Деяния клинка. Том первый

Показалась ферма его семьи — небольшой домик с парой сараев, сад с деревьями и большой огород — всё то, что его родители заработали тяжелым крестьянским трудом. Эйвар зашёл в свою пристройку, скинул сапоги, снял старую потрёпанную кирасу и плюхнулся на кровать.

Хоть вечер только наступил, но силы стремительно иссякали.

Засыпая, он слабо улыбнулся, предвкушая завтрашний день.

Ночь пролетела в два счёта. Проснувшись ранним утром, он поднялся в бодром расположении духа — для него намечалось нечто «геройское», нечто мужественное, совсем не обычное.

Яркий золотой свет Рийи и Святи заливал двор. Эйвар, наспех умывшись из бочонка, затягивал ремень с серебряным мечом, когда на скрипучих ступенях крыльца появилась Мирилла. В её материнских глазах стоял немой укор, заставивший парня потупить взгляд.

Между ними повисло то самое молчание — тяжёлое, как камень на сердце. С тех пор как он объявил о решении служить, слова в доме стали редкостью. Эйвар понимал её: приютив его, они ожидали помощника по хозяйству, а получили охотника на нечисть.

Он как можно скорее покинул ферму — уж слишком долго он провёл здесь: среди нескончаемых грядок, нудной работы и одних и тех же лиц. Ему не терпелось наполнить свою жизнь новым, неизведанным.

Добравшись до южных кварталов города, на полупустом рынке Эйвар увидел Ранда, горячо жестикулирующего перед высшим эльфом. Безупречные черты лица и холодный взгляд эльфа выдавали его происхождение. Среди всех рас в искусстве алхимии и магии им не было равных.

— Десять кровен, — важно потребовал хозяин лавки.

— Да прекращай, — отмахнулся Ранд, — Давай восемь, видишь, у меня новенький, зелий нужно будет побольше.

Эльф скептично посмотрел на него:

— Вечно эти «новенькие».

— А что делать-то? Молокососы убегают. Ну или мрут… Ладно тебе, дай парню шанс, на лишнюю монету оболтус хоть себя прокормит.

— Хорошо, хорошо, — раздражённо ответил тот, — Пусть будет девять…

Лицо Ранда растянулось в широкой улыбке, заставив шрамы поползти вверх:

— Идёт! — он с грохотом положил серебряные монеты на лавку, получив в обмен два фиолетовых флакона. Положив их в походный мешок, он продолжил идти вдоль лавок.

— Что это? — поинтересовался Эйвар.

— Зелье Винзимы, от воспалений. Гоблины часто жрут всякую падаль, во рту у них столько заразы, что из зубов можно яд варить. Если укусят — заражение пойдёт быстро. И храни тебя Единый, если у тебя нет Винзимы. — Ранд остановился возле благоухающей лавки с травами. — Мариаллу мне.

За прилавком стоял краснокожий риффи:

— Три кровна.

— Вот! Нормальная цена! Не то, что тот остроухий… — Ранд протянул ему монеты, получив взамен мешочек от риффи, насторожившегося от подобных слов. Наставник ткнул пальцем подопечного в грудь. — Мариа́лла обязательно! Укус, обморожение, ожог, любая рана — остановит боль и заживит.

Эйвар внимательно следил за тем, что набирает наставник, и пытался запомнить всё, что он говорил: «Винзима от воспалений, Мариалла заживляет раны, снимает боль…»

После непродолжительных покупок и споров с торговцами, Ранд внимательно осмотрел походный мешок, пересчитав флаконы и съестное:

— Вроде всё. Ну что, готов?

Эйвар заволновался:

— Готов.

— Тогда седлаем коней. Уйдёт полдня, чтобы добраться. Где-нибудь рядом сделаем привал, пока не стемнеет. Понял?

— Понял, — кивнул тот.

Ранд бросил ему мешок:

— Отвечаешь головой.

Откуда ни возьмись, к ним приполз бездомный на культях бёдер:

— Подайте милостыню… — и он протянул костлявую руку с въевшейся в неё городской грязью.

В нос Эйвару тут же ударила невыносимая вонь.

Ранд же и бровью не повёл, лишь молчаливо достал серебряную монету и передал её калеке.

— Храни вас Единый, — прохрипел тот и заковылял восвояси, растворившись в городской толпе.

Наставник тут же заметил перекошенное лицо своего подопечного: — Чего харю перекосил?

— Да ведь воняет…

— Ишь ты! А на ферме что? Коровы ванны принимают?

— И коровы пахнут… Но не так… И вообще, грязь трудяги благородная…

— Пха! — Ранд разразился диким хохотом, отчего проходящие рядом горожане в испуге обернулись. — Во даёт! Благородная говорит, ха!

— Так отец говорит…

— Ладно, ладно. Ох, рассмешил…

Реакция наставника сбила Эйвара с толку, и хоть он этого и не показывал, но был крайне задет.

Клинки оседлали коней. Народу на рынке становилось всё больше и мимолётная обида на наставника быстро растворилась. Теперь внимание Эйвара упало на его снаряжение. Он был доволен, ощущая себя героем одного из тех рассказов о рыцарях, идущих в дальние походы. Но лёгкий страх всё-таки был — как-никак предстояла не просто уличная драка. Теперь на поясе висел меч, который скоро вонзится в чью-то плоть.

«Интересно, как гладко проходит лезвие сквозь тело? — рассуждал он про себя, — А голову тяжело срубить? Может, сначала отрубить руки? М-м, нет, по руке попасть, наверно, тяжело. Лучше по ноге».

Начало пути пролегало по широкой Верисдорской дороге — оживлённой артерии нескончаемых потоков купеческих караванов в столицу. Хэверглену повезло с расположением: город не только находился на главном торговом пути империи, но и входил в состав Фарентола — самой богатой и развитой провинции, сердце людских земель.

Дорога в ближайших окрестностях города кипела жизнью. По ней нескончаемым потоком двигались чужеземцы всех мастей, направлявшиеся к сияющим шпилям Верисдора — столицы, давшей тракту имя. Гортанная речь десятков наречий сливалась в сплошной гул, где ухо едва могло различить отдельные слова.

Среди толпы выделялись богатые купцы в парчовых одеждах, чьи пальцы сверкали перстнями, и наёмники в латах тончайшей работы, чьи доспехи стоили больше, чем крестьянин мог заработать за десять жизней.

По обочинам ютились опрятные деревеньки, целиком зависящие от проезжих. Одни предлагали путникам горячую похлёбку и мягкие постели, другие — починку колёс и свежих лошадей. Всё здесь было подчинено одной цели — заставить золото перетекать из чужих кошельков в местные сундуки.

Спустя час, Клинки свернули с главной дороги. Каменные плиты тракта остались позади, уступив место выбитой колеями грунтовке. Гул голосов и скрип телег сменился стрекотанием цикад и шелестом луговых трав, колышущихся под лёгким ветром.

И чем дальше они углублялись в глушь, тем более убогими становились попадавшиеся деревушки — жалкие подобия тех процветающих поселений, что ютились вдоль Верисдорской дороги. Здесь не было ни постоялых дворов, ни шумных торговцев, только покосившиеся заборы да крыши, поросшие мхом.

Дорога пустела с каждым шагом, переходя в бескрайние изумрудные луга, перетекающие в пологие холмы и редкие островки деревьев, одиноко темневшие среди моря трав.

Прошло несколько часов, когда они добрались до опушки знакомого дубового леса.

Тревога в Эйваре медленно нарастала — ожидание расправы над тварями сплеталась со страхом собственной смерти.

Пройдя дальше в лес, Ранд слез с коня и подозрительно осмотрелся:

— Устроимся тут. Всё обговорим.

— Хорошо, — ответил подопечный, привязал коня и стал рыться в мешке, вытаскивая замотанный в ткань кусок хлеба и варёные яйца, развернул лежак и рухнул на него, принявшись за еду:

— А гоблины едят хлеб? Или яйца?

Ранд усмехнулся:

— Яйца, да. Сырые. Человеческие очень любят. Бычьи — тоже. Так что смотри, молодой, если у тебя яйца большие, то аккуратнее.

Эйвар помялся:

— Так получается, они того путника съели?

— Конечно! В тот же день. Сначала желудок, потом почки, печень, кишки. Сердце и мозг жрёт вожак. Если гоблины поумнее, то сделают из его костей кровати, доспехи даже.

— Ого, доспехи?

Наставник достал из мешка ломоть хлеба и принялся быстро жевать его:

— Угум. У них каждое поколение умнеет. Вон, лет двадцать назад и подумать не мог, что эти твари начнут слова говорить. А теперь по несколько слов трещат. Додумались ведь ещё и кровати делать… Ты это… По делу вопросы задавай, а не про яйца.

— Например… Как их брать будем?

— Ага. Значит так: ночью идём к норе. Ждём, когда твари засыпают, и тихо режем им глотки, пока последний не сдохнет. Если кто-то проснётся, то убей как можно больше, пока другие не очухались. Если нас окружат, то встаём спина к спине. Нельзя, чтобы нас разделили, понял?

— Что если одного из нас убьют?

Ранд пожал плечами:

— Если убьют меня — беги. Если убьют тебя, то, думаю, я и один справлюсь. Запомни! Если увидишь, что я всё, то вали.

— А что стало с тем, кто был до меня? — неожиданно спросил Эйвар.

Лицо наставника оставалось непроницаемым:

— Потом как-нибудь, — машинально ответил он, — Ты давай, молодой, отдохни. Меч обязательно проверь. Чтоб острый был.

— Понял, — юный охотник протёр руки о штаны и вытащил серебряный меч: лезвие было шире стандартного, но удивительно короткое — не более метра от гарды до острия. — Зачем такой короткий?

— Ха! А ты что хотел? Тяжёлый двуручный? Большим мечом пару раз махнуть и выдохнешься. Тебе в нору лезть что поможет? Длинный и тяжёлый? Или лёгкий и короткий? — Ранд выдержал паузу, дав ему подумать. — То-то же! Тебе не с солдатами биться, а колоть тварей, резать их. Тут другое.

— А ведь точно… Ну ладно… я, наверно, полежу, меч позже подготовлю.

Ранд откусил половину варёного яйца:

— Давно пора, а то вопросов задаёшь много.

Эйвар закрыл глаза, пытаясь хоть немного отдохнуть перед долгой ночью, но тревожные мысли о предстоящей охоте не давали ему уснуть.

Вдобавок, захрапел Ранд, лишь усиливая раздражение — казалось, эти раскаты услышат даже в гоблинской норе.

Поняв, что сон не придёт, Эйвар решил заняться делом и взял меч: лёгкий и отлично сбалансированный, оружие изящно поблёскивало в его руках.

Закончив тщательную заточку капризного серебряного лезвия, Эйвар осмотрел своё снаряжение: поношенные ножны, дорожный мешок и небольшой деревянный щит с железным усилением, испещренный бесчисленными царапинами, купленный за несколько кровен с рук у странствующего торговца.

Эйвар не находил себе места. Чем ярче закат заливал шелестящую листву дубов, тем неумолимее надвигался час его первого убийства. Он снова и снова прокручивал в голове ту самую нору под деревом: леденящий холод и смрад, доносившийся из темноты.

«Как всё пройдёт? — терзался он. — А вдруг я умру? Или духу не хватит убить? Вдруг струшу?»

В этот миг всё вокруг казалось ему чужим: «Это не мои руки, не мой меч, не мой наставник, не моё дело…»

Но время шло. А он оставался. Не уходил. Принимал происходящую действительность.

И вот, настала ночь.

Эйвар смотрел в кромешную тьму, затмившую всё вокруг, кроме слабо горящего костра, отбрасывающего оранжевый свет. Тьма в лесу была не такая, как в открытом поле: она непроглядная, холодная, чужая. В такой мгле может подкрасться любая тварь, смотреть на них со стороны, выжидая момента для нападения. Ему вспомнился тот белокурый мальчуган, чьё бездыханное тело вернули родителям, и по спине пробежала дрожь. Он потянулся к мечу, перебарывая внутренний страх и говоря самому себе: «Я не умру сегодня. Я не умру сегодня».

Время пролетело быстро.

Ранд резко открыл глаза и поднял своё помятое от лежания лицо:

— Ты чего? — спросил он, увидев встревоженное лицо подопечного.

— Вспомнилось, как в детстве соседский паренёк в лесу потерялся. Нашли убитым.

Наставник широко зевнул:

— М-м, да? Как убили?

— Кикимора утопила.

— О, как? М-да, не повезло мальцу. Те твари могут часами убивать: топят до посинения, а потом вытаскивают, чтобы отдышался пару раз. И снова в воду.

— Да, да. Слышал.

— Ладно, пора! Не думай о смерти, думай как убивать будешь. — сказал наставник, зевая и медленно потягиваясь.

Эйвар стал спешно собирать мешок:

— Из-за твоего храпа я думал, нас услышат.

Ранд зевнул ещё громче, подобно волку, зазывающему стаю:

— У гоблинов хорошее обоняние. Если обосрешься, они за километр учуют, но на ухо глуховаты. Так, сумки оставим здесь. Прикроем всё добро, чтоб никто не спёр.

Эйвар пристегнул ножны к пояснице, щит на спину и главный атрибут Клинков: длинные кожаные перчатки, достигающие локтей и плотно облегающие руку. Каждая из перчаток застегивалась на четыре широкие застежки, сделанные из плотной и грубой кожи, служащие защитой от острых зубов.

Ранд выглядел собранным, его пристальный взгляд скользнул по дрожащим рукам Эйвара.

— Дыши глубже.

Эйвар стиснул зубы, но вслух не ответил.

«Сам знаю…» — подумал он.

Ранд проверил снаряжение, затем чиркнул кресалом, разжигая факел. Оранжевый свет заплясал в ночном лесу, отбрасывая зыбкие тени.

Языки пламени падали на широкую спину наставника. Он двигался бесшумно, уверенно, готовый к делу. Что-то в нём переменилось: в его осанке, в каждом движении сквозила молчаливая угроза что даже Эйвар чувствовал не по себе. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и всё вокруг замерло, будто лес и вправду знал — придёт час расправы.

Ранд угрюмо прошептал:

— Когда дойдём, перевяжем нос и рот — вонь там лютая. И грязью обмажемся, чтобы не учуяли. Они будут спать. Я возьму вожака, ты — остальных. Один удар — глубоко, под самое ухо, чтобы сонную артерию зацепить. Или горло режь. Пока опомнятся — половину уже прикончим. Ясно?

Эйвар кивнул, сжав рукоять меча:

— Ясно.

Спустя несколько минут тенистый овраг принял их в свои владения. Они спустились бесшумно, как призраки, ступая по влажной земле. В полной тишине, нарушаемой лишь редкими всплесками реки, они шли вдоль берега, пока впереди не обозначился зияющий провал гоблинской норы.

Ранд остановился и вырвал из земли комок жирной, вонючей тины. Не говоря ни слова, он начал методично обмазывать лицо и руки, покрывая кожу темной массой. Эйвар последовал его примеру — вскоре две абсолютно черные фигуры с блестящими в темноте глазами стояли у входа в нору.

Наставник достал из мешка две промасленные тряпки. Одну он передал Эйвару, другой плотно обмотал нижнюю часть лица. Без слов, лишь кивком, они подтвердили готовность. Серебряные мечи, вынутые из ножен, холодно блеснули в ночи.

Эйвар смотрел на зияющий чёрный диск норы — что там внутри? Его колени дрожали, руки тряслись. Один шаг. Всего один шаг, чтобы стать частью тех историй, о которых так много говорят.

Пора.

Две тени бесшумно исчезли в черной пасти норы.

Каждый сантиметр пути давался с трудом — тоннель оказался настолько узким, что Эйвару пришлось ползти, втискиваясь между сырых стен, а руки и ноги скользили по глине. Петляющий проход казался бесконечным, пока впереди не забрезжил мерцающий оранжевый отсвет.

«Костёр?» — мелькнула у Эйвара мысль, когда едкий смрад вдруг ударил в лицо.

И вдруг — простор.

Тоннель резко обрывался, открывая зрелище, от которого кровь стыла в жилах. В тусклом свете факелов лежали горбатые тени: кривые конечности, клыкастые рты — гоблины. Настоящие, живые, вонючие. Их логово, пропитанное запахом гнили и дыма, оказалось куда отвратительнее любых рассказов.

Тьма в пещере была густой, липкой, словно сам воздух пропитался испарениями гнили. Сырой, удушливый смрад — смесь разлагающейся плоти, мочи и чего-то кислого, протухшего.

Гоблины спали, свернувшись в клубки, в тусклом свете их синяя кожа блестела от жира и пота. Ребра выпирали так резко, будто вот-вот прорвут кожу. Длинные носы, усыпанные прыщавыми наростами, подрагивали во сне, втягивая зловонный воздух. А из полуоткрытых ртов сочилась густая слюна, смешанная с остатками полупереваренного мяса. Один из гоблинов выделялся: толстый, раздутый, он лежал на возвышении из грязных тряпок и костей. Его живот, покрытый сине-багровыми растяжками, колыхался при каждом храпе. Лицо было широким, свиноподобным, с дряблыми щеками, почти плоностью скрывавшими крошечные, заплывшие глазки. Тонкие ручонки, как у младенца, судорожно сжимали объедок — полусгнившую крысу, из которой еще капала черная слизь.

Каждый из гоблинов спал в своем гнезде — кучах мусора, склеенных грязью, экскрементами, переплетённых ветками и костями, между которыми что-то шевелилось — тараканы? Личинки?

Но хуже всего была яма в дальнем конце пещеры, заполненная тёмными силуэтами — раздутые трупы, плавающие в чёрной жиже посреди двигающейся массы белых, жирных личинок. Вокруг летали сотни, а может, тысячи мух: они вились плотным, жужжащим облаком, садясь на трупы, гоблинов, на самого Эйвара. Жирные, мохнатые, они лезли в нос, в уши, в уголки глаз, их липкие лапки щекотали кожу, а крылья хлопали прямо по векам.

Ранд жестом обозначил направление — он к вожаку, Эйвару к гоблину, храпевшего справа.

Заняв позицию, взгляды Клинков пересеклись. Затем медленный, почти незаметный кивок.

Серебряные мечи вынырнули из тьмы одновременно — холодные молнии, замершие на мгновение перед ударом. Воздух будто сгустился, время замедлилось. Эйвар смотрел прямо на него — гоблин спал мирно, подёргивая ногой, не ведая, что над ним склонилась смерть.

Каждая капля пота на спине Эйвара ледяной иглой впивалась в кожу.

«Сейчас. Сейчас твари будет больно. Сейчас она умрёт».

И мечи устремились вниз.

Один быстрый удар — из шеи хлынула густая черно-красная кровь. Существо захлёбывалось, его огромные жёлтые глаза уставились на убийцу растерянно, испуганно. Эйвар замер, наблюдая как существо корчится.

— Следующий! — прошептал Ранд.

Гоблин, до которого добрался Эйвар, успел лишь растерянно попятиться назад, подняв в страхе тощие руки, когда серебряный меч вонзился ему в грудь. Тонкая грудная кость на миг задержала лезви. Хруст — лезвие провалилось вниз. Пронзительный визг разорвал воздух. Охотник, стиснув зубы, надавил на меч — острие вышло с другой стороны, звякнув о камень.

Сбоку Ранд методично добивал уже третьего, беспомощно машущего руками, пытаясь остановить режущее его лезвие. Гоблин дёрнулся в последней агонии и обмяк. Ранд только закончил с ним, когда неожиданно из темноты выполз шестой — дряхлый, со старой морщинистой кожей и скрюченными парализованными ногами.

Его беззубая пасть шевелилась, издавая булькающие звуки. Не успев проползти и метра, Ранд поднял сапог и что есть силы наступил на его голову. Хруст. Существо захрипело. Ещё удар ногой. Ещё раз. Хрип. Визг. Хруст. Сапог проваливался всё глубже в размозжённый череп. Подошва блестела от крови и мозгов. Охотник затаптывал его с особым остервенением, злостью. Тело старого гоблина подрагивало. Тот продолжал его топтать, пока существо не перестало дёргаться.

Эйвар стоял, не в силах отвести взгляд.

Ранд тяжело дышал, отряхивая сапог:

— На этом, думаю…

И тут раздался внезапный скулёж. Оба Клинка обернулись: в дальнем углу, прижавшись к стене, дрожала самка гоблина. Её черты были менее грубыми, грудь обнажена, а округлившийся живот неестественно выпирал из-под кожи. Глаза, широкие от ужаса, метались между охотниками.

— Беременная. Если оставим — будет выводок.

Эйвар был растерян:

— Ч-что делать?

Ранд замер, его взгляд был прикован к дрожащей в углу самке. Глаза гоблинши расширились от ужаса, она не издавала ни звука, упёршись спиной в стену.

Наставник встал над её маленьким беспомощным телом, его пальцы побелели от силы хватки на рукояти меча. Охотник резко вдохнул через нос, веки дрогнули.

Он принял решение. Занес клинок.

Сейчас ударит.

— Стой! — прокричал Эйвар.

Лезвие скользнуло в темноте. Гоблинша инстинктивно обхватила живот.

Эйвар зажмурился, не желая этого видеть.

Прошла секунда и звук… «Дзинь!»

Звон?

Подопечный открыл глаза — меч Ранда вонзился в стену в сантиметре от её лица. Он вплотную посмотрел на неё безумным взглядом и грозно заревел, словно медведь:

— Ааа! Ааа!

Гоблинша дрожала в страхе.

Ранд яростно кричал:

— Людей. Не. Есть. Смерть! Людей. Не. Есть. Смерть! Смерть!

Он замолчал, уставившись на неё.

В ответ послышался её тонкий, скулящий голос:

— Смерть. — её глаза дрожали, умоляя о пощаде, — Смерть. Смерть.

Ранд встал, протер об себя окровавленный меч, серебро вновь засияло и показал его гоблинше:

— Смерть.

Воцарилось молчание.

Наставник кинул взгляд на ошеломлённого подопечного:

— Что?

Эйвар молчал, находясь между гранями реальности и безумия, надышавшись кровавыми парами жестокой расправы и ошеломлённый актом неожиданного милосердия.

Ранд направился к трупу вожака, положил его тело прямо, одним широким взмахом отрубил ему голову и бросил её в мешок — доказательство о проделанной работе. Он осмотрел всё вокруг — ничего полезного, кроме гоблинских копий и ножей, он не нашёл.

Эйвар подошёл к краю дальней ямы — его окатило волной тошнотворного зловония. Вязкое месиво из запёкшейся крови и гноя кишело тысячами белых личинок, облепивших разлагающиеся трупы. Тёмная жижа переливалась через край, медленно растекаясь по земле. Каждый сантиметр дышал смертью — воздух был настолько густым, что его можно было почти жевать.

Он почувствовал, как желудок резко сжался, а слюна во рту стала противно-горькой. Попытался судорожно сглотнуть, стиснув зубы, но ком подкатил к горлу снова.

На дне, среди тёмных силуэтов, лежало нечто, заставившее его кровь стынуть.

Женщина.

Её платье было разорвано в районе живота — клочья ткани застыли в бурых подтёках. Брюшная полость зияла пустотой, словно выскобленная изнутри. На месте лица остались лишь нижняя челюсть с ровными белыми зубами да клочья кожи, свисающие с височных костей. Длинные золотистые волосы наполовину утонули в смрадной массе. Левая рука ниже локтя была обглодана дочиста.

Появился Ранд.

Его лицо не дрогнуло, когда он схватил бездыханную руку и сильным рывком вытащил тело из ямы. По ране на шее было понятно — та самая девушка с привала.

Ранд наклонился и грубо перевернул её правую руку, коснувшись холодной и липкой кожи. Браслет, покрытый тёмными пятнами, тускло блеснул в отсветах костра. Он резким движением сорвал украшение и, не глядя, швырнул его в мешок.

И на этом не остановился.

Опустившись на колени, наставник погрузил руки в тёмную густую жижу на дне ямы. Его пальцы методично ощупывали дно, выуживая из отвратительной массы то скользкую пуговицу, то гнилой клочок ткани, то слипшуюся прядь волос. Всё, что хоть что-то могло стоить, он с одинаковым хладнокровием бросал в свой кожаный мешок.

Эйвар смотрел, не понимая, как наставник может, опустив руки по самые локти, дышать вонючими парами и не обращать внимания на жужжащих вокруг него мух.

«Мерзко…» — подумал он про себя.

Закончив поиски, Ранд указал на труп:

— Тащи на выход.

Обратный путь превратился в кошмар. Эйвар полз на коленях ногами вперёд, а перед глазами болталась её опустевшая голова, словно кровавая чаша, с плескающейся на дне кровью, которая выплёскивалась то на землю, то на его перчатки.

— За волосы тяни, — приказал Ранд, — Быстрее будет.

Эйвар, не веря в то, что он делает, с отвращением схватил копну грязных золотистых волос и туго обмотал их вокруг своей руки. Тело и вправду стало проще тащить. Так он полз несколько минут, вспоминая картины убийств хаотично сменявшихся друг за другом. Проклятый тоннель не заканчивался.

В какой-то момент ему стало не хватать воздуха, охватила лёгкая паника. Стало тошно. Захотелось бежать. Плотная стена паники подступала всё ближе, уже тесня остатки чистого разума.

Но вот он, момент! И выход.

Эйвар сорвал с лица повязку — в нос ударила свежесть. Лесной воздух!

Надышавшись, живот охватило спазмом, ком подкатил к горлу, он уже не мог сдержаться — рвотная масса наконец вышла из него. Снова позыв. И снова рвота. Глаза прослезились. Желудок скрутило. Снова рвота. После мучительных спазмов и рвотных масс, желудок наконец отпустило.