Яркие ставни серого дома

После вернисажа я долго стоял в пустой галерее. На стенах висели мои «Русские просторы» – размашистые, тоскующие, бесконечно глубокие, как и положено. Их хвалили за «подлинность», за «боль». Критик с седыми висками сказал: «Вы добываете из нашей земли самую сокровенную тоску». Я кивал, улыбался, чувствуя во рту привкус меди – как будто и вправду был не художником, а старателем. Только добывал я не руду. Я добывал образы. Выкачивал из земли, из людей, из памяти – всё, что можно было перегнать в пафосные мазки и продать под маркой «духовности».

Сторож щёлкнул выключателем, и большая люстра погасла. Осталась только дежурная лампочка у выхода, бросавшая на стены длинные, корявые тени от моих же картин. Эти тени, искажённые и беспокойные, казались теперь честнее и живее того, что было на холстах.

Нужно было уходить. Я вышел на улицу. Был уже поздний вечер, тихий и неподвижный. Воздух пах тяжело, как пахнет перед дождём – не свежестью, а пылью, которую вот-вот прибьёт к асфальту. Вдруг вспомнились строчки – «Ночь, улица, фонарь, аптека…». И сразу же, как эхо: «Бессмысленный и тусклый свет». Вот он. Тот самый свет. Свет моих «Просторов» – искусственный, выставленный, мёртвый. Но почему-то им восхищаются. Наверное, потому что настоящего света уже никто не помнит. Или помнят, но предпочитают от него отвернуться. Настоящий – обжигает. А этот… – этот только имитирует тепло. И я стал мастером по таким имитациям. Стал соучастником их отречения.

Я шёл, почти не чувствуя под собой ног. Этот тусклый свет гнался за мной – от витрин, из-под фонарей, из окон проезжающих машин. Его назойливая, вежливая бледность была повсюду. Я хотел убежать от неё, спрятаться. Но это было невозможно, как и спрятаться от собственной кожи.

И в эту невыносимую спёртость, в этот гул собственных мыслей, врезалась первая капля. Тяжёлая, холодная, точная – прямо на шею, под воротник. Потом ещё одна. Потом они стали падать чаще, но всё ещё редко и с расстановкой, будто проверяя прочность мира. К тому времени, как я свернул в свой переулок, это была уже не капель, а шелест. Тот самый, мелкий, упругий осенний шелест, который не льёт, а сеет в воздухе сырую муку. И с каждым шагом, с каждым метром, отделявшим меня от галереи и приближавшим к мастерской, он становился громче. Не от того, что дождь усиливался. От того, что всё остальное – шум машин, собственные мысли, эхо сегодняшних похвал – отступало, уступая место этому одному, древнему звуку.

Когда я добрался до двери мастерской и вставил ключ, дождь уже барабанил по железному козырьку над входом ровно, методично, неотвратимо.

Я открыл дверь и шагнул внутрь. Просто стоял в полной, густой темноте и впитывал этот шум. Он заполнял всё пространство, смывая последние следы сегодняшнего вечера. Он был не звуком, а состоянием. Состоянием, в котором растворяется время.

Не зажигая свет, я прошёл через мастерскую, не натыкаясь на мебель – тело помнило путь. В самом дальнем углу, у большого окна, заваленного эскизами, стояло оно. Я накрыл его когда-то, не глядя, как накрывают зеркало в доме покойника. Теперь рука сама потянулась к ткани. Пальцы нащупали грубую фактуру, скользнули к краю. Миг колебания – последняя граница между сейчас и тогда. Я дёрнул.

Холстина упала на пол бесшумным, тяжёлым вздохом. И в смутном свете, что пробивался с улицы сквозь залитое дождём окно, проступили очертания. Сначала – тёмный массив крыши. Затем – стена. И наконец… они. Два прямоугольника яркой, немыслимой бирюзы. Яркие ставни.

Цвет ударил по глазам с той же немой, обжигающей силой, что и тогда, двадцать лет назад. Это был не просто пигмент. Это была материализованная воля. Воля к надежде, к сигналу, к спасению, вывернутая в отчаянный, ядовитый декоративный жест. Весь подлинный, невыносимый «свет» был не на моих двухметровых холстах. Он был здесь, в этом квадрате холста, в этой бирюзовой вспышке на фоне унылой, абсолютной, съедающей всё серости.

Я сидел на полу, не отрывая глаз. Шум дождя за окном в это время менялся. Становился мягче, глуше. Больше не барабанил по железу. Стучал теперь по дереву. По тёсовой крыше. По этим самым бирюзовым ставням. Звуки наложились, слились в один, и стены мастерской поплыли, растворились в серой пелене. Запах пыли и краски сменился запахом мокрой листвы и прелого дерева. Вдруг кто-то выключил настоящее. Я больше не видел холст. Я видел руки на руле моего «Москвича» и дорогу, что была впереди. Это была просёлочная дорога – разбитая вдрызг. Не ухабами – язвами. Чёрными, бесформенными язвами, сочащимися жидкой грязью. Двигаться по ней было, как идти с внезапно порвавшимися штанами – унизительно и безвыходно. Но несмотря на качку, мой взгляд всё же выхватывал красоты, проплывавшие за окном: кривые берёзки над оврагом, покосившиеся домики, стаю грачей на буром поле. Я останавливался и старательно делал наброски. Без восторга. С чувством выполненного долга. Я вёл каталог. Собирал натуру для будущих работ, как ботаник – засушенные растения для гербария. Живое меня интересовало ровно настолько, насколько его можно было зафиксировать и упаковать для будущего использования.

Деревня Заречная возникла совершенно внезапно. Ей там было не место, будто её случайно выронили из кармана уезжающей цивилизации. Ряд почерневших, съёжившихся изб. Пустая улица. Тишина – не мирная, а густая, вязкая, как кисель, которой залили все звуки. Запах дыма и тления.

Тишина здесь была особая. Казалось, если крикнуть, звук не полетит, а утонет в этой кисельной субстанции. И запах. Не просто дым из трубы. Запах медленного тления. Сырой древесины, которая никогда не высохнет, печной золы, смешанной с дождевой грязью, и чего-то кислого – может, заброшенного погреба. Запах конца, который случился так давно, что его уже и не помнят, но который навсегда впитался в землю и стены.

Я уже почти решил, что проеду дальше. У меня уже был полный блокнот этих почерневших изб, этих пустых улиц. Ещё одна – ничего не добавит и ничего не изменит. Это была та самая, правильная, ожидаемая тоска. А я устал от правильности. Меня от неё тошнило. И в тот миг, когда я потянулся к рычагу КПП, чтобы дать газу и забыть это место, я увидел.

На самом выезде, у крутого спуска к реке, стоял дом. Сначала я не понял, что именно режет глаз. Просто смотрел. Потом осознал: контраст. Дом был как все – серый, замшелый, вросший в землю. Но на нём… на нём были ставни. И они были цвета, которого в этой палитре не могло быть. Ярко-бирюзового. Не просто выкрашенные – кричащие. Это был не штрих, не украшение. Это был акт. Вызов, брошенный всему этому серому миру, или последний, безумный вопль.

Я заглушил мотор. Тишина, до этого густая и вязкая, вдруг стала хрупкой, будто её разорвали этим цветом. Я вышел из машины. Не чтобы сделать набросок. Я вышел, потому что не мог не выйти. Это было нарушение всех правил. Это была аномалия. И я, уставший от всего правильного, не мог на неё не откликнуться.

Я стоял и смотрел. Краска уже облупилась по краям, обнажая гнилое дерево, но цвет от этого не потух – стал ещё ядовитее, наглее, болезненнее. В окнах – ни движения. Только эти дверцы в никуда, распахнутые немым, бирюзовым криком.

Решение пришло мгновенно, прежде чем я успел его обдумать. Я пошёл к калитке. Мне нужно было остаться. Не из-за пейзажа. Из-за этой загадки. Из-за этого пятна боли, которое кто-то вывесил на всеобщее обозрение, не надеясь, что его кто-то поймёт. Или, наоборот, отчаянно надеясь.

Хозяин нашёлся быстро – он пилил дрова за сараем. Мужчина лет пятидесяти, крепкий, как корень, с лицом, вырубленным из дерева одним небрежным ударом топора. Он не обернулся на скрип калитки, только замедлил движения, давая понять, что заметил. Я подождал, пока он допилит полено, откинет его в сторону и, наконец, поднимет на меня взгляд. Взгляд был плоским, как поверхность воды в колодце – тёмный, неподвижный и ничего не отражающий.

– Помощь нужна? – спросил он, скорее констатируя факт моего присутствия, чем интересуясь.

– Нет. Хотел спросить… Можно здесь остановиться? На несколько дней. В бане, например. Заплачу.

Он молча смерил меня взглядом, будто оценивая вес и полезность.

– Баня – вон там. Деньги – вперёд. Насчёт еды и постели – жена скажет.

Он назвал сумму. Небольшую. Как будто продавал не жильё, а право находиться на этой земле, и цена была чисто символической – чтобы сделка считалась честной. Я достал деньги, протянул. Он взял, не глядя, сунул в карман ватника.

– Василий, – сказал он своё имя, как сообщая погоду.

– Иван, – отозвался я.

Он кивнул, уже поворачиваясь обратно к поленнице. Разговор был окончен. Ни вопроса «зачем приехал», ни удивления. Я был для него событием того же порядка, что внезапный дождь – помехой, которую нужно переждать, не тратя лишних сил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.