Выходя из забытья, Шерил открывала глаза и смотрела в потолок с усталым, равнодушным выражением. А Джейсон стерег ее сон и пробуждение. Он протягивал к ней руки, поправлял покрывало и говоря что-то ободряющее, помогал принять полу сидячее положение, чтобы она могла напиться чаю или бульона. Затем он смотрел, как она снова засыпает.

На некоторое время он практически поселился в ее доме, разве что не ночевал. Они с Алисией по очереди дежурили у постели. Они сменяли друг друга молча, по случайно установленному порядку и таким образом, Шерил ни на минуту не оставалась одна. Огонь в камине ее комнаты не гас. Пока Джейсон находился рядом с хозяйкой дома, Алисия немного отдыхала. Затем она вставала, накрывала на стол и вскарабкивалась наверх. Джейсон спускался в кухню пил чай, а после накидывал на себя пальто и выходил на улицу, где запрягал свою продрогшую за ночь лошадь, чтобы ехать в деревню за доктором.

После визита доктора он ехал к себе домой. Проведывал мать и выслушивал ее жалобы на прислугу. Переодевался, обедал, и даже успевал сделать кое-какие незначительные дела. А после полудня он возвращался. Его очень сильно тянуло в этот старый холодный темный дом. Он твердо верил в то, что все будет хорошо. Ему хотелось быть рядом с ней, сидеть в большом старом кресле у ее постели под потрескивание углей и завывание ветра за окном.

Ее темная маленькая комната, пропитанная чудесными, нежными запахами, украшенная женскими безделушками, со сваленными на старой софе чистыми, пахнущими морозом, сорочками и нижним кружевным бельем, будоражила его. Через приоткрытую дверцу старого желтого шкафа он видел ее тонкие чулки, свисающие с полки, стопку сорочек, какие-то расшитые рубашки, разукрашенные старые шляпные коробки, стоящие в самом низу. На маленьком туалетом столике перед старым, чуть облупившимся зеркалом, стояло с десяток баночек и пузырьков, лежали гребни, перчатки, шпильки, какие-то цветные перья, открытки, монетки, нитки дешевого речного жемчуга, брошки, маленькие бумажные цветы. Там же были расставлены в ряд крохотные жестяные баночки из-под пилюль, заполненные блестящим бисером, кучкой были насыпаны тонкие перламутровые пуговицы.

Ни у одной из его сестер никогда не было в комнате такого беспорядка. Он не видел их белья, потому что оно сушилось в глубине сада, отдельно от остальной одежды. А здесь все это было на виду. Все настолько естественное, настолько красивое, нежное. Это был женский мир, в который он окунался поневоле и с великим блаженством. И при этом он мог позволить себе лишь растерянно смотреть по сторонам.

Он ничего не трогал. Лишь только однажды, когда Шерил наконец-то заснула крепко и задышала ровно, без свиста в груди, всего один раз, когда его тревога немного отступила, он позволил себе взять в руки ее платье, разложенное на стоящем у стены стуле. Это было ее обычное, повседневное платье серого цвета, сшитое из крепкой теплой ткани и украшенное по горловине темно-коричневым мелким кружевом. Талия была такой узкой, что ему не верилось в то, что живой человек может пометиться в этот объём. Платье хранило ее запах, складки на лифе и рукавах. От долгой каждодневной носки оно приняло форму ее тела. Некоторое время Джейсон держал его в руках, осторожно, почти как ребенка, а затем, опустил голову и с глубоким вздохом прислонился к нему своим лицом.

***

Дни сменялись. Ветренная, беспокойная зима вступила в свою пору. Прошло уже достаточно времени и когда, наконец, стало ясно, что кризис прошел и болезнь отступает, Джейсон поехал проверить состояние дел на ферме Коутс.

Шерил посещала свою ферму ежедневно и, по мере сил, выполняла работу наравне с работницами. Она умела варить сыры и знала многие рецепты наизусть. Марек видел, что она добрая и не очень строгая хозяйка. Служащие ее не боялись. Грозой «молочного домика» была Элисон, а вовсе не Шерил или Уокер. Но все же, Элисон, как и все, работала по найму.

Управляя своей легкой коляской, Джейсон мысленно настраивался на крик и ругань. Хозяйка не появлялась на ферме уже более трех недель. Бог знает, что могло там случиться за это время. Больше всего он переживал за тельных молодых коров. В этот трудный для всех мелких фермеров период, потеря нескольких коров грозила разорением.

Подъезжая к ферме, Джейсон уже издалека заметил, что коровы гуляют в уличном загоне. Он тут же пересчитал их. Не хватало одной. Но, возможно, она оставалась по какой-то причине в хлеву. Коляску он отцепил сам и повел свою лошадь до самого дома, а там уже передал ее старому Эмилю, приказав тому накормить и почистить ее, так как в последние дни совсем замучил бедное животное.

Во дворе было тихо. Он заглянул в хлев и действительно увидел там раздутую в боках тельную корову. Она стояла в самом углу, крутила головой и дергала ушами. Два работника чистили каменный пол хлева грубыми метлами, поливая его водой из старых ведер. Джейсон перекинулся с ними парой слов и направился к дому. Дверь ему открыла одна из девушек.

Джейсон поздоровался с ней.

— Мери, Уокер здесь?

— Нет, мистер Марек. Его сегодня еще не было на ферме, — ответила та.

— Жаль. Я надеялся его застать, хотел расспросить о том, как идут дела.

— Проходите пожалуйста. Скажите, как себя чувствует мисс Шерил? Мы ничего не знаем и все тут ужасно переживаем за нее.

Мери нервно мяла в руках кухонное полотенце.

— Ей лучше, — коротко ответил Джейсон.

— Слава Богу! — маленькая Мери улыбнулась всем своим пухлым веснушчатым лицом, подпрыгнула на месте. Тут же радостная новость разнеслась по всей кухне. Работавшие в доме девушки повеселели и теперь громко переговаривались.

Джейсон бегло осмотрелся. Кухня и пол были чистыми. В печи тлели, потрескивая, поленья. Все было так же, как обычно.

— Элис! — громко позвал он старшую молочницу.

— Иду, мистер Джейсон! Уже иду!

Спустя минуту старшая молочница показалась на ведущей из подвала лестнице. Тяжелая и неповоротливая, она с трудом волокла в руках большую головку сыра.

Джейсон тут же пришел на помощь. Отнес сыр на кухню и положил на разделочный столик.

— Мистер Марек, я так рада вас видеть! — все еще задыхаясь от крутого подъёма проговорила Элисон. -Я счастлива слышать, что мисс Шерил стало лучше! Передайте ей, что все в порядке. Пусть не беспокоится. И не спешит приезжать. Мы отлично справляемся. Мы все очень ждем ее, но пусть она только окончательно выздоровеет.

— Думаю, теперь все будет хорошо. Доктор Сомерсвилл сказал, что у нее было воспаление в груди, — сказал Джейсон усаживаясь на свое привычное место за столом.

— Ох, как жаль! Это тяжелая и плохая болезнь!

— Да. Шерил очень тяжело болела. Ей было очень плохо. Она бредила, не просыпалась целыми днями. А когда просыпалась, то как будто не узнавала ни меня, ни Алисию, ни свою комнату.

— И вы привозили к ней доктора?

— Конечно. Много раз. Думаю, ее спасли его новые лекарства. Он давал ей капли два раза в день. Когда мы с Сомерсвиллом приехали в первый раз, то в ее комнате стоял такой холод, что стыли руки! А она лежала там, в этом холоде, горячая, как печка.

— Какой ужас! Вы же ее просто спасли, мистер Марек!

Джейсон вздохнул.

— Мне было иногда очень страшно. Я верил в лучшее, но все же… Вся ее семья…

— Ой, не говорите больше ничего, — Элисон замахала на него руками и Джейсон согласно замолчал.

— Средняя дочка Уокеров тоже простудилась, — сказала старшая молочница.

Она уже закончила свою утреннюю работу и теперь неторопливо вытирала руки о фартук.

— Говорят, она полезла в ручей и промочила ноги. Болеет уже пятый день. Управляющий пока дома, с женой и детьми. Это же зима… не одна хворь, так другая. Бедные люди… Хотите сливок, мистер Марек?

— Подожди…, но если Уокер дома, то кто же возит продукты в лавку? Ведь излишки должны быть проданы, лавка не должна пустовать! Кто же сейчас этим занимается, Элисон?

Старшая молочница молча поправила на животе передник. А затем подняла свои круглые голубые глаза вверх, указывая взглядом на второй этаж дома.

— Мистер Каландива возит корзины в деревню. С ним вместе ездит Джина. Она у нас бойкая девушка.

Джейсон непонимающе вздернул светлые брови.

— О чем это ты, Элисон? Какой еще мистер Каландива? Кто это, вообще, такой?

— Как же? Наш корнуанец, — Элисон улыбнулась и прошла через кухню к нависающей над рабочим столом многоярусной полке, на которой хранились низкие и широкие баночки, заполненные свежими сливками и топленым маслом.

Джейсон посмотрел в сторону крутой и узкой деревянной лестницы, ведущей на второй этаж дома. Ее нижние ступени, выступающие из-за кухонной стены и видимые в дверном проеме, были освещены ярким и холодным полуденным зимним светом, падавшим с верхнего окна.

— Корнуанец… рогатый человек. Я правильно тебя понимаю? И он свободно перемещается на коляске от фермы до поселка? И, кроме того, выполняет у вас работу управляющего?

— Получается, что так…

— И… — Джейсон не сразу подобрал нужные слова. — Кто же позволил ему этим заниматься? Совсем недавно его чуть было не распяли на площади, а теперь он распоряжается на чужой ферме?! Что у вас тут происходит?

— Хозяйка у нас одна. Это мисс Шерил, — негромко проговорила Элисон, ставя на стол чашку со сливками. — Работа не стоит на месте. Что же плохого?

— Я не понимаю, — Джейсон потер правой рукой свой лоб. — Он же преступник? Разве нет? Разве не говорили, что он напал на своего бывшего хозяина, а затем ударился в бега?

Элисон пожала круглым покатым плечом.

— Я такого не слышала.

— Весьма любопытно. А сейчас он что, наверху?

— Да, мистер Марек, он в кабинете.

— В кабинете? Он что, еще и ведет учет?! Это просто невозможно! Ну что ж… Я, пожалуй, поднимусь наверх и поговорю с ним.

Джейсон поднялся, отодвинул стул, который громко скрипнул по каменному полу деревянной ножкой. Каблуки его гулко и часто застучали по новеньким деревянным ступеням. Элисон проводила его пристальным взглядом, а затем вернула банку со сливками обратно на полку.

Кабинетом служила небольшая светлая комнатка на втором этаже дома, выходящая окнами на дорогу и выгон. Марек много раз бывал там, когда общался с покойным отцом Шерил, а после, с Уокером. Как правило, они обсуждали в этом кабинете хозяйственные и финансовые темы, не предназначенные для посторонних ушей. Обстановка в нем сохранялась все та же, еще с тех времен, когда первый хозяин фермы был молод.

По центру комнаты, между двух небольших окон, стоял тяжелый и массивный письменный стол со множеством ящиков, заполненных книгами, письмами, бумагами, баночками чернил, перьями, почтовыми ножами и прочим конторским добром. Вдоль стены, по правую сторону от входной двери стояли два старых стула с мягкими сидениями. Между ними были установлены старинные напольные часы, доставшиеся Джеймсу от его деда. У противоположной стены стоял коричневый шкаф для бумаг, а за ним пряталась узкая коричневая обитая бордовым бархатом кушетка. Днем в этом углу можно было ненадолго прилечь.

Джейсон без лишних церемоний распахнул дверь кабинета и вошел. За массивным столом-конторкой сидел мужчина. Белый зимний свет из окна резко очерчивал контуры его головы и плеч, а также форму темных рогов, выступающих из копны густых и блестящих черных волос. Рога — это было первое, что увидел Джейсон. Он совсем забыл об этой особенности «нечистых» и от неожиданности замер. Он растерялся, чувствуя, как его охватывает суеверный, липкий страх. Ему стало физически плохо от того, что с таким трудом укладывалось в его сознании.

Чужестранец поднял от бумаг голову и Джейсон натолкнулся на темный, тяжелый, задумчивый взгляд.

— Добрый день, мистер Марек, — вежливо сказал корнуанец.

Словно находясь под гипнозом, Джейсон наблюдал, как этот кошмарный, высокий и тонкий человек встал, вышел из-за стола, приблизился и протянул ему свою руку.

— Аллен Каландива, — представился он.

Джейсону ничего не оставалось, кроме как пожать его вполне человеческую, теплую и сильную ладонь. Каландива отпустил его руку первым и сделал шаг назад. В таком положении Джейсону не нужно было поднимать вверх подбородок, чтобы смотреть чужестранцу в лицо. А ведь он всегда гордился своим немалым ростом.

После знакомства и рукопожатия Джейсон Марек уже не мог сказать чужестранцу то, что он собирался ему сказать, когда в порыве негодования поднимался по лестнице. Некоторое время они стояли и молча смотрели друг на друга. Затем корнуанец произнес:

— Присаживайтесь, мистер Марек. Буквально минуту. Сейчас я закончу, а после мы поговорим.

Сказав это, он обошел Джейсона и прикрыл оставшуюся распахнутой дверь.

Часы громко тикали. Было слышно, как скрипит внутри них старый механизм, как щелкают шестерёнки и вздрагивая, распрямляется стальная пружина — их вечное сердце. Мареку было нехорошо. Ему казалось, что он видит дурной сон. Этот Каландива вел себя как джентльмен и выглядел как джентльмен. Точно он никогда и не был дикарем, точно он и не жил на каком-то там маленьком змеином острове, очень далеко отсюда, за океаном. Его внешний вид и его поведение, а также его прошлое — все вместе это выглядело каким-то жутким парадоксом. Джейсону многое, да почти все, было в нем непонятно.

Чужестранец был одет в белую тонкую сорочку, на его шее был повязан черный шелковый галстук, а шерстяной, вышитый темно-синими узорами жилет плотно облегал его грудь. Его сюртук, сшитый по последней столичной моде, висел на спинке стула. Этот человек прекрасно говорил на их языке и был очень привлекателен. В темном, тяжелом взгляде, в его осанке читались достоинство и гордость. Теперь Джейсон понял, почему Элисон так загадочно и кокетливо вела себя, когда говорила о нем.

«Женщины…», — раздраженно думал он, искоса глядя на сидящего за конторкой. «Падкие на блестящее, красивое, необычное. С таким лицом этот бродяга обречен на успех. Вот ведь, роковая страсть в живом виде. Да откуда только он такой взялся»?

С падающей на глаза блестящей черной прядью (конечно, кто бы здесь отважился взять и подстричь эту голову), с тонкими черными бровями и гладким, белым подбородком. Да еще и с грациозной, изящной стройностью, которой самому Джейсону никогда было уже не видать. Чужестранец выглядел очень хорошо. Утонченно, но, вместе с тем, уверенно и мужественно. И эта смесь была взрывоопасной. Джейсон внезапно понял, кого ему напоминает этот рогатый черт. Красивых мужчин страстно обнимающих женщин, с тех особенных, очень дорогих и неприличных открыток, которые он, будучи юношей, тщательно прятал под матрацем в своей убогой студенческой комнате. В шестнадцать лет такая коллекция была почти у каждого мальчишки из его школы.

Джейсон слушал легкий скрип пера и продолжал наблюдать. Мысли сменяли одна другую. Он злился на себя за то, что поддался чужому влиянию. А теперь он просто сидит и ждет… его. Корнуанец принял посетителя, но не отложил своих дел. Это было возмутительно. Почему это произошло? Поразмыслив, Джейсон решил, что дело все-таки в его собственном хорошем воспитании.

Марек был близким и давним другом Шерил Коутс. Но он не мог командовать на ее ферме, не имел права увольнять и наказывать ее работников. Он знал, что ей очень сильно не понравится любое его вмешательство. Она привыкла справляться сама и гордилась этим. Она считала себя сильной. Оставалось только догадываться, как этот рогатый за такой короткий срок сумел очаровать всех служащих и занять место управляющего. Оставалось только гадать, что сама хозяйка скажет по этому поводу. И Джейсон с раздражением думал о том, что, скорее всего, «нечистому» не достанется ни единого резкого слова.

Каландива закончил писать, аккуратно отложил перо в сторону, на специальную дощечку. Затем промокнул чернила, после чего осторожно закрыл книгу. Джейсон молча следил за ним. Руки чужестранца были тонкими, ухоженными и белыми, а манжеты были ему слегка велики в запястьях.

— Мистер Марек, как себя чувствует мисс Коутс?

— Пару дней назад ее состояние улучшилось, — ответил Джейсон.

— Это очень хорошие новости. Передайте ей, что я заранее прошу меня простить. Мне невольно пришлось занять место управляющего. Но поскольку сложилась такая ситуация, мне не оставалось ничего другого, кроме как взять на себя эту работу. Иначе бы на ферме начался беспорядок. Мистер Уокер в курсе, об этом можете не беспокоиться. Но его дочь тяжело больна, он должен находиться дома. Мистер Марек, вы можете передать мисс Коутс, что дела идут стабильно хорошо. В текущем месяце прибыль будет на одиннадцать процентов больше, чем за прошлый. Лучше всего сейчас, конечно же, продаются сыры. Люди охотно раскупают их к празднику.

Джейсон с хорошо читаемым раздражением на лице, смотрел на говорящего. Его верхняя губа немного дергалась, как будто он с трудом сдерживал рвущиеся слова.

— Если вы хотите о чем-то спросить меня, то я готов ответить на ваши вопросы, — добавил чужестранец, глядя на Джейсона своими темными, спокойными глазами.

— Значит, тебя зовут Аллен Каландива. — Марек подался вперед, поставив локоть на колено и опершись подбородком о свою руку. На «нечистого» он смотрел исподлобья, пристально, немигающим взглядом.

— Это твое настоящее имя? Я где-то слышал похожее слово.

— Это мое настоящее имя. А на вашем языке похожим словом называется один цветок.

— Значит, цветок? Очень интересно. Так почему ты покинул свое прежнее место, Аллен Каландива? Не очень похоже, чтобы прежде ты где-то рабски трудился.

Чужестранец коротко улыбнулся. Но зубы его были сжаты, а глаза холодны. От вида этого оскала Джейсону снова стало нехорошо на душе. На секунду ему показалось, что перед ним вовсе не человек, а какая-то дикая, опасная сущность. Непонятная, непредсказуемая и темная, как чужой рассерженный бог.

— Простите, мистер Марек. Я не совсем точно выразился. Я имел в виду вопросы, касающиеся фермы мисс Коутс, — раздражающе вежливо уточнил корнуанец.

Джейсон вздернул левую бровь.

— Что касаемо фермы, то я и так вижу, что ты поддерживаешь порядок. Работники слушаются тебя?

— Все хорошо выполняют свои обязанности.

— А как ведут себя коровы? Они здоровы и сыты?

— Все животные здоровы. Четыре дня назад родился первый теленок. Мы временно поместили его в пристройку к дому. Там теплее и нет сквозняка.

— В пристройку?

— Да. Это маленькое помещение, где хранились косы и прочий инструмент. Я отдал распоряжение очистить, утеплить эту комнату и сколотить новые, чистые ясли.