- -
- 100%
- +
С точки зрения сексолога, в новелле «Кардиффская команда» подняты чрезвычайно важные проблемы, связанные со сложностью, спорностью, но необратимостью сексуальной революции. Напомню читателям её причины: рост экономической самостоятельности женщин; успехи НТР (научно-технической революции); открытие противозачаточных препаратов; акселерация подростков и, наконец, достижение высокого жизненного уровня, в частности, обеспечившего молодежи широкий доступ к автомобилям. Недаром же американские социологи полушутливо утверждали: «Мы сделали нашу сексуальную революцию на задних сидениях автомобилей».
В её рамках, вначале на Западе, а затем и в России, сложилось новое мышление и поведение:
1. В сознании нового поколения гедонистический аспект секса (потребность в половом наслаждении) уравнялся с двумя другими аспектами – биологическим (функция размножения) и психосоциальным (реализация потребности в межличностных контактах).
2. Произошел немыслимый ранее прорыв информации в средствах массовой коммуникации: прежде запретные темы попали в передачи телевидения и радио, они порой с излишней демонстративностью публикуются в газетах и журналах. Расширились лексические нормы в кино и на телевидении. Появились порнографические и полупорнографические издания. Открылись секс-шопы, в которых продаются фаллоимитаторы, искусственные влагалища и иные приспособления, предназначенные для усиления ощущений в гетеросексуальных контактах, а также для использования при мастурбации и в гомосексуальных половых связях.
3. Появились издания, рассчитанные на читателей, принадлежащих к сексуальным меньшинствам. Отменена уголовная ответственность за гомосексуальные половые контакты, если партнёры достигли совершеннолетия и вступают в половую связь без принуждения. Гомосексуальность была исключена из списка психических заболеваний.
4. Фактом стало отношение к семейному положению индивида, как к чему-то, что решает он сам. «Действительно, предпочтительно, но не обязательно вступление в брак, желательно иметь детей, но и бездетность не представляется аномальным состоянием. Короче, современная нормативность, будучи ответственным регулятором, в большей мере учитывает личное своеобразие человека, чем нормативность традиционная» . (Социолог Сергей Голод).
5. Наблюдается «омоложение секса», – тенденция к раннему началу половой жизни, когда о браке не может быть и речи. Именно это мы видим в новеллах Давенпорта.
6. Активизировалась внебрачная рождаемость, растёт число материнских семей («материнская семья » – термин, обозначающий, что семья возникла не в результате развода, а вследствие решения матери иметь ребенка вне брака). Именно так поступили Пенни и Дэйзи, матери Уолта и Би в новелле Давенпорта.
7. Резко возросло число разводов. Коэффициент разводимости (количество разводов, приходящихся на 1000 человек населения) вырос в семь раз и не снижается. Растёт число неполных семей, возникших при разводе.
8. Отмечается тенденция к снижению рождаемости, к малодетности и сознательной бездетности в семьях.
9. Происходит смена авторитарной семьи, когда роль главы семьи принадлежит мужчине, на эгалитарный (от французского «эгалите» – равенство), когда муж и жена в равной мере разделяют руководство в семье.
10. Отмечается феминизация (ориентация на женственность в манере поведения и в одежде) юношей и маскулинизация девушек (ориентация их на мужские манеры). Именно так относятся окружающие к играм Би в трансвестизм.
Перечень этот может быть продолжен, хотя круг охваченных им явлений кажется и без того слишком уж широким. Общей основой для всех названных как позитивных, так и негативных тенденций является то, что идёт существенная ломка половой этики, происходят важные перемены в различных сферах социальной жизни, связанных, так или иначе, с половыми взаимоотношениями, с формами семьи, с половым воспитанием. По словам Сергея Голода: «…сексуальность раздвигает границы своего распространения. Выходя за пределы брака, она приобретает в равной мере существенное значение, как для мужчин, так и для женщин. Более того, происходит активная переориентация на возможности таких отношений вне института брака. Все названные перемены способствовали зарождению новой системы ценностей и отношений». Противодействие этому процессу со стороны консервативной части общества («отцов») привело к «бунту детей», потрясшему Европу в середине шестидесятых годов.
Можно либо соглашаться, либо спорить с Давенпортом, предложившим свою тактику взаимоотношений «отцов и детей» в мире, возникшем в ходе сексуальной революции. По словам М. Немцова: «Большинство критиков и обозревателей действительно поместило „Кардиффскую команду“ в категорию „гомоэротики“ и „мальчиковой любви“, <…> а самого Давенпорта зачислили чуть ли не в ряды певцов педофилии. Действие почти всех его рассказов из этой книги, правда, перенесено в „растленную“ Европу, но критику Кристоферу Кэхилу это не помешало съязвить, что если бы Гаю Давенпорту довелось публиковать свою прозу, критику и рисунки в Интернете, им бы быстро заинтересовалось ФБР. Но поскольку пишет он всего-навсего книги, к влиянию которых, как подразумевается, у американской молодёжи иммунитет, то эксцентрике его ничто не угрожает».
Это очень серьёзные обвинения, требующие тщательной проверки. Попробуем определить степень их справедливости.
Быть иными…
Складываясь в совокупности в метановеллу, многие новеллы Давенпорта сами как бы составлены из коротких кубиков-рассказиков. Их фабула и последовательность позволяют глубже понять смысл произведения в целом.
Первый кубик-притча из новеллы «Синева августа» повествует о способности видеть чудеса и творить их. Назовём её: «Чудесная буква алеф».
Даниил, Иаков и Иешуа стояли под деревом, на котором росли самые вкусные фиги во всём Иерусалиме.
« – Вот если б фиги, – сказал Даниил, – можно было бы сбивать как яблоки, и был бы у нас шест. <…>
– Хотите фигу? – сказал Иешуа. – По одной на каждого. Закройте глаза и вытяните руки.
Он взмахнул рукой, и в ладони появилась сочная синяя фига. Он дал её Даниилу. Ещё один взмах и щелчок пальцами – и возникла фига для Иакова».
Учитель Закхай рассказывал детям о букве алеф, с которой начинается еврейский алфавит.
« – Иешуа! – позвал учитель. – Разве пристало есть фиги, когда мы учим алфавит? <…> Так расскажи, что тебе известно об алефе, если ты закончил кушать».
В пальцах Иешуа появилась фига.
« – Возьми себе фигу, о Учитель. И ещё одну. И вот ещё. Мой отец послал тебе их.
– Я поблагодарю его, когда встречу, – тихо произнёс Закхай.
– Алеф! – произнёс Иешуазвонко. – В алефе есть юд сверху, и юд снизу, а между ними линия. Как любая граница, эта линия объединяет и разделяет. Верхний юд – это Создатель Вселенной, Земли, Солнца, Луны, планет и звёзд. Нижний юд – мы, люди. Разделительная линия – Тора, пророки, закон. Это глаз, чтобы создатель видел, на что мы способны. Сам же он нагляден в своей работе, в мире. <…>
Алфавит состоит из картинок. Смотришь на них и видишь, что они изображают лошадь или верблюда. Алеф – изображение целого мира. Холодная вода на пыльных ногах – это прекрасно, и запах стружек, и виноградная кожица в вине, и мёд, и танцы под тамбурин и флейту. Эти чудесные вещи находятся здесь внизу, но появились они оттуда, сверху. Вот оттого-то и проведена линия между верхним юдом и нижним. <…>
Закхай застыл на табурете. Он запустил пальцы левой руки в бороду. В правой покоились три фиги. <…>
– Говорил я тебе, что Иешуа – мешуга (с еврейского – «сумасшедший»), – шепнул Даниил Иакову».
Иешуа в какой-то мере прав: графика букв еврейского алфавита отдалённо ещё напоминают рисунки тех животных и предметов, от названия которых они произошли (алеф – «бык», бет – «дом», гиммель – «верблюд» и т. д.). Греки, заимствовавшие семитские знаки, вовсе не понимали их названий (альфа, бета, гамма – просто названия букв); в европейских же алфавитах они и вовсе стали звуками а, б, в, г… Но, право же, чтобы в графике буквы алеф увидеть то, что разглядел Иешуа, надо подлинно быть иным, чем окружающие, чудотворцем, обретя в награду за свою инаковость кличку «мешуга»!
Чтобы читатель мог сопоставить собственное восприятие алефа с тем вдохновенным толкованием, которое пришло в голову гениальному подростку, приведу эту букву в тексте. Вот она: א. Иешуа верно подметил, что над и под наклонной чертой, разделяющей алеф надвое, располагается буква י (йуд или юд).
Второй рассказ-кубик: «Чтобы не лишаться творческих способностей, надо защищать собственную инаковость».
Лондонского профессора Джеймса Сильвестра пригласили преподавать в Виргинский университет в 1841 году. Вскоре он убедился, что его студенты – круглые неучи, высокомерные снобы и к тому же безнадёжные антисемиты.
Между профессором и его питомцами происходили следующие диалоги:
« – Мистер Баллард, вы можете привести эвклидово доказательство теоремы Пифагора о правильном треугольнике?
– Отсоси.
Ему пришлось справляться, что означает это слово и он вспыхнул от стыда. По совету знакомого профессора он приобрёл трость с клинком. На всякий случай. Платили ему пристойно, но беспокоило, что работы, которые он писал, становилось всё труднее закончить. Сильвестр славился тем, что обычно завершал математическую статью за месяц. Он был Моцарт математики. Эти вульгарные варвары со слугами и дуэльными пистолетами делали его бесплодным».
Однажды он случайно повстречал на улице трёх своих студентов братьев Уикс, которые принялись оскорблять «жалкого профессоришку», вовремя не снявшего перед ними, джентльменами, свою «жидовскую шляпу».
Сильвестр грациозным движением выдернул клинок из трости и проворно воткнул в грудь Альфреда Уикса. Тот принялся верещать, остальные братья удрали. Вызванный врач констатировал лёгкую царапину, и уверил раненного, что, вопреки его истошным воплям об уже наступившей смерти, его жизни ничто не угрожает. Сильвестр же уехал в Нью-Йорк и основал там первый в США факультет математики. К восхищению коллег он снова смог писать свои талантливые труды.
Много лет спустя букву «алеф» (א) в память о Сильвестре стали использовать в математике как символ трансфинитности.
Третий кубик-рассказ из этой новеллы: «Приходится скрывать свою инаковость, прибегая к инкогнито».
Знаменитый Томас Эдуард Лоуренс, вошедший в мировую историю как Лоуренс Аравийский (в одноимённом фильме его сыграл Питер О’Тул), посетил однажды английского художника Генри Скотта Тьюка: «Когда я впервые увидел вашу картину, Тьюк, я узнал родственный дух, а ведь жизнь не такая длинная, чтобы откладывать встречу с близким по духу».
Лоуренс позировал нагим и на свет появился «Портрет рядового авиации Росса». Пришлось прибегнуть к инкогнито. Генри Тьюк был известен своим пристрастием к однополой любви и изображал лишь красивых нагих мальчиков и юношей. Лоуренс, с его молодым тренированным телом, вполне соответствовал художественным принципам и вкусам художника, но он вовсе не собирался делать собственную гомосексуальность достоянием всех своих сограждан. Ибо, хотя инаковость может быть самой разной (поэтический мистицизм и чудотворчество Иешуа, математическая одарённость Сильвестра, гомосексуальность Лоуренса), все, отмеченные ею, расцениваются окружающими как «мешуга», чудаки или даже преступники.
Новелла «Барсук» утверждает: «Призрачный пёс – не всегда галлюцинация».
Мальчики Давенпорта – обычно фантазёры и чудотворцы. Вот, скажем, триумфальное прибытие Николая (точнее, Миккеля) в новелле «Гуннар и Николай»:
«У румпеля, как вскоре выяснилось, сидел парнишка – симпатичный и подтянутый. Он срезал курс напрямую к берегу, прямо в песок между скал, о который, к изумлению сотни вытаращившихся на него курортников, и чиркнул нос яхты.
Искусно и с небрежной лёгкостью спустив паруса, он свернул их треугольниками, всё меньше и меньше, покуда не оказались с носовой платок. Затем, щёлкая тут и хлопая там, будто закрывая секции складного метра, насвистывая попутно мелодию Луиджи Боккерини, он сложил лодку – мачту, оснастку, каркас, киль, руль и всё прочее – в горсть реек и шнуров. Ещё раз перегнул пополам, ещё раз, заткнул салфетками парусов и сунул всё в карман своей штормовки на молнии. <…> Не глядя на ошеломлённых загорающих, один из которых уже как бы бился в припадке, и, не реагируя на прыжки и вопли мальчишек, требовавших повторения, он зашагал по берегу со всем апломбом своих двенадцати лет, пересёк дорогу и углубился в тёмную прохладу леса Троллей».
У Аллена из новеллы «Барсук» фантазии менее мужественны, зато они у него намного утончённее, а его музыкальные пристрастия гораздо более серьёзны. Он уверен в существовании «непрерывной плёнки сущностей, толщиной в один фотон». «Всё предвидимое располагается в континууме этой плёнки. Поэтому все соответствия, взаимоотношения одной информации с другой – в первую очередь различия. Цвета, формы, текстуры. То, что видишь, тем владеешь. Принимаешь это в себя. Всё – сущность» . Эти рассуждения изрядно истощили терпение папы Аллена, редактора очень серьёзного журнала. Зато пёс по кличке Барсук – весь внимание. Их диалоги с Алленом посвящены самым интимным переживаниям подростка.
« – Ты влюблён в Харальда? <…>
– Кажется, – ответил Аллен.
– Это хорошо или плохо?
– Я бы сказал, хорошо. Очень хорошо».
Впрочем, Аллен использует своего пса не только для бесед, но и для более предосудительных занятий. Так, вроде бы по собственному почину Барсук обнюхал влюблённую парочку, чьи «рты паслись на губах друг друга медленными кругами, а джинсы запутались на лодыжках» , а затем доложил о характере запахов Аллену:
« – У него водоросли со сливками, – сообщил, он, смеясь. – У неё тунец под майонезом».
У Барсука есть функция и поважнее – он служит как бы пробным камнем в отношениях близких друзей с Алленом.
« – Кто такой Барсук? – спросил Олаф.
– Пёс Аллена. Он уже здесь, друг Аллен?
– Пока нет.
– Как, – спросил Олаф, – может пёс сюда добраться, если Аллен его с собой не взял?
– Полегче, – ответил Харальд. – Я с Алленом ездил в долгие велосипедные походы, и Барсук был с нами, но я его толком не разглядел, ведь я не такой любитель приведений, как Аллен ».
В конце концов, и Олаф стал воспринимать Барсука всерьёз, не подвергая сомнению рассказ Аллена:
«…в тот день, когда я, наконец, взял Барсука с собой в город, он с ума сошёл от счастья, всех осматривал, всё. <…> И стоило мне установить пюпитр и заиграть сонату Телеманна, как он тоже заиграл на виолончели, отбивая такт хвостом под музыку, которую никто из нас никогда не услышит.
– А мы разве её не слышим? – спросил Харальд.
– Если бы, Харальд, – произнёс Олаф, – ты этого не сказал, я бы разочаровался в тебе на всю оставшуюся жизнь».
«Кто или что делает подростков гомосексуалами?»
Олаф, студент матери Аллена, преподавательницы университета, – скаутский вожатый Харальда. Подобно Харальду и Аллену, он – «ядерный» гомосексуал.
«Аллен подозревал, что люди создают себя сами, – только так он мог объяснить Олафа. Родители произвести его не могли. Родители так мыслить не умеют. Бог? Но чего ради Богу, чьи мысли чисты, вырезать верхнюю губу Олафа именно так, со складкой и ямочкой в уголках, и придавать ему настолько лукаво-эротическую форму и настолько совершенный стиль, что всё в нём стало именно таким, каким хотелось бы Аллену. Истина в том, – как жаль, что люди этого не понимают, – что Олаф создал себя сам. Ты должен знать, на что хочешь быть похож. А природа повинуется.
– По-моему, правильно, знаешь, – согласился Харальд. – Ты кое-что открыл. Однако тело Олафа – такое от плавания, бега и спортзала.
– Понятно, друг Харальд. Но его улыбка, и взгляд, и всё его дружелюбие – нет. Всё это – как он его получил? Ведь торчок у каждого есть, у всех мальчишек, но вот Маркус похож на чмо, а яйца у него с горошинку.
– Олафу семнадцать, Маркусу – десять.
– А ты можешь поверить, что у Олафа он был похож на Маркусов, когда ему было десять лет? Ни за что. Я бы сказал, что размером он был c колбаску, и торчал, как у тебя, приводя всех в восхищение. Олаф придумал свой торчок симпатичным чудовищем, вот он и стал таким.
– Я знаю, что у него друг был, когда он был маленьким. Он мне сам рассказал. Им никогда не нужно было говорить, что им хочется. Знали сами в одно и то же время. Вместе сбрасывали штаны, как по сигналу. Мне кажется, Олафу с тех пор грустно. Друг лет в четырнадцать почуял девчонок и с тех пор за ними ухлёстывает, горбатится там, соображение только и остаётся, как одну трахнуть и до другой добрести. Олаф говорит, что девчонки сами в себя обёрнуты, дружить с ними трудно. <…>
– Ну разумеется, я сам себя сделал! – сказал Олаф. – Аллен совершенно прав. Насколько незамысловат я был, говорить не буду. Лет трёх, должно быть, – насасывал себе большой палец, коленки вовнутрь, подвержен коклюшу, из носа постоянно течёт, и пироман к тому же – я начал переосмыслять себя. К шести палец сосать не перестал, но мне было видение. Я знал, что некоторые люди меня восхищают, а некоторые отвратительны. Как философ, я понимал, что люди, которые мне не нравятся, омерзительно намерено. Была, например, девчонка с жемчужной бородавкой в ноздре. Она заставила её там вырасти назло родителям – и назло мне. Ей нравилось тошнить в детском саду, без предупреждения. Нянечка просила её сотню раз, не меньше: показывай на ротик, когда блевать собираешься. Никогда не показывала. Ох, каким счастьем сияли её глазёнки, когда она заляпывала все свои книжки-раскраски, мои кубики, нянечкины туфли. Из этого следовало, что люди, которых я любил, сами сделали себя достойными восхищения. К восьми годам я был влюблён до официально признанного безумия в двенадцатилетнего с огромными карими глазами, копной кудрей и длинными ногами, который прилюдно щупал себе промежность. Я бы с радостью умер, только бы стать им, хотя бы на денёк. Я сделал лучшее из всего возможного: настроил себя желать, заставлять, колдовать так, чтобы стать им. Получилось. Получилось настолько хорошо, что, когда я встретился с Хуго в двенадцать лет, я понял, что он влюблён в меня, и сердце моё подскочило до самого горла. Так должно случится с каждым, хотя бы один раз. Мы стали друг другом. Носили общую одежду. У меня осталась пара джинсовых штанишек, я их спрятал подальше, совсем протёрлись, как марля, – мы их оба носили».
Может быть, это Олаф своим примером злонамеренно совратил Аллена с Харальдом? Тем более что он явно попустительствует взаимным гомосексуальным привязанностям обоих друзей. «Барсук так смешно смутился, когда Харальд сначала не обратил внимания на вытертые старые джинсы, которые дал ему поносить Олаф с условием, что если он их потеряет или порвёт, то лучше бы ему тогда притвориться кем-нибудь совсем другим в чужой стране. Но ему хотелось, чтобы мы их носили.
– Но мы же понимаем, – сказал Харальд, да так серьёзно.
– Надеюсь, – сказал Олаф. – Очень не хотелось бы, чтобы только мы с Барсуком понимали, что здесь происходит».
И не в скаутском ли походе была разбита палатка, внутри которой находились Харальд с Алленом, когда снаружи хлестал дождь?
«– Круче не бывает – сказал Харальд. – Долой одежду.
– Мы задубеем.
– В сухое, в смысле, пока баиньки не свернёмся. <…> Носки.
– Что там с носками?
– Над фонарём развесить. Сначала понюхать. Я твои, Олаф так и делает.
– На. Чёрт возьми, ты в самом деле как Барсук.
– Славно. Штука в том, чтобы узнать человека, который нравится. Олаф говорит о тайных запахах не для всех. Рубашку.
– А это меня не вгонит в краску?
– Всё сиренью пахнет.
– Жасмином. Маслом для тела, после ванны. Чтобы кожа не пересыхала и не чесалась.
– Какой ты всё-таки ещё младенец. Трусики.
– Трусики. Дай снять сначала. А я у тебя тоже должен? И если я нюхать буду, то что мне вынюхивать? <…>
– Олаф нюхает, чтобы себя с ума свести, как он говорит. Но он мило с ума сходит для начала. И балда у него встаёт, все двадцать сантиметров.
– А потом что?
– Слушай, какой дождь».
Похоже, состав преступления налицо. Но дело, однако, в том, что Олаф менее всего демонстрировал свою гомосексуальность скаутам с гетеросексуальной ориентацией. Читатель может судить об этом из текста новеллы: «Беньямин спросил о Польше, о фашистах, о войне. Уге спросил, почему небо синее, а самое синее – в августе. Расмус <…> попросил Олафа снова рассказать им о внутренних органах девчонок, и о том, что именно там происходит. Исаку хотелось побольше послушать про ребят в Дюссельдорфе, которые заправляли велосипедной мастерской, плевать хотели на любое начальство, заклятые враги капитализма, про семью и девчонок».
При выяснении природы гомосексуальной активности Харальда и Аллена, ссылки на Олафа ни причём. Все трое – «ядерные» гомосексуалы, характер ориентации которых сложился в ходе половой дифференциации их головного мозга ещё в утробах их матерей. Тем ценнее их поддержка друг друга; они не чувствуют себя изгоями и, став постоянными партнёрами, могут не искать встреч с незнакомыми геями.
Это крайне важно для Аллена. Очень уж высока его врождённая эротичность; он слишком озабочен тем, чтобы все вокруг видели какой он симпатичный паренёк. Вот, скажем, его приготовления к свиданию с Харальдом в Ботаническом саду. «Аллен сорвал голубой галстук, который мама заставляла носить под цвет глаз, и сунул в ранец. Стащил через голову рубашку, заменив её на серую футболку из ранца. Потом сменил короткие штанишки на совершенно коротенькие, молния которых даже не застёгивалась до верха.
– И с босыми лапами? – спросил Барсук.
– Да, друг Барсук, и без трусов. <…>
– Ах, какой красавчик – для мальчишки…».
Словом, Аллен делает всё, чтобы выглядеть, по его понятиям, как можно более сексуальным. Предназначается это, разумеется, в первую очередь для Харальда, но Аллен не упустит и любой иной возможности, чтобы убедиться в собственной сексуальной привлекательности. Он примет такие доказательства от кого угодно, лишь бы этот любой ему самому казался симпатичным. Когда Аллен выходит «на охоту», выражение его лица теряет прежние ангельские черты: «По тропинке, извивающихся среди голубых лилий и высокого кустарника, Аллен, глаза предположительно угодливы, губы надуты в догадках, с незастёгнутой ширинкой, словно собирается пописать» . Даже не скажешь, что этот двенадцатилетний мальчишка совсем ещё недавно краснел, когда Харальд нюхал его рубашку. А парней, готовых на него клюнуть, хватает с избытком. Вот, скажем, балтийский матрос:
«Незнакомец напротив Аллена был светловолос и подтянут. От напряжённого взгляда голубые диски его глаз, казалось, слегка косили. Рукава рубашки закатаны выше локтей. Джинсы смяты в паху и у колен. Лет двадцати, дружелюбен, сделано в Скандинавии».
А вот и явная попытка соблазнить сверхэротичного Аллена:
«Молодой человек, словно свалившись с неба на траву розенборгского дёрна, лежал, раскинув руки и ноги, рубашка свёрнута под головой, джинсы расстёгнуты, трусы спущены на бёдра». <…> Пёс-призрак не замедлил сообщить об этом Аллену:
«– Нами любуются.
– Мною, точнее говоря. <…>
– Тебе не кажется, что твой воздыхатель грубоват – из доков Кристиансхавна, что скажешь?
– Скажу, что так оно и есть.
– Грязь под ногтями. Но симпатичный. Вдоль носа – плоская косточка, спускается отвесно оттуда, где почти сходятся его бронзовые брови, до самого квадратного кончика».
Своеобразный внутренний диалог, учитывая двенадцатилетний возраст Аллена!
Такие гомосексуальные подростки как он, нуждаются в половом воспитании больше, чем кто бы то ни было. Но кому можно доверить подобную миссию? Священнику, который, запугивая Аллена греховностью его поведения, ввергнет его в тяжкую невротическую реакцию? Родителям, которые пока что пребывают в спасительном неведении по поводу сексуальной ориентации их любимого сына?
Гай Давенпорт, которого критики обвиняют во всех смертных грехах и явно относят к разряду «мешуга», пытается ответить на этот вопрос притчей «о Товии, Архангеле и рыбе».