БеспринцЫпные чтения №5. Рецепт апельсинов под снегом
- -
- 100%
- +
Я, кстати, пассажиров тоже не всегда долюбливаю. Недавно вот очень хотел выплюнуть на ходу одного, прямо через заднюю вечнозакрытую дверь. Ну или не выплюнуть, а как там правильно, когда через зад. Главное, чтоб он побыстрей вылетел и пиво свое вонючее не забыл.
Но чаще всего пассажиры меня не раздражают. Даже по молодости, когда набивался их целый салон, распирая мне брюхо и смешно щекоча изнутри. Я тогда с трудом задвигал створки двери, пожамкивая какую-нибудь застрявшую между ними деваху и, поеживаясь от удовольствия, вприпрыжку шуршал шинами по дорожным ямкам.
Теперь не до жамканья. Если и защемишь ненароком зазевавшуюся на входе бабусю, то она так своей рабоче-крестьянской рукой отожмет дверь обратно, что аж в сочленении хрустнет. Да и смеяться я теперь боюсь, ржавчина сыплется.
Пять моих рабочих дней из недели я провожу в дороге. Потом Палыч и Зинуля уходят на выходные, а меня тормошат в гараже, который работает без отдыха, не покладая гаечных ключей, стаканов и костяшек домино.
* * *Но сегодня вдруг в конце смены перед привычной мойкой Палыч тормознул меня у дверей конторы, на взмах руки выходящего из нее сына-директора. Пал Иваныча – директора – я, конечно же, знал в лицо еще с тех лет, когда он пацаненком наворачивал мой руль, подпрыгивая на упругом сиденье и вовсю сигналя мелькающим в свете фар гаражным мухам и комарам. Хотя каких «тех»? Я его помню еще кулечком с голубой ленточкой, который Валентина (жена Палыча) бережно везла из роддома! Хорошая была женщина, добрая и красивая. Даже спустя много лет, когда я ее вез, уложенную посреди салона в деревянный ящик, окруженную сидящими в моих креслах хмурыми мужиками из нашего ПАТП, – красивая!
Павел Иваныч – директор – лицом на нее похож. Хороший он у нас парень, с душой.
«Бать, поговорить надо!» – вызвал Павел Иванович отца из моей кабины. Я напрягся. Но пощечины не последовало, водительская дверь осталась чуть приоткрытой. «Глянь, какие красавцы приехали! – с гордостью взмахнул рукой директор в сторону большой площадки для стоянки автобусов. – Обновляем автопарк! Выбирай, любой новый автобус за тобой закреплю!» Палыч посмурнел: «Нет, Паша, я уж вместе со своим ржавеньким „Палычем“ доскриплю потихоньку, да и на пенсию».
«Ну что ты, отец, как маленький! Грамотный человек, понимаешь же – требования к безопасности на дорогах серьезные, автобусы должны соответствовать! Да и пассажирам приятно с комфортом ездить», – настаивал директор. Палыч только отмахнулся – «на выходные я!», – забрался в кабину, шмякнул меня по щеке дверью и погнал в гараж.
* * *Через два дня я проснулся от звука выезжающих из гаража молодых пофыркивающих маршруток, междугородних и рейсовых автобусов. Гараж опустел, а моего Палыча все не было. Не было и Зинули. Ни слесари, ни механик внимания на меня не обращали, да и сам я чувствовал, что внутренности в порядке. Простоял я так два дня.
На третий в гараж среди бела дня пришел хмурый директор. Забрался в кабину, повернул ключ и, не включая фары, медленно выехал из гаража.
Посреди автопаркового двора толпился народ: водители, кондукторы, незнакомые мне тетки и мужики. А рядом с ними зловеще поблескивал боками черный, с золотыми виньетками катафалк. Двигатель мой застучал, как ошалелый, и… заглох. Никогда такого чуда не случалось. Что-что, а техническое состояние и исправность моих внутренних органов Палыч держал на строгом контроле!
Негорящие мои фары уткнулись в ящик. Деревянный, длинный, почти такой, в котором везли когда-то Валентину, только теперь в нем лежал… Палыч!
Директор спрыгнул из моей кабины на землю. «Паша, ты зачем это сюда привез?» – тихо, но так, что я расслышал, прошипела ему на ухо жена Ольга. Ольгу я тоже знал. Пашка ее когда-то после армии на мне по городу катал и на заднем сиденье в темном салоне тискал. Потом я весь в шариках и облитый шампанским возил их свадебных гостей, хотя уже и немолод был. Но ничего, веселья не испортил!
«Оля, ну ты же знаешь, батя…» – директор Павел Иванович обошел меня, открыл вечнозакрытую заднюю дверь. «Заносите, мужики!» – скомандовал и отошел. Шестеро водил занесли в мой салон ящик, поставили его между сиденьями, и автотранспортный народ набился внутрь меня. За руль снова сел сам директор. А Ольга уехала на своей ауди, прихватив еще кого-то.
* * *Допыхтев до верха большого холма с рядами красивых гранитных памятников, я остановился, похвалив себя в душе за то, что даже не газанул по дороге, не опозорил директора перед женой, ауди которой карабкалась по грунтовой дороге следом. Задняя моя дверь снова открылась, ящик вынесли, народ двинулся к крестам.
То ли задумался я, то ли слабость какая одолела, но колеса сами покатились вниз. Незакрытая задняя дверь хлопала меня, подгоняя, но, получается, не вперед по дороге, а назад. Вот уже колеса потеряли ее, дорогу, и тянули меня по траве. Прямо туда, где у забора пункта приема металла корежились бурые скелеты машин, автобусов и прочего железного хлама…
Анна Бабина
Восемьсот пятьдесят
– Девушка, тут меньше килограмма. Восемьсот пятьдесят нормально?
Вздрогнула. Ненормально, конечно. Восемьсот пятьдесят – ненормально.
– Завтра свежий привезут, приходите к девяти.
Молча приложила карту к считывателю.
Творог никогда не любила. Ни в детстве, ни когда нужно было есть как следует. В нее, как назло, ничего не лезло, и всюду преследовал запах сырой земли.
Праздновали ее день рождения, и кто-то неловко пошутил:
– Вот и ты, Аська, в «клубе двадцать семь».
Вова напустился на шутника:
– Чушь не мели. Ты знаешь вообще, что за «клуб двадцать семь»? Зачем человеку такое говорить, тем более в ее положении?
Ася пьяных извинений слушать не захотела – все это нисколько не задело. Вспомнилось потом, когда в полвторого ночи Вова с заспанным соседом тащили ее на носилках. Впереди бежал врач с головой рыжей и круглой, как мандарин.
Сосед спросил мужа шепотом, но она все равно услышала:
– Сколько недель?
– Двадцать шесть.
Разглядывая потолок скорой, она все еще не хотела понимать. Может быть, ложная тревога. Всякое случается.
«Я трижды на скорой каталась, – говорила подруга. – И вот результат!»
«Результат» скакал тут же – подвижный, красивый малыш.
О том, что все плохо, поняла по усталым глазам над маской.
– Спасаем мать, – сказали у самого уха.
Опять не поверила, что это о ней. Быть не может. Внутри шевелилась и перекатывалась та, другая – живая.
Попыталась заплакать, вдохнула что-то мятное и провалилась в пустоту.
Очнулась в интенсивной терапии. От стен исходили волны холода, подмораживая истерзанное тело, но боль не уходила. Иногда ей даже хотелось, чтобы болело сильнее – так легче не думать.
Соседки щебетали: мой то, мой се.
Асе никто ничего не говорил, а она не спрашивала.
Потом врач растолковывала: мы сами не были уверены, не хотели вас обнадеживать, восемьсот пятьдесят – не пятьсот, конечно, но тоже очень мало, ваше состояние не позволяло… Ася механически кивала и думала: будь я посильнее, набросилась бы. Разве можно – так? Почему ей даже волоска не дали, чтобы уцепиться?
Глаза были сухие, полные невидимого песка.
Когда разрешили вставать, увидела, как в пластиковом космическом кораблике крошечная инопланетянка с прозрачными ушками и пушком на тельце летит через вселенную.
«Птенчик», – подумала Ася. Однажды на прогулке с папой в лесу она видела гнездо с голыми розовыми дроздятами: «Не тронь. Пойдем отсюда, мы можем их погубить».
«Я чуть не погубила собственную дочь. Это я виновата, я. Почему я не уволилась? Почему не ела чертов творог? А если я не успею взять ее на руки?»
И снова не смогла разреветься – осела на пол, хватая ртом воздух.
«Вы не виноваты, так случается».
Когда через три месяца инопланетянку положили на весы и они показали два сто пятьдесят, Ася наконец заплакала.
Врач сдержанно улыбалась:
– Путь предстоит долгий. Мы не волшебники.
Вова спросил:
– Она будет… отставать?
– Мы ничего не можем сказать.
Девочка плакала тихо-тихо, словно ей нарочно убавили звук.
– Они все так плачут – слабенькие легкие, – сказал Вова. – Головка, как яичко. Марсианка. Давай назовем ее Аэлита?
– Все будет хорошо, – утешала мама. – Папка наш тоже недоношенным родился – и что? Кирпичи на спор о колено ломал.
Папа украдкой поглядывал на Асю – чужую, взрослую, истончившуюся за эти месяцы.
Ася делала вид, что рассматривает коллекцию декоративных тарелок. За годы она выучила ее наизусть: Мюнхен, Рим, Вена. Следующий ряд – Нижний Новгород, Псков, Казань.
«850!» – плюнула ей в лицо красными цифрами незнакомая тарелка.
Отпрянула.
– Что это?
– Ты о чем? А, про тарелку? Ленка из Копенгагена прислала. У них в этом году юбилей города…
Ася швырнула тарелку об пол.
«На что вы рассчитываете?»
«Вам повезло, могло бы быть гораздо хуже».
«Таких выхаживают, а потом мы инвалидов кормим».
«Естественный отбор никто не отменял».
Вова искал в интернете, обзванивал клиники, сидел на форумах.
– Смотри, – показывал. – Вот этот был меньше нашей Аэлитки на двести граммов – и ничего.
Ася кивала невпопад.
Через неделю сосед, тот самый, что тащил ее страшной ночью на двадцать седьмой неделе, спросил:
– Устали? Беспокойный у вас малыш. Плачет громко…
– Громко? – Голос подвел Асю.
– Да нет, что вы, нам не мешает, я так спросил.
– Громко, – повторила она. – Громко!
Ася выпрямилась и сделала несколько ленивых движений мочалкой. Ароматная пена, теплая вода. Когда-то она любила принимать душ, а сейчас ничего не чувствует. Словно чужое тело трет до малиновых пятен.
Вова в коридоре закричал:
– Ася, скорее!
Господи, что могло произойти? Зачем она отошла от дочери?
Ася выпрыгнула из ванной. Скорее, скорее! Поскальзываясь, голая и насмерть перепуганная, вывалилась в коридор.
Увидела: Вова на коленях, и между его рук – Аэлитка.
Стоит.
Сама.
– Представляешь, Вов, творога вот столько было.
Раздался топот, и в кухню влетела Аэлитка: волосы в разные стороны, подол платьица заправлен в колготки.
– Мам, пошли, слона покажу!
Ася на секунду задержала мешочек с творогом в ладонях.
Восемьсот пятьдесят.
Вот так ощущается – восемьсот пятьдесят.
Марина Яковлева
Супница
– Это можно выкинуть?
Муж протянул ко мне раскрытую ладонь. На ней лежал небольшой потертый кусок чего-то.
– Где ты это нашел?
– В коробке. Одной из тех, что стояли на шкафу. Там куча всякого барахла, и вот это выпало.
– Это ручка.
– Ручка?
– Ага. Ручка от супницы из сервиза «Мадонна».
– Зачем тебе осколок какой-то супницы?
Я аккуратно взяла осколок какой-то супницы, протерла его от пыли, покрутила в руке. Муж нетерпеливо вздохнул, все еще ожидая ответа. Не дождавшись, вернулся к коробкам, снятым со шкафа в детской, и продолжил доставать из них вещи, внимательно перебирая одну за другой и временами хмыкая.
Я присела на край стула, стоявшего рядом, и задумалась.
Я мало что помнила из раннего детства. 1992 год, мне четыре. Мы живем на Новой Земле, в военном городке за полярным кругом. Папу называют непонятными словами «товарищ прокурор», а мама контролирует самолеты на большом экране, я однажды была у нее на работе, очень интересно и ничего не понятно.
У меня смешная черная шуба, в которой сложно быстро бегать. По выходным, вываливаясь всей гурьбой во двор, мы запрягаем в санки местную стаю собак, которая охраняет наш район. Я больше всего люблю обниматься с Чапой – он самый большой и важный, вожак стаи. А Линда, черная как уголь подруга Чапы, живет у нас под дверью и не пускает папиного сослуживца к нам в квартиру, скаля на него свои белоснежные зубы.
Почему всплывает именно это воспоминание, я не знаю, к сервизу «Мадонна» оно по факту и отношения-то не имеет. Но у моего мозга удивительное свойство, ко всему он подходит как-то издалека, словно подготавливая к чему-то важному.
Мы с мамой прожили у отца на Новой Земле всего год, когда нас экстренно вызвала бабушка. Деда не стало.
Сами похороны я не видела. Меня оставили дома. Наверное, не столько чтобы не травмировать мою детскую психику (мне кажется, я тогда мало понимала, что происходит), сколько чтобы не мешалась под ногами. Из того дня я запомнила хорошо лишь две вещи: рисунок на ковре в зале и красиво разукрашенную широкую вазу с массивной крышкой, стоявшую в серванте. Тогда я не знала, что это супница из бабушкиного сервиза, который дед неимоверными усилиями раздобыл. «Мадонна»! Даже звучит массивно.
Ваза, она же супница, была вся в необычных воздушных рисунках на кремово-жемчужном фоне и напоминала дорогой леденец. Мне так хотелось лизнуть ее, но за весь день удалось только раз подойти к серванту и на секунду дотянуться до нее пальцем, когда бабушка в очередной раз подняла крышку и достала прямоугольные бумажки, которые отдала незнакомым мужчинам, одетым в синие комбинезоны.
Много лет спустя я узнала, что супница служила дедушке сейфом. Он складывал туда все свои заначки и был уверен, что их никто не найдет, так как супница была исключительно предметом интерьера. Конечно, бабушка и даже мама знали, где он хранит свои «на черный день». Волею судеб именно ими и расплачивалась бабушка тогда с грузчиками.
1998 год, мне десять. Я случайно разузнала про «тайник» в супнице. Увидела, как мама прячет туда куклу барби. До дня рождения оставалась неделя, и, когда никого не было в комнате, я тайком приподнимала крышку и любовалась блестящей новенькой упаковкой. Трогать куклу я не осмеливалась, боялась, что она не для меня, так как знала, сколько она стоит и как это дорого для мамы.
За все те годы, что я провела в родительском доме, я так ни разу и не видела, чтобы из супницы наливали суп. Чтобы в ней вообще побывало хоть что-то, кроме моей куклы и семейного бюджета.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Гигагод (англ. gigayear) – единица времени, равная одному миллиарду лет.
2
ПАТП – пассажирское автотранспортное предприятие.