Иезуит

VI. Ужин

Карло Фаральдо был обессилен морально и физически. Утомленный, он с любовью смотрел на прелестную девушку, которая своими горячими ласками привела его в такое состояние. Все подозрения исчезли из его души. Даже смерть казалась теперь ему сладкой и упоительной. Анна Борджиа оживляла ужин своим серебристым смехом, ее детская веселость утешала сердце венецианца; вина и яства быстро уничтожались. Карло чувствовал необходимость подкрепления, и чем больше он пил, тем более голова его отуманивалась. Глаза сделались мутными, и голова падала беспрестанно на грудь. Девушка злорадно улыбалась и следила за прогрессивным опьянением. Карло не замечал ее темные, беспокойные взгляды.

– Карло, – сказала она мягко, – дай мне этот цветок, там, на том столе.

На столе, где лежал цветок, стояла большая серебряная ваза, отражавшая в себе, как в зеркале, все предметы. Услышав эту просьбу, Карло внезапно вспомнил несчастного д’Арманда. Подходя к столу и притворяясь более опьяневшим, чем был на самом деле, он увидел в вазе отражение всего стола, вместе с сидящей за ним Анной. Он пристально вгляделся в это отражение, и холодный пот выступил у него на лбу. Он ясно видел, как девушка вынула из-за корсажа склянку, быстро влила одну каплю в его бокал и снова спрятала склянку. Карло взял цветок и обернулся. Опьянение окончательно покинуло его, и он отчетливо увидел жестокое и злое выражение лица герцогини. Притворяясь по-прежнему сильно пьяным, Карло приблизился к столу и подал цветок. Она взяла его и, прикалывая, показала Карлу свою чудную белую грудь, желая окончательно опьянить его. Но Фаральдо не обратил на это внимания.

– Пей со мной, мой красавец, – сказала она, показывая ему на бокал, в который только что влила яд, – пей за нашу любовь!

– Охотно, – сказал венецианец, – но… с одним условием… я выпью из твоего бокала, а ты из моего…

– Какое странное условие, – возразила смущенно Анна. – Мне не нравятся твои глупые шутки… Пей из своего бокала, говорю тебе!

– Ты… должна выпить из моего… иначе…

– Иначе что? – гневно вскрикнула Анна.

– Иначе… я подумаю, что ты хочешь меня… отравить…

Она вскрикнула, но опомнилась и силилась улыбнуться.

Карло продолжал:

– Да, отравить… как бедного д’Арманда…

Какой-то звериный рев был ответом на эти слова. Анна быстро вскочила на ноги и протянула руку к шнурку звонка на стене, желая созвать слуг. Карло понял это и, выхватив кинжал, со страшной силой пригвоздил ее руку к стене.

Анна испустила громкий крик. Тогда Карл выдернул кинжал, и Борджиа, как сноп, повалилась на пол.

«Дело затрудняется, – пробормотал Карло, – как я теперь уйду отсюда? Если слуги слыхали ее крик, я пропащий человек!»

Но его смущение продолжалось недолго. Он скоро оправился и, спрятав кинжал в рукав, чтобы иметь под рукой защиту, завернулся в плащ и, одев шляпу, вышел в те двери, из которых появилась герцогиня.

Первая комната, в которой он очутился, была пуста. Проследовав далее, он увидал в следующей комнате мажордома Жеромо, или по-настоящему Рамиро, который спал, сидя в кресле.

Карло стремительно подошел к нему.

– Выпустите меня! – сказал он повелительно.

Мажордом проснулся, испуганно глядя на Карло, но, когда узнал его, возглас радости невольно сорвался с его губ.

– Слава тебе господи! – вскричал он. – Бог услышал мои молитвы! Он смягчил сердце моей госпожи!

Фаральдо понял его: мажордом думал, что Карло избавился от смерти благодаря жалости влюбленной.

– Выведи меня отсюда, – повторил он.

– Сию минуту, – сказал мажордом, взяв связку ключей. – Госпожа моя капризна, она может передумать. Поторопитесь.

Сказав это, он отпер дверь, и венецианец радостно вдохнул в себя холодный ночной воздух. В это время издалека, из комнаты, раздался истошный вопль. Мажордом сразу узнал голос герцогини.

– Она переменила решение, – шепнул он, – бегите, бегите скорее, молодой человек, и молите Бога, чтобы никогда более не встретиться с этой женщиной.

Карло моментально бросился из дверей и пустился бежать наугад в темноту.

Дверь с шумом закрылась за ним. Рамиро, довольный, что в первый раз шалости его госпожи не стоили никому жизни, направился в свою комнату, но наткнулся там на донну Анну Борджиа, растрепанную, окровавленную.

– Где он? – ревела она, увидав мажордома.

– Госпожа… вы ранены!.. – вскрикнул в тревоге каталонец, видя белую одежду герцогини в крови.

– Ранена… да, это он, чтобы помешать мне позвать на помощь!

И она показала окровавленную руку.

– Боже! И я сам помог ему спастись! – отчаянно воскликнул Рамиро.

– Убежал! Спасся от моего гнева! – кричала Анна. – Как же ты это допустил?

– Он пришел спокойный ко мне, – сказал Рамиро, – и от вашего имени просил его выпустить… Я полагал, что вы простили его… из жалости…

– Я! – вскричала молодая девушка голосом тигрицы. – Из жалости… к нему… Но я бы хотела растерзать его на мелкие куски собственными своими руками, вырвать из груди его сердце… насладиться муками его предсмертной агонии! Приведи сюда этого злодея, оскорбившего меня, приведи сейчас же! – вопила обезумевшая от гнева Анна.

– Невозможно, синьора, – отвечал старик, – я сам отворил ему дверь, теперь он уже далеко.

– Значит, месть моя будет не удовлетворена! Мой обидчик исчез!

– Синьора, – сказал каталонец, – ошибка моя, хотя и невольная; клянусь вам ее поправить! Если оскорбитель ваш будет в руках самого папы, я обещаю вам доставить его живого или мертвого.

– Хорошо, Рамиро Маркуэц, я принимаю твое обещание, но горе тебе, если ты его не исполнишь.

– Успокойтесь, герцогиня, все будет сделано по вашему желанию.

– А если он исчез, этот негодяй? Его скрыли Бог или дьявол. Тогда что?

– Тогда я умру, герцогиня, – отвечал старик смиренно.

VII. Странное исчезновение

Услыхав крик отравительницы, Карло бросился бежать со всех ног, скрываемый темнотой ночи. Перебегая из улицы в улицу, из переулка в переулок, он наткнулся на высокое мрачное здание, на котором имелась надпись следующего содержания: «Casa professa della Compagnia di Gesu».

«Черт возьми! – подумал Карло. – Мне, кажется, придется провести ночь под защитой кровли благочестивых отцов иезуитов».

Молодой человек вошел под арку иезуитского монастыря.

«Старик мажордом, – продолжал размышлять Карло, – сказал, что сам святейший папа не в силах спасти меня от его госпожи, но отцы иезуиты дело иное: они могут мне пригодиться в моем нынешнем положении. Дождемся здесь утра».

Усевшись в углу под аркой ворот, Карло стал терпеливо ожидать утренней зари. Странное происшествие этой ночи со всеми мельчайшими подробностями пришло ему на ум. Самодовольная улыбка появилась на его красивых губах, но вместе с тем чувство ужаса сжало сердце при мысли, какой страшной опасности он подвергался. Если бы случайно он не прочел предсмертных слов несчастного д’Арманда, он бы, конечно, выпил кубок, предложенный ему красавицей герцогиней. Так рассуждал чудом спасенный молодой человек. Между тем заря начала заниматься. Идти по улицам Рима днем для него было небезопасно. Карло решился постучать в ворота. Он взял массивный молоток и ударил три раза. Двери тотчас же растворились, и привратник-монах спросил:

– Что угодно господину кавалеру?

– Могу я говорить с настоятелем?

– Его преподобие еще не сошел в приемную, тем не менее вы можете войти, я вас провожу.

Монах-привратник и Карло вошли в длинную и мрачную комнату со сводами.

– Подождите меня здесь, господин кавалер, – любезно предложил монах, – я доложу о вас.

Благочестивый отец-настоятель не заставил себя долго ждать. Это был человек высокого роста, худой, неопределенных лет, с холодной физиономией, хотя улыбка не сходила с его тонких губ.

– Вы, кажется, хотели меня видеть, сын мой? – сказал он, обращаясь к Карло. – Чем могу служить вам?

– Я пришел просить гостеприимства у вас, святой отец, – отвечал Карло.

– Гостеприимство для кого?

– Лично для себя.

– Что же побуждает вас к этому?

– Простите, святой отец, к чему вы меня об этом спрашиваете?

– Сын мой, покровительство церкви оказывается только в особых случаях. Судя по вашему роскошному костюму, вы должны принадлежать к высшему обществу. Что же привело вас сюда? Признайтесь, как на исповеди, быть может, дуэль?

– Нет, святой отец, я могу вам поклясться, что не дуэль, – отвечал Карло.

– Что же именно, скажите; иначе я не смогу оказать вам гостеприимство.

Карло Фаральдо недолго колебался. Терять ему было нечего. На улицах Рима он не избегнет жестокой мести Анны Борджиа; здесь, в стенах монастыря, он в безопасности. Все эти мысли с быстротой молнии промелькнули в голове молодого человека, и он с полной откровенностью рассказал настоятелю всю свою страшную историю с молодой красавицей герцогиней.

– Теперь для меня все ясно, – сказал настоятель, выслушав юношу. – Ваше положение действительно критическое: иметь врагом племянницу католического короля Испании опасно более, чем вы можете себе представить.

– Значит, я пропал!.. – вскричал Карло.

– Успокойтесь, сын мой, – заметил глубокомысленно иезуит, – племянница святого отца по своей чрезмерной гордости отшатнулась от нас, и мы даже не знали, где она находится, ну а теперь, так как она живет в Риме…

– Она меня убьет.

– Не беспокойтесь, герцогиня ни о чем не узнает. Через час вы уже будете одеты в сутану послушника и будете принадлежать к монастырю.

– Да неужели! – вскричал Фаральдо, приняв слова за шутку.

Между тем настоятель приказал позвать монаха-привратника, которому сказал:

– Отец Игнатий, если вам покажется, что сегодня утром вы впустили в монастырь великолепно одетого кавалера, то помните, это было не более, как дьявольское наваждение.

– Святой отец, – отвечал, низко кланяясь, привратник, – я не впускал никакого кавалера внутрь монастыря и благодаря Господу Богу и святой Мадонне никакой иллюзии не подвергался.

«И… вот оно дело-то куда пошло, из меня хотят состряпать иезуита, – пробормотал про себя венецианец. – Впрочем, выбирать-то мне не из чего, а за воротами монастыря все равно меня ожидает смерть. Стало быть, есть резон покориться».

Вскоре настоятель приказал одеть венецианца в сутану послушника и представил его всем монахам.

VIII. Суд

У ворот монастыря Святого Доминика собралась толпа. Предстоял суд над еретиком. Святые отцы-инквизиторы доминиканского ордена под председательством его эминенции кардинала Санта Северина спешили из своих келий в громадный зал со сводами, где назначено было экстраординарное заседание святой инквизиции. Процесс, который должен был слушаться трибуналом, уже обстоятельно обследован на предварительном следствии. Кардинал Санта Северина как уполномоченный от святого престола должен был санкционировать все собранное на предварительном следствии, допросить преступника, а также и утвердить приговор судей. При появлении председателя все судьи встали со своих мест и поклонились ему в пояс. Кардинал занял председательское кресло, объявил заседание открытым и отдал приказание ввести подсудимого. Вскоре вошел Франциск Барламакки, закованный в цепи. Он уже не был более тем пламенным юношей, каким мы его видели в монастыре Монсеррато, среди рыцарей храма. В его густых волосах пробивалась седина, на челе лежала глубокая дума, спокойное лицо выражало величие и беспредельную доброту. Кардинал Санта Северина посмотрел пристально, и легкий румянец покрыл щеки его эминенции. Секретарь-доминиканец, с бесстрастной физиономией, настоящий тип инквизитора, приступил к допросу.

– Кто вы такой? – спрашивал доминиканец.

– Франциск Барламакки из Лукки, – отвечал подсудимый.

– Известно ли вам, в чем вы обвиняетесь?

– Не совсем, я бы просил ваше преподобие сказать мне.

– Вы обвиняетесь в пропаганде идей, противных католической церкви, в особенности всего того, что касается власти его святейшества папы.

– В этом я не признаю себя виновным.

– Вы обвиняетесь в том, что называли Рим Вавилоном, а Женеву, где обитает проклятый Кальвин, святым Иерусалимом.

– Все это вздор, ничего подобного я никогда не говорил. Я не мог восхвалять Кальвина, который, уничтожая тиранию других, утвердил свою собственную.

Кардинал Санта Северина сделал невольное движение. Речь Барламакки, полная откровения и благородства, тронула председателя до глубины души.

– Вы обвиняетесь, – продолжал доминиканец, – в том, что находили правильным и честным браки среди священников.

– Кто же меня в этом обвиняет?

– Трибунал не обязан говорить вам, кто именно. Он также может скрыть и имена свидетелей, при которых вы говорили все эти безбожные речи. Но так как вы настаиваете, то я могу сообщить, кто на вас донес. Это епископ Скардони.

– Скардони?! Мой друг!.. – пролепетал удивленный Франциск Барламакки.

– Дружба не должна быть выше обязанностей верного католика, – заметил строго доминиканец. – Скардони исполнил только свою обязанность.

– Но, мне кажется, обязанность всякого честного человека говорить правду, а не ложь, – отвечал подсудимый, – а монсеньор Скардони оклеветал меня.

– Неужели вы осмелитесь отказаться от ваших слов?

– Я не отказываюсь, но вместе с тем и не желаю, чтобы их искажали. Я действительно говорил, что в первое время существования церкви священники имели право сочетаться браком, но что впоследствии папским декретом воспретили браки, а так как папа верховный глава церкви, то он должен стоять выше всех духовных соборов, подтвердивших тот же закон о безбрачии духовенства, и если один папа воспретил браки, то другой может их позволить.

Все собрание было поражено словами подсудимого. Доминиканец поспешил придать другой характер допросу.

– Франциск Барламакки, – сказал он, – вы еще обвиняетесь в заговоре против отечества. Вы хотели призвать протестантов в город Лукку, ниспровергнуть синьорию и вывести из подчинения испанскому владычеству Тоскану и всю Италию.

– Вы ошибаетесь, святой отец, – спокойно отвечал Барламакки, – я не мог быть заговорщиком против моего отечества прежде всего потому, что имел честь быть одним из представителей республики, ни от кого не зависящей и пользующейся правами иметь сношения со всеми государствами мира.

– Луккская республика, как и все католические государства, должна быть в зависимости от святого отца папы и служить интересам католицизма, – строго заметил доминиканец. – В настоящее время святой отец-папа утвердил авторитет короля Испании, единственного защитника католицизма, а потому все восстающие против испанского короля суть ослушники папы, тем более, если они для достижения своих гнусных целей объединяются с еретиками.

– Если ваше преподобие будете вести допрос в таком роде, то я не стану отвечать.

– Как? Вы не сознаетесь, что имели намерение поднять целую Европу против императора Германии, короля Испании и других католических владык?

Подсудимый ничего не отвечал.

– Вы не сознаетесь, что были в постоянной переписке с Голландией, с герцогом Дуэ-Понти и другими германскими протестантами?

Барламакки продолжал молчать.

– Вы не сознаетесь, что желали воспользоваться испанским гарнизоном для оказания помощи швейцарским протестантам, занимающим крепости?

Тоже молчание.

– Не можете ли вы ответить мне по крайней мере на следующее, – продолжал доминиканец, – с какой целью вы подымали народ от моря Немецкого до вод Севильи?

– С какой целью? – вскричал подсудимый, сверкая глазами. – Цель у меня была одна: спасти Италию от варваров. Для того чтобы моя дорогая родина была свободна, я готов призвать не только протестантов, но даже турок.

– Вы признаетесь, что желаете призвать неверных! – вскричал со злорадством инквизитор.

– Да, я признаюсь в этом. Варвары должны быть изгнаны. Этого хотел еще папа Юлий Второй. К сожалению, до сих пор еще народ не созрел для свободы. Я знаю, мое покушение ведет меня к смерти, но что же из этого? Моя кровь не останется на эшафоте, она оросит землю и спустя одно, два, три столетия, произведет плод, который сорвет свободный народ.

– Достойные судьи, – сказал доминиканец, обращаясь к трибуналу, – вы – свидетели всех мерзостей, которые осмелился произнести этот человек. Я, с моей стороны, считаю нецелесообразным продолжать допрос. Мне кажется, достаточно и того, что вы слышали…

Здесь кардинал-президент прервал инквизитора.

– Уже поздно, – сказал он, – прикажите отвести подсудимого в тюрьму, пора закрыть заседание и дать отдых судьям.

Никто не осмелился возражать президенту. Между тем как уводили подсудимого, доминиканец, допрашивавший Барламакки, сказал сладким голосом и совершенно спокойно:

– Ваша эминенция, конечно, прикажете пытать подсудимого?

– Это зачем? Он во всем сознался, пытка ничего бы не открыла нового.

– Тем не менее, – настойчиво заметил доминиканец, – трибунал инквизиции всегда приговаривает обвиняемого к ординарным и экстраординарным пыткам, даже и в том случае, когда обвиняемый признается на суде.

– Обыкновение инквизиционного трибунала для меня не может служить законом, – отвечал кардинал Санта Северина. – Заседание окончено, – прибавил он, вставая.

Барламакки, остановившись на пороге залы, бросил на президента взор, полный благодарности и удивления. Санта Северина величественно прошел среди монахов, кланявшихся ему в пояс. Придя домой, он устремил свои взоры на распятие, оставленное ему иезуитом отцом Еузебио, и задумался.

«Нет, – прошептал честный Северина, – ни за какие блага в мире я не осужу Барламакки, не пролью его крови, иначе она бы пала на мою голову так же, как кровь Иисуса пала на голову распявших его. Пусть погибнут мое состояние, моя жизнь, но зато совесть будет покойна».

Вдруг перед ним, точно из земли, выросла мрачная фигура отца Еузебио.

– Как, в этот поздний час! – невольно вскричал Санта Северина.

– Я – духовный руководитель совести вашей эминенции, – отвечал холодно иезуит.

– Руководитель моей совести! Я, кажется, не призывал вас для этого.

– По правилам святого Игнатия Лойолы, генерал ордена назначает руководителей и исповедников для всех, кому нужно. Сами короли не исключаются из этого правила.

– А, понимаю. Но в эту минуту я не нуждаюсь в духовном руководителе; я хочу покоя.

– Сию минуту я вас оставлю, – отвечал иезуит, – но прежде позвольте вам вручить вот это конфиденциальное письмо, которое поручил мне святейший отец-генерал для передачи вашей эминенции.

Сказав это, отец Еузебио положил перед кардиналом открытое письмо.

– Как, конфиденциальное письмо и открыто?.. – вскричал кардинал.

– Наши правила запрещают получать закрытые письма. Если один брат пишет другому, то третий непременно должен знать, что заключается в письме.

Санта Северина взял листок и прочел:

«Вы чересчур слабы. Неутверждение пытки было заблуждением с вашей стороны. Чтобы ничего подобного никогда не повторялось!

А. М. D. G.».

Эти ужасные строки сказали кардиналу, откуда они присланы. Честный Северина в первую минуту хотел изорвать гнусную записку и бросить ее в физиономию иезуита, но удержался и сказал:

– Хорошо, передайте генералу, что все будет сделано по его желанию.

Иезуит поклонился до земли и вышел.

Минуту спустя отец Еузебио в своей келье писал генералу иезуитов: «Он покорился или, лучше сказать, обещал покориться… но я ему не верю. На лице его было написано иное. Кардинал не есть тот инструмент, который был нам необходим. Он может доставить нам много хлопот».

В это же самое время Санта Северина, оставшись один, вскричал:

– Боже мой, Боже, какую подлую службу я должен исполнять!.. Нет, лучше смерть, пусть она избавит меня от этой страшной цепи.

В это время вбежал, запыхавшись, Сильвестр.

– Монсеньор, папа умирает, прислали за вами!

Санта Северина побледнел при этой новости и поспешил в Ватикан.

IX. Последние слова

Тишина и скорбь царствовали в апартаментах Квиринальского дворца, занимаемых его святейшеством Пием IV. Молчаливая покорная толпа папских приверженцев бродила по каменным плитам дворца, устланным мягкими толстыми коврами. Ковры эти совершенно заглушали шум шагов, так что люди скользили по ним бесшумно, словно тени. Сквозь завешенные толстыми портьерами окна пробивался столь слабый свет, что его могли переносить даже и глаза умирающего, для которого он скоро должен был померкнуть навеки. Неподвижно, словно труп, лежал Пий IV на своем высоком роскошном ложе, украшенном тиарой и ключами. Бледное лицо папы казалось еще бледнее от окружавшего его полумрака. Вдруг губы Пия IV зашевелились.

– Санта Северина!.. – прошептал умирающий.

– За ним послано, святейший отец! – поспешил ответить папский лейб-медик. – Он будет здесь через несколько минут.

– Вы мне поклянетесь, что это правда, профессор? – продолжал папа слабым голосом. – Вы ведь знаете, что солгать умирающему – великий грех.

– Успокойтесь, ваше святейшество, – сказал медик голосом, в котором слышны были слезы, – кардинал Санта Северина не замедлит явиться.

– Кардинал здесь! – послышался голос.

Действительно, Санта Северина стоял возле постели папы. Он склонился над умирающим с выражением горестного изумления; хотя он и оставил папу больным несколько часов тому назад, но тогда ничто еще не давало повода предвидеть близость катастрофы.

– Это ты, Санта Северина? – спросил умирающий, в первый раз употребив эту конфиденциальную формулу по отношению к своему любимому министру. – Ты не ожидал, что найдешь меня в таком положении, не правда ли?

– Отец мой!.. Вы будете здоровы и даже очень скоро! – ответил кардинал голосом, прерывавшимся от рыданий.

– Не утешай меня напрасно, друг мой! Я был слабым и неразумным папой, но душа моя непорочна, и я без страха могу смотреть в лицо смерти. Припоминая в этот последний час все свои поступки, я, кажется, могу сказать, что не сделал сознательно ни одного греха; если я и ошибался, то мои намерения были чисты; и я надеюсь, что Бог зачтет мне мои благие деяния.