Советник царя Гороха (сборник произведений)
- -
- 100%
- +
Лейтенант даже несколько раз энергично встряхнул головой, как бы стараясь отогнать видение, но значок не исчезал, подскочив со стула от возбуждения, он облизал пересохшие губы, не отрывая взгляда от низа отчетной колонки. Все такой желтый квадратик с красной вертикальной полоской ритмично мерцал в углу жидкокристаллической плоскости.
Процедура расшифровки всех сообщений одинакова и проста. Собственно, все сообщения в сети были шифрованы, но они автоматически переводились программами, входящими в обычное программное обеспечение станционных и иных терминалов. Это сообщение было другим, для него требовался чип со специальной программой многоуровневой дешифровки, за неприкосновенность которой ответственность была столь велика, что за любые происшествия с ним можно было поплатится жизнью. Каждый терминал имел свою программу для таких случаев и то, что присылалось с центрального сервера с таким уровнем защиты, было специально зашифровано лишь для одного конкретного терминала, и чипы других с программой были так же бесполезны, как ключи под другой замок. Впрочем, некоторые специалисты могли бы их использовать как основы для программы-взломщика, поэтому они и охранялись с такой строгостью, о которой ходили мифы..
Впервые за все время службы, и несомненно, впервые за всю историю этой станции он достал магнитную карту-ключ и открыл сейф-тайник, находящийся в отсеке автомата управления четырнадцатого и пятнадцатого топливного блок-резервуаров. Его руки дрожали мелкой дрожью от возбуждения. С трудом среди множества чипов с информацией он нашел нужный: программу дешифровки «Собор», хранящуюся на пластиковой коробочке с разъемами, размеры которой не превышали размеров детского ногтя. Куцапые пальцы не могли ввести это микроскопическое чудо техники в порт на задней стенке компьютера. Во всем теле ощущался то холод, то жар: такое волнение, которое может быть только после долгого периода сонной апатии. Ну надо же! Секретное правительственное сообщение категории Б! Здесь, в этом всеми забытом месте. Если это так, то что-то произошло.
Когда на экране были выданы результаты расшифровки, воспаленные от постоянного ветра и бессонницы глаза лейтенанта пробежали следующее строки с такой быстротой, что от восприятия до осознания информации был такой же длинный путь, как от принятия пищи до ее усвоения.
«ШК1/ ШП23/ВЛС ( первый канал шифросвязи, двадцать третий подраздел шифрования, внешняя линия…)
ПОЛНОМОЧИЯ: ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ СТРАТЕГИЧЕСКОГО ПЛАНИРОВАНИЯ– МИНИСТЕРСТВО ОБОРОНЫ РФ
ГРИФ: КРИПТОСЕКРЕТНО
УРОВЕНЬ ДОСТУПА: Б
ЦЕНТР СТРАТЕГИЧЕСКИХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ. НИЖНИЙ ТАГИЛ – 4 ДЕЖУРНОМУ СТАНЦИИ АС 372 ТВЖД СООБЩАЕТ О ПРИБЫТИИ НА ТЕРРИТОРИИ ВВЕРЕННОГО ВАМ ОБЪЕКТА ЭКСПЕДИЦИИ НИИ «РОСБИОТЕХ», КОТОРОЙ НЕОБХОДИМО ОКАЗЫВАТЬ ВСЯЧЕСКОЕ СОДЕЙСТВИЕ В ВОПРОСАХ РАЗМЕЩЕНИЯ, СНАБЖЕНИЯ ТОПЛИВОМ И МЕРОПРИЯТИЯМИ ПО МАСКИРОВКЕ. СОГЛАСНО РАСПОРЯЖЕНИЮ №648 МИНОБОРОНЫ РФ ОТ 10.12.2026 РАЗРЕШЕНО СНАБЖЕНИЕ ЭКСПЕДИЦИИ ТОПЛИВОМ ИЗ РЕЗЕРВНЫХ РЕЗЕРВУАРОВ ВАШЕЙ СТАНЦИИ, ОДОБРЕН ТАКЖЕ ВОПРОС ОБ ОБРАЗОВАНИИ ЛАГЕРЕМ ЭКСПЕДИЦИИ И ВАШЕЙ СТАНЦИЕЙ ОБЩЕЙ ЭНЕРГОСИСТЕМЫ ПО ТИПУ «КАМА – 4». ДОЛОЖИТЬ О ВЫПОЛНЕНИИ ПО ПРИБЫТИЮ ЭКСПЕДИЦИИ В ТЕЧЕНИИ 72 ЧАСОВ. ПРИБЫТИЕ 14.12.2026. 14.10 МОСКОВСКОГО ВРЕМЕНИ.
ВЛС/ШК4/ШП87
КОНЕЦ СООБЩЕНИЯ.
Экспедиция? Здесь, в такой глуши? Но с какой целью? И главное, уже завтра. Люди, живые люди! Энергосистема типа «Кама-4». Значит лагерь – это небольшой состав на десять-пятнадцать вагонов, который и присоединится к разъемам станционных установок. И раз «Кама-4», значит восемьдесят процентов мощности он будет получать от собственных генераторов, требующих топлива, много топлива.
Необходимо было использовать запасную ветку, идущую к порталам станции. Эта ветка всегда была скрыта в грунте, и он о ней никогда не вспоминал, но достаточно задать станционному компьютеру необходимую команду, и железнодорожный путь длиной почти два километра (тупик на один состав) поднимется из грунта, словно покойник в день Страшного Суда. Это не он придумал такую метафору, это дописал какой-то шутник в генеральной инструкции к станционному оборудованию
. И на этот восставший из временной могилы путь можно загнать состав и накрыть специальной тканью так, что он будет похож на небольшой пригорок, и все… эксперты уверяют, что даже на спутниковых снимках ничего нельзя будет заметить. Станция имела еще немало секретов, и вообще была действительно важной точкой на карте, будоража воображение яйцеголовых стратегов из штабов всех пошибов. Как бы там ни было – это пятнадцать тысяч тонн топлива в пятнадцати подземных резервуарах, это проходящий через территорию полуметровый трубопровод с чудовищным давлением, это несколько десятков насосов и компрессоров, постоянно включающихся в работу. Но сложно осознать всю важность станции для какой-то там чертовой военно-экономической стратегии, если приходится на ней находиться в полном одиночестве месяцами, сходя с ума.
Но здесь появятся люди! Настоящие… С которыми можно будет перекинуться парой словечек. И которые даже будут отвечать, смотреть на него, качать головой… Может быть, даже девушки. А что, все возможно.
Утро настало, как всегда зимой, тусклое и безрадостное. Небо опять закрывала призрачно-серая мгла и между холмов глухо завывал ветер, несущий в своих объятиях мелкую мерзлую пыль. Настолько мерзлую, что она казалась абсолютно сухой, хотя включала в свой состав немалую долю льда. К счастью, это должно было быть последнее утро в гнетущем полном уединении. Последний раз Дмитрович был в человеческом окружении три с половиной месяца назад, во время короткого межвахтенного перерыва. Какие бы люди не прибыли, они были бы людьми А это самое главное.
С ночи лейтенант наводил образцовый порядок в своем нехитром хозяйстве. Он сделал генеральную уборку, выгладил обмундирование, мурлыча себе под нос какую-то популярную несколько лет назад мелодию. Строго следуя уложению, он гладко выбрился и смазал голову бальзамом-депилятором, вновь обретя положенную блестящую лысину. По крайней мере, он не опозорится, покажет себя по всей положенной форме. Глядя на свое отражение в зеркале над армейским умывальником, он удивился своей схожести с буддийским монахом: гладкая выпуклая голова, задумчивые, чуть раскосые глаза, тонкая шея…
Соленая вода из местной скважины, непригодна для питья, раздражала кожу при бритье, поэтому обычно на вахте Димитрович удалял щетину только тогда, когда она начинала его колоть и раздражать, вызывая неприятный зуд. Интересно, могут ли в условиях изоляции завестись вши? Кто знает, но лейтенанту не хотелось этого на себе проверять. Поэтому он всегда, или почти всегда соблюдал гигиеническое уложение… Грязь расшатывает нервы не меньше, чем голод и жажда…
Уже было ровно два часа, и Дмитрович, не находя себе места от нетерпения и приятного волнения, вышел к пути встречать экспедиционный состав. В свежевыглаженной форме, бодрый, умытый и даже благоухающий дезодорантом. Увидев издали приближающийся локомотив, он не смог удержать радостную улыбку, которая озарила его лицо, придав ему немного глупый вид.
Ровно в четырнадцать десять поезд преодолел стрелку и оказался в тупичке. Локомотив дал отрывистый гудок о прибытии. На вагонах было написано «Экспедиция», но это были такие же стандартные вагоны, как и те, что ежедневно проходили на станцию. И только теперь до Дмитровича дошла простая истина, стершая с лица улыбку: перед ним обычный автоматический состав. В нем нет и не может быть людей! Людей нет! Нет…Всего лишь очередной робот…От осознания этого стало вдруг так грустно и обидно, словно в тумане пустыни растворилась последняя надежда, так влекшая к себе. А холодный ветер все так же нес мерзлую пыль, а тускло-желтое солнце едва пробивалось сквозь мглу вечно бушующего моря серых облаков, проносящихся по бескрайнему небу. Медленно Дмитрович опустился на колени, потому, что ноги вдруг перестали его слушать и охватил лысую голову руками, только сейчас ощутив, как ледяной воздух впивается в этот оголенный участок кожи тысячами острых иголок.
И тут он ощутил дрожь во всем теле и тяжелую внутреннею злобу, от которой загустела слюна во рту. Вместе с морозным воздухом в легкие врывалось желание бунтовать, жажда подняться, отряхнуть со штанин мерзлую землю и сделать что-нибудь, чего он сам от себя не ждал. Он сцепил зубы так, что заболели жевательные мускулы и подскочил на ноги. Со злостью сплюнул сквозь зубы на громады стальных колес и начал отряхиваться. Это отряхивание чуть не превратилось в сумасшедший танец, как полное отчаяния и одновременно презрения ко всему сущему «Яблочко» обреченных матросов. Словно пьяный, он заорал похабную песню: просто потому, что уже не мог терпеть и молчать, а говорить было некому и нечего… Но заорав, он оглянулся вокруг с каким-то смущением, будто уличенный в непристойности… Ему показалось, что кто-то за ним наблюдает, и всегда наблюдал… Как Большой Брат… Он ощущал на себе чей-то взгляд, и не увидев никого вокруг, истерически расхохотался. Он хохотал страшно, сотрясаясь всем телом, что нельзя было понять, смех это или рыдание.
Наконец он вернулся в сторожку, и посидев немного, взял себя в руки. Натянув канадку и накинув капюшон, лейтенант начал подключать вручную прибывший состав к разъемам и топливным гидрантам. Всю работу он проделывал механически, апатично, словно сам стал роботом. Глаза смотрели в пустоту остекленевшим взором, от которого поежился бы даже зверь…но не эти тонны автоматизированного металла на рельсах…
Эпилог
Война закончилась еще две недели назад, но только теперь Дмитрович получил демобилизационный билет, и ехал домой. Точнее, сначала по инстанциям, но можно считать, уже домой. Он ехал один на товарном поезде, в пустом вагоне, предназначенном для перевозки бронетехники. Дневной свет проникал сквозь узкие щели, и столбы мелькали призрачными тенями с такой ошеломительной частотой, что глаза приходилось прикрывать, иначе они, автоматически прослеживая частое мелькание, начинали болеть. У поездов больше не было умиротворяющего стука, вместо этого в гулкой пустоте вагона звучало неприятное визгливое жужжание тяговых электродвигателей, больше похожее на работу колоссальной стоматологической бормашины.
Товарный поезд, который обязан был остановиться на вокзале его родного города, шел без остановок, изредка, возле населенных пунктов, ныряя в бесконечные черные тоннели. Погружаясь в тоннель, всегда испытываешь неприятное чувство, особенно, если при этом нет никакого освещения внутри вагона. В тоннелях всегда мрак гораздо плотнее и непрогляднее, нежели в любую, самую темную ночь на поверхности, и это погружение в чернильную плотность подземельного мрака рождает в сердце томительную тревогу, похожую на предчувствие неминуемой беды. Звук, отраженный от бетонных стен узкого замкнутого коридора, превращался из жужжания в стон, похожий на стон умирающего животного.
Наконец состав в очередной раз вынырнул из тоннеля и Дмитрович встал, прижав глаза к толстенному мутному стеклу в смотровых щелях. В эти щели всегда смотрели не изнутри, а наоборот, просто проверяя, загружен вагон или нет, чтобы по ошибке не прицепить к составам порожняк. Сейчас эту работу тоже на большинстве станций делали автоматы, но щели, к счастью, сохранились. Он увидел поля, бесконечные поля, засаженные зеленеющей пшеницей… а может ячменем или овсом. Лейтенант был крайне далек от сельского хозяйства, и не смог бы отличить даже овса от пшеницы, потому что не представлял, чем они могут отличаться. Для него это всегда хлопья в красочных коробках, почти одинаковые на вид и немного разные на вкус, и он не мог и подумать, что хлопья на самом деле на полях не растут.
Наконец поезд, плавно снижая ход, начал приближаться к станции, где нужно было сходить. Это не был его родной город, но именно к комендатуре этого города он был приписан, как и все служившие на ТВЖД. Здесь необходимо было оформить демобилизационное свидетельство на основе имеющегося приказа. Высота звука тяговых двигателей снижалась перед торможением, будто эти самые двигатели вырастали в размерах. Вскоре состав, хрипло завизжав тормозными колодками, остановился, волнообразно сотрясаясь в межвагонных сочленениях. Не теряя времени Дмитрович накинул на плечо лямку рюкзака, и приоткрыв инспекторскую дверцу вагона, выпрыгнул на насыпь. Обувь соскользнула и он, не удержавшись на ногах, грохнулся на щебень балласта и порядочно ободрал локти и колени. Царапины слегка кровоточили, и в июньскую жару начали почти сразу печь и саднить от соли, что выделяется вместе с потом. Он находился в той стороне станции, где останавливаются лишь товарняки: пункт ожидания перед порталом разгрузки и переформирования. Густо пахло свежей травой… Этот запах почти стерся из памяти, и вот он опять, будто из детства, вернулся и от этого стало грустно. Оказывается и у него когда-то была жизнь, в которой пахло свежей травой, а не пустынной солоноватой пылью. Далекая и странная, но такая настоящая жизнь. Которой не стало после трех одиноких лет на станции 372, где он даже разучился толком разговаривать с людьми и все больше привыкая вести беседу сам с собой. Ну, или, если выразится мягче, мыслить вслух.
Поправил сбившийся рюкзак и зашагал вдоль бесконечного ряда вагонов, ожидавших своей очереди на погрузку или разгрузку. Обходя их, словно стены лабиринта, он наконец вышел на тропинку, ведущую к зданию вокзала.
Подойдя к киоску, где продавались какие-то мелочи вроде зажигалок и брелоков, он увидел на перроне одинокую женскую фигуру. Одетая в летнее платьице, девушка выглядела такой невероятно легкой и воздушной, словно пушинка. Она явно кого-то ждала. Она встречала каждый проходящий поезд и всматривалась, привставая на цыпочки, в лица тех, кто выходил из вагонов. А потом, не найдя того, кого искала, смущенно отступала к зданию вокзала.
Он поднялся по мосту через железнодорожные пути, что вел в город и остановился. Он все смотрел на эту девушку, ждавшую на перроне. Задумчиво перегнувшись через перила, он достал из кармана только что купленную пачку сигарет, и хотел закурить… Но не стал, а лишь задумчиво размял сигарету в руке. Он невольно залюбовался на эту девушку и с какой-то теплой и светлой горечью, если только может быть такое странное сочетание, подумал, что это должно быть чертовски приятно, когда тебя так ждут и встречают.
Приятно приехать на пассажирском экспрессе, а не в пустующем вагоне автоматического товарняка… Но билеты на все пассажирские поезда были забронированы на месяцы вперед фронтовикам, так как для них заказы делались их командованием, организовано и естественно вне всякой очереди. В этом была справедливость, но ему в комендатуру ТВЖД надо было прибыть сегодня, а не через месяцы. Благо, коллеги– железнодорожники относились к этому с пониманием, но на большую помощь, чем пустующий вагон товарняка, рассчитывать не приходилось.
Он бросил вниз так и не раскуренную сигарету, втянул воздух и поплелся разыскивать здание комендатуры…
Приближалась ночь.
Штамм
H
34 (микроповесть)
Искушение
Бессмертие казалось таким близким, будто прямо на глазах строился Рай на земле, в котором каждому «будет дарована жизнь вечная»…
Но вскоре всеобщее ликование стихло и сменилось… массовым побоищем… Лились реки крови, настоящие реки. Все мечтали заполучить вирус доктора Пин Цзина, но он оказался не для всех, а лишь для избранных. Обычному, простому человеку он был недоступен, как и для его детей. Правящие верхи запретили реализовывать его среди населения: в каком-то смысле они были правы. Но все поняли это гораздо позже, а тогда, обуреваемые праведным гневом, разозленные толпы выкатили на улицы. Они орали, распаляя себя и затаптывая каждый раз то каких-то старушек, то непонятно откуда появившихся детей.
И Педро увидел старика, который стоял на балконе своего дома над бушующей «революционной» массой, что словно знамя мученической борьбы с несправедливостью, несла над собой окровавленный труп ею же растоптанной девочки-подростка. Старик качал головой и вверху звучал его надтреснутый голос: «Там, где убивают детей – ничего хорошего не будет. Это знак… Эликсир не принесет счастья».
Сначала толпы орали, прыгали, изливая свой гнев, но кордоны полицейских стояли вокруг, словно неодолимая преграда, граница, за которую никто не смел выйти. Но вот в полицейских полетел первый камень, и казалось, все даже онемели в этот момент. Первый камень – как переход Рубикона, точка бифуркации, разделяющая мир до и мир после, выстрел «Авроры». Этот камень глухо грюкнулся у ног лейтенанта полиции, не причинив никакого непосредственного вреда. Но за этим камнем полетели другие, за ними бутылки с зажигательной смесью… Кордоны ответили огнем на поражение из автоматических винтовок. И не столько людей было расстреляно, сколько растоптано убегающими в панике демонстрантами. Возможно, пули вообще никого не убили, так как полиция стреляла поверх голов.
После нескольких месяцев беспорядков взбунтовались армейские части, и на улицах вместо манифестаций вспыхнули настоящие бои: с артиллерией, авиацией, танками… И только тогда бастион пал: правительство сразу нескольких ведущих стран было свергнуто, а поставленные на их места революционные комитеты единодушно одобрили проект заражения всех желающих вирусом Н34, «вирусом бессмертия».
Штамм Н34 был необычным. Биологи поняли, что реализация программы старения непосредственное связано с половым созреванием и размножением. Как только организм готов воспроизводить себе подобных – он начинает, медленнее или быстрее, двигаться к старости и смерти. Н34 останавливал запуск этой программы.
Вначале казалось, что «эликсир бессмертия» – для всех, достаточно лишь его выпить – и ты не умрешь никогда. Но истина оказалась куда прозаичнее. Препарат мог быть применен лишь к очень молодым, никогда не рожавшим девушкам и молодым парням до окончательного их созревания. И он не делал бессмертным – он позволял прожить до ста пятидесяти лет, и брал за это свою цену – делал бесплодными. Те, кто заражался Н34, не могли иметь детей. Нет, они могли себе не отказывать ни в каких радостях, наоборот, многое для них становилось даже доступнее. Но…
В то время никто не думал о цене. Дополнительных шестьдесят-семьдесят лет жизни компенсировали все. Кроме того, это была не только долгая жизнь, но и долгая молодость – столетние выглядели так же, как тридцатилетние, которые не были заражены.
Все стремились не упустить свой шанс – и Н34 стал так же популярен, как гамбургер из «Макдональдса». Тех, кто не делал себе ингаляций (а вирус вносился именно таким путем – достаточно было выбрызнуть из яркого флакончика себе в лицо легкую струю приятно пахнущего аэрозоля, и вы были уже привиты), смотрели как на помешанных религиозных фанатиков. Помимо долгой молодости, волшебный вирус дарил иммунитет ко многим заболеваниям. Зараженные забыли о том, что такое простуда, грипп, пищевые инфекции, язвы желудка, рак… Да, да, вирус фактически избавил человечество от рака… Прекрасная жизнь почти без страхов и забот, полная молодых сил.
Через двадцать лет после открытия доктора Пин Цзина город преобразился: в нем не было стариков и не было маленьких детей – были только жизнерадостные, полные сил и надежд молодые люди. Молодые и здоровые люди повсюду. Они веселились напропалую, наслаждались своей жизнью.
Жизнь била ключом. Город строился и расширялся, втягивая в себе, словно губка, всех жителей окрестностей. Все заражались – и были молоды и счастливы, как никто другой из людей до этого. В сто лет они были тридцатилетними, в сто двадцать – сорокалетними, в сто тридцать – пятидесятилетними. Затем старение шло несколько быстрее, и к ста пятидесяти они были девяностолетними.
Расплата
Поначалу лет сорок повсюду была лишь молодежь. Затем еще лет двадцать повсюду были люди среднего возраста. А потом – повсюду пожилые. Повсюду. И стало страшновато и неуютно.
Каждый день росли цены. Когда повсюду была молодежь, энергичные работники – все было очень дешево. И так как не было ни престарелых родителей (которые давно умерли), ни маленьких детей (которые не могли родится), все всё могли тратить исключительно на себя. И это было прекрасно. Но вот все медленно начали стареть – и цены поползли вверх. Такое понятие, как пенсия, рухнуло. Рухнуло безвозвратно. Сначала были надежды на накопительную систему – но сколько не накапливай денег, все равно они имеет цену, только пока на эти деньги работают люди. Деньги, в которые не вложен человеческий труд – всего лишь пустая абстракция, зафиксированная на банковском компьютере. И пенсии стали фикциями, все вынуждены были работать до последнего дня. Многие работы, которые были под силу лишь молодым, стало некому выполнять. И стало еще более страшновато и неуютно.
Педро каждое утро вставал на дрожащие стариковские ноги, чтобы отправится на работу. А он был еще молод по сравнению с другими, доживающими свои дни в Парадиз-Сити. .
С каждым днем город пустел. Двери в великолепные квартиры приходили заколачивать бригады, сплошь состоящие из стариков со слезящимися глазами и дрожащими руками. Забивая гвоздь, они отдыхали по пять минут после каждого удара молотком и перекидывались между собой скрипучими усталыми репликами. Зачем и для кого они стремились сохранить эти квартиры? Ведь некому было их унаследовать. Привычка к сохранению видимого порядка.
Педро сидел на скамейке, и вдруг почувствовал во всем теле какую-то терпкость, приторную слабость. По ногам и рукам прокатилась волна жуткого холода.
– Нет, – сказал он себе. – Я не могу себе этого пока позволить…
И слабость, словно послушавшись его, начала отступать. По охладевшим и онемевшим конечностям вновь начала двигаться кровь. Такие приступы с ним случались уже несколько раз, и он знал, что однажды, и даже довольно скоро наступит момент, когда приступ окончится вместе с ним.
– Нет, – вновь повторил он себе. – Еще не время.
Он растер руками занемевшие ноги и медленно поднялся. Коленные суставы болезненно скрипнули и по лицу Педро промелькнула болезненная гримаса, затерявшаяся среди морщин. Сегодня вечером он решил пойти к своей бывшей возлюбленной, Вивьен. Когда им было по сто лет, они случайно встретились на мосту через Юкон. Молодые, но уже с огромным грузом пережитых лет мимолетного счастья и разочарований. Он не помнит, какой по счету была Вивьен в длинном списке его жен и любовниц (за такое-то время, за более чем сто лет сколько их прошло – тем более, что в новом мире никто не относился к браку серьезнее, чем к очередной вечеринке), и не хотел даже знать, каким по счету был он в ее списке. Они просто встретились тогда на мосту. Она свесилась через мостовые перила и смотрела на широкие студеные воды реки, проходившие внизу, словно течение неумолимого времени. Была ранняя северная весна, и по реке проплывала зеленовато-голубая ледяная шуга. Он проходил мимо, и увидев ее, тоже оперся на перила и посмотрел вниз.
– Река… – почему-то сказал он протяжно, всматриваясь вниз.
Она повернула к нему лицо, и на ее лице отобразилось любопытство.
– Вы всегда любите провозглашать очевидные вещи? – улыбнулась она. Но ее глаза по прежнему были грустными…и очень красивыми.
– Да, а почему бы и нет. Для тех, кто прожил сто лет, многое становится очевидным.
– Вам тоже сто лет?
– Сто два, если быть точным. Что, выгляжу слишком молодо.
– Сейчас все в сто лет выглядят так же, как мы. Мне девяносто девять. Представьте, что было бы, если бы мы жили в старом мире.
– Да, девяностодевятилетняя старуха встретилась на мосту со стодвухлетним стариком. Ты была бы еще картина… – засмеялся он.
– Зато, представьте, если бы мы встретились в старом мире в нашем биологическом возрасте. Что бы тогда было.
– Мне было бы…э-э-э, постойте…Если сто лет – это тридцать, значит год…
– Где-то около четырех месяцев. Я уже когда-то подсчитывала. Может перейдем на ты, раз мы почти сверстники… Кстати, меня зовут Вивьен. А…тебя?
– Меня – Педро.
– Из Бразилии?
– Мой отец был из Бразилии.
– Наши родители. Порой так странно, что у нас были родители. Мне иногда кажется, что всех нас произвела на свет какая-то огромная-преогромная машина. Все одинаковые.
– Все разные.
– Это раньше были все разные. Когда я была маленькая, были младенцы, были дети, игравшие в песочнице, были прыщавые и проблемные подростки, были старики… Сейчас все примерно одинаковые…
– Ты скучаешь по старому миру?
– Не знаю. Когда мне было семьдесят, и даже восемьдесят, я об этом не задумывалась. Мы были молоды.
– Мы и сейчас молоды.
– Но мы все равно стареем. Сегодня я нашла в своей голове первый седой волосок. И мне стало страшно…
– Нам должно быть менее страшно, чем нашим родителям. У нас больше времени.