- -
- 100%
- +
Я все это рассказываю потому, что для меня это решение в тот момент и при тех обстоятельствах имело большое значение, но если я сейчас совершу какой-нибудь опрометчивый шаг, Господь так меня накажет, что конца и края этому не будет.
Вероятно, прошло минут двадцать – двадцать пять, а парнишка все стоял, изумленно глядя на меня, затем ноги у него подкосились, и он опустился на колени на землю. Я же, кружась в танце, поднялась еще выше на сцене, чтобы заодно видеть, в каком странном состоянии он пребывал.
Он, словно роженица, скрутился от ужасной боли, и на лбу его пролегла морщинка, а по вискам стекал пот. Все лицо его сжалось, и неописуемая синева покрыла его. Он заскреб руками по земле, выложенной булыжниками, набрал горсть камней, неожиданно вскочил, прижимая их к животу левой рукой, а правой взял один камень и со всей силы запустил в мою сторону, затем еще один, и еще…
Все головы повернулись назад, и гости кинулись врассыпную. Но в меня не попал ни один камень, ибо я видела, как тот паренек их бросает, и определила, в каком направлении они полетят. Я сказала на ухо высокой коренастой скрипачке, что сидела в левом углу сцены: «Пойди к этому юнцу и скажи: “Такая-то сегодня ночью будет твоей, только успокойся!”»
Она изумленно поглядела на меня и сказала:
«Ты ведь это не всерьез?»
Я закричала на нее: «Молчи! Иди и можешь передать остальным. Если захотите, концерт продолжится, но не трогайте того парня!»
Я сделала знак остальным музыкантам, чтобы они продолжали, и сама тоже продолжила выступать.
К присутствующим вновь вернулось спокойствие. Правда, с той разницей, что время от времени они оборачивались назад и с удивлением взирали на паренька, который уже присмирел. Разница была и в том, что ты тогда поднялся со своего места и тихонько стал подбираться к нему.
Видя твое лицо, пылающее от гнева, и выкатывающиеся из орбит глаза, он не на шутку испугался, ты же схватил его за руку, чтобы выпроводить из дома. И он либо в надежде на мое обещание, либо из страха, что ты его накажешь, вцепился в землю и не двигался с места.
Ты оказался в неловком положении и хотел выпроводить его так, чтобы никто из гостей не заметил, но этого не вышло, и ты опасался, что он устроит скандал.
Я дождалась аплодисментов публики и через ту же скрипачку передала тебе послание, чтобы ты отпустил его и вернулся на свое место. Ты согласился, но начиная с того момента твой гневный взгляд был обращен на меня, и ярость со злобой постепенно вытеснили твое восхищение.
Первое отделение концерта подходило к концу, и я была уверена, что во время паузы тот паренек придет в себя. Я всех развеселила, заставила двигаться, танцевать и сказала скрипачке, чтобы она достала ключи из моей сумочки и усадила юношу в мою машину.
Услышав мои слова, скрипачка судорожно вздрогнула. Когда же она убедилась, что я намерена уйти, стала умолять: «Ханум, сегодняшний праздник удался только благодаря вам, если вы себя не жалеете, то хотя бы нас пожалейте!»
Но как бы то ни было, я отослала ее, и она ушла. Я же довела до конца первое отделение концерта.
В доме накрыли столы, и пока гости готовились к ужину, я под предлогом того, что мне понадобилось что-то взять из машины, улизнула и помчалась к автомобилю.
В то же время, помимо всех моих опасений, мне было жаль жениха, ведь ночью ему, несчастному, предстояло отправиться в покои новобрачных.
Парнишка приютился на краю сиденья машины и смотрел на меня словно мышь, что намерена напасть на кошку. Но, конечно же, этот взгляд и подобное ощущение были недолгими. Он, скорее всего, заметил, что даже если я и не больше его обезумела, то уж никак не меньше. И потому совершенно неожиданно он присмирел, откинулся на заднее сиденье, словно спасенный от страшной опасности, глубоко вздохнул и начал свой рассказ.
Глава 3. Град
До чего же ты, женщина, смелая! До чего бесстрашная! Нет, не просто бесстрашная, надо сказать, – он говорил на уличном жаргоне, – ты благородная, прям не могу! Ты мне настолько нравишься, что хочу ораву детей от тебя родить. Я мужик?! Ладно. Однако на самом деле мужик – это ты, еще побольше моего. Я в жизни не видел ни одного мужика, подобного тебе по храбрости, что уж о женщинах говорить!
Ей-богу! До чего славно ты всех этих подлых гостей провела. Я их всех знаю. Один презреннее другого, плут плутом погоняет. Выжми их – ни одной капли ума из них не потечет. У них у всех крыша дырявая.
Я так тебе благодарен, что ты их свадьбу омрачила. Теперь до утра они арак будут пить, буянить и к женам друг друга приставать.
Словно все они для того и родились, чтобы нежиться да как свиньи сладко есть да спать.
Они мне говорят, что я сумасшедший, но что от тебя греха таить, у всех у них мотор не заводится. Мозги камнями набиты. Скажешь, не так? Да хоть убей!
Доктор сказал мне: «Ты охвачен сексуальным наваждением». Я только не понял, что это такое. А они не понимают?
Заперли меня в одной комнате, чтобы я ни с кем не общался. Мы раньше бедные были. Ванной у нас дома не было. Я до шести-семи лет с мамашей ходил в женскую баню. Ну, то есть со своей мамой.
Отец мой своими делами занят был, и маме было поручено водить меня в баню. Она других женщин из себя выводила. Я в бане ничего такого особенного и не делал. Я что, сумасшедший, что ли, был, чтобы что-то такое затевать? Только предупреждения делал тем дамочкам, у кого слетало банное полотенце, или тем, что небрежно прикрывались. Ну, или на худой конец сам старался им помочь! Однако помощь эта впустую была. Если ты, скажем, медом и маслом руку себе намажешь до самого запястья и положишь на кусок хлеба, знаешь, как вкусно будет? Но только кто оценит?
Внезапно отец мой разбогател. До того самого момента мы все спали в одной комнате: и я, и отец с мамой, и сестра моя. До чего плохо было!
Доктор сказал: «Вот женится он, поправится». Но они вместо того, чтобы меня женить, заперли меня! Как будто некому было им сказать: «Ну и сумасшедшие вы! Женить и в карцер посадить – это разные вещи. Если бы не было никакой разницы, то все бы говорили: «Мы в тюрьму сели», а не «Мы поженились»!
Говорили, что отец мой со двором снюхался. Я не понял ничего. Но дом наш большим стал. Настолько большим, что мой карцер в нем даже целую комнату занимал. Я стал прямо как зверь в клетке. Мне наливали воду, еду оставляли и отправлялись по своим делам. Каким делам? Непонятно. Но я, по собственному же признанию, был намного умнее их всех.
Вот спроси меня, и я тебе скажу, что все люди безумны. Не дай Бог, если и ты тоже. Не сочти за дерзость, ты сама как луна на небе, и не место тебе в этом притоне. Ты – арендатор, с которого плату не берут.
Об этой свадьбе заговорили месяц назад. Я же не глухой, слышал, что все начали готовиться к ней. И не слепой я, видел сам. Говорил им: «Я тоже хочу свадьбу устроить!» Они мне отвечали: «Заткнись ты, сумасшедший!»
Отец и то меня коварным хитрецом назвал. Даже в сторону мою не глядел. Но только я не был коварным хитрецом. Что бы я ни делал, не становился таким. Я простаком был. Поэтому-то никто меня не понимал.
Мамаша моя не самая плохая. То есть мама. Только несчастная она, ничего у нее не получается. Парочка никчемных мы с ней. Да вроде бы и не совсем она такая. Зря она так о себе думает. Руль ведь в руках отца, который постоянно в бордюр врезается.
Если бы жизнь была такой, как машина, то стало бы ясно, насколько сложно жить без коробки передач. Стало бы ясно, что отец мой уже несколько раз перевернул свою жизнь, и мотор с капотом развалились.
Ну а ты останешься новенькой моделью без номерного знака. Машина целая и гладкая, словно невеста. Этот мир для тебя – словно временная переправа.
Все они готовы наряжаться и на свадьбе гулять. С них лоск капает. Больше всего женщины марафет наводят, но и некоторые мужчины тоже прихорашиваются. Я про отца своего говорю. Мужчины красотой не обладают, чтобы перед другими прихорашиваться! Красить волосы и брови выщипывать – женское дело, не мужское. Если отец мой мужчина, тогда зачем ему это делать? Даже мамаша моя, то есть мама, не красится как он! Вот сестра моя, Камелия, это другое дело! Она-то еще как суетится да штукатурку накладывает!
С самого утра берет шпатель, лопаточку, кисточку и давай накладывать, конопатить и очищать. То и дело смотрит на себя в зеркало и приговаривает: «Не, не хорошо».
Я раз сто уже отцу говорил: «Камелию ко двору не приглашай!» Ее рвет! Он никогда ни к чему не прислушивался. Но в глазах у него всегда была просьба. Однажды, когда у нее была уж очень сильная рвота, отправили ее за границу – операцию сделали. Поправилась потом, а толку-то? Через день опять та же история! Если разбилась чаша, то уж не склеишь! Но Камелия все кипела-кипела, да так, что через край полилась.
Это меня они заперли, а Камелию оставили. Это как привязать камень, а собаку выпустить. Так не только в школьных учебниках пишут. Прямо-таки распоряжение издали. Так везде было. Школьные учебники научили людей делу.
Камелия – это не настоящее ее имя. Коукаб ее звали. Помнишь, до чего замечательной женщиной была Коукаб[4] в учебнике по персидскому языку! Вот и наша Коукаб до того, как мы разбогатели, прежде чем стать Камелией, отличной была девушкой. А как Камелией стала, испортилась.
Как и я сам, – когда еще Камалем звался, насколько лучше я был, чем потом, когда стал зваться Ками!
Каждому следует знать ценность того имени, которым нарекли его, и нельзя его менять. Если я не прав, скажи, что лгу! Я уж привык. Стоит мне правду сказать, говорят, что лгу.
Скажу честно – этим людям не стоит говорить правду. Они же правды боятся, а когда им врешь – им это по душе. Скажи какому-нибудь уроду: «Дорогой мой, луноликий мой!» Разве сердце его не растает от этих слов?
Когда я правду сказал, что свадьбу сыграть хочу, мне сказали: «Заткнись ты, сумасшедший!»
Но я через стену перелез и пришел сюда. Вообще-то одной ногой я угодил в фонарный столб. А как еще можно было перелезть через эту высокую, как крепость, стену?
Сначала я подумал, что когда я буду здесь, все уже окончится. Но когда я на стену залез и обе ноги перекинул, то понял, что это только начало беды. Я спрыгнул вниз с высоты. Такое дело мастеру по плечу, не новичку! Мастеру-акробату, что гимнастикой занимался и тело гибкое имеет! Я тоже когда-то очень хотел обучаться гимнастике, не нравилось мне быть таким вот коротышкой. Однако отец запретил мне даже нос наружу высовывать из своего карцера. Они считали, что я опозорю их имя. Да какое там имя?! Не было у них ничего, что я мог бы опозорить!
С занятиями по гимнастике их постигла неудача. Не позволили мне и пойти учиться в ремонтную мастерскую. Когда же я утомил их своими просьбами, привели мне учителя на дом.
Тогда я сказал: «Ну, а теперь и учителя гимнастики для меня приведите. Какую-нибудь даму, что сможет раскрыть мои способности». Но они этого не сделали. Их школьные учителя мне не годились. Один другого безграмотнее. Все они были еще более безграмотными, чем я сам. Все они приходили только за тем, чтобы ободрать моего отца как липку. Я, разумеется, договаривался с ними. Они мне отсыпали долю своей почасовой оплаты. Учебники мне тоже приносили. Я садился и сам читал их, а они посвистывали себе и за урок денежки забирали.
Я одному из них сказал: «Хочу пригласительный билет на свадьбу». Сафдари… не обучал меня математике. Он сначала повел себя нахально и сказал: «Это что, свадьба моей мамаши, что ли, чтобы я тебе пригласительный достал?»
Я ему ответил: «Ты столько денег себе забрал, что теперь должен расплатиться». А он: «Ну я же не одному себе забрал их, мы вместе забрали».
Я сказал: «Я всю свою жизнь расплачиваюсь. А сейчас твоя очередь. Во-вторых, мне стыдиться нечего, а вот тебе надо позаботиться о своей репутации».
Он ответил: «А, то есть ты хочешь меня опозорить?!» Я ему: «Другого выбора нет. Разве что в крайнем случае». Он мне: «Тебе для чего нужен пригласительный на свадьбу к таким важным персонам?»
Я ему не сказал. Если бы сказал, он пошел и выдал бы, и все бы пошло насмарку.
Говорю ему: «Мне для коллекции надо». А он: «У тебя разве есть коллекция пригласительных билетов на свадьбу?»
Я отвечаю: «Да, и пребольшая. Но это только начало ее, остальное еще не собрал». Он спросил: «А когда у тебя их много будет, что хочешь делать?» Я сказал: «Ну, ясно же. Выброшу их».
Он и говорит: «Да, недаром тебя сумасшедшим зовут».
Я ему так вежливо: «Учитель! Прошу, вы тут не городите почем зря. Все вы одним заняты. А когда до меня дело дойдет, говорите “сумасшедший”».
Он сказал: «Мы? Это мы-то собираем коллекцию, а потом выбрасываем? Каким надо быть ослом, чтобы так поступать!»
Я ответил: «Если бы это не было дерзостью, я бы вам сказал, что все вы то же самое делаете, и поэтому вы сами ослы. Всю жизнь копите деньги, а под конец ее все спускаете, с собой-то ведь ничего не унесете!»
Он не смог принести мне пригласительный, но адрес достал. Потому-то я и полез на стену. Если бы у меня был билет, ну тогда как все прошел бы через дверь. Я же не сумасшедший, чтоб так себя мучить! Все напасти на меня! Так вот, полез я на стену. И там-то, на высоте, озадачило меня, а как вниз спускаться буду?
Так я и сидел на стене, приунывший, не зная, что теперь делать. И тут вижу – из дверей гаража во дворе показался пикап с брезентовым чехлом…
Ты разве не слыхала? Бог однажды всем невеждам даст столько, что и сто мудрецов растеряются! Это в учебнике написано было, что Он хотел, чтобы все невеждами остались.
Пикап поехал по стенке, а потом подал вперед. И когда он был уже совсем рядом, я зажмурился и прыгнул прямо на его брезентовую крышу. Я ведь готовил себя к тому, чтобы в котел с едой запрыгивать! К счастью, еды там не было. Если бы там еда была, то у меня бы все тело сейчас в ожогах было. Потом только по шуму сообразил: там была большая и очень красивая корзина цветов. Пока я на нее не свалился.
Прежде чем водитель спустился и понял, что к чему, я спрятался в уборной в конце сада и страх свой опорожнил. Ну и струсил же я! Не, ты не думай, что это я струсил перед теми слугами в форме, что перед дверью стояли! Нет! Только отца я боялся! Я подумал, если он разнюхает, что я тут, в лепешку расшибется, чтобы найти меня!
Кроме отца, больше никто не способен так меня мучить! Он словно этому на курсах обучался!
Не дай Бог, отец мой и тут нас выследит! А где это мы? Мы выехали из Тегерана?
Думаю, что это как раз и зовут путешествием. Ох, как же я истомился по путешествиям! Эти бесстыжие всегда сами ездили, а меня ни разу с собой не брали! Ого! Какие дома да деревья! Умру ради тебя за то, что меня повезла путешествовать!
Глава 4. Буря
Целых три дня он говорил и плакал. А я целых три дня терпела. За все те три дня он ни на миг не разлучался со мной, следовал за мной повсюду, даже когда я готовила еду. Я готовила – он говорил, я мыла посуду – он говорил, иногда даже помогал. Совершенно искренне и по-свойски.
Не спрашивай. Я сама все объясню. Уверена, что ум твой с той ночи и до этого момента тревожит сей вопрос, оставшийся без ответа: куда это мы, то есть я и Ками, отправились и где пропадали, да так, что ни ты сам, ни другие не смогли и следа нашего отыскать?
Меня искали и ты, и семья невесты, и семья жениха, и кое-кто из круга придворных по той или иной причине. Ваши мотивы и причины были самыми разными, но в одном вы все были едины – похожи на раненую змею.
Вы все вверх дном перевернули, и что бы ни пришло вам на ум, вы все пришли к одному и тому же выводу и поделились им друг с другом: она словно сквозь землю провалилась.
Ты, конечно, помнишь, что все старания и поиски через несколько дней пошли на убыль, и воцарились тишина и покой. А почему? Все потому, что в тот момент Господь наделил меня планом и помог достичь цели.
Не буду называть его имени – ты наверняка его помнишь – один очень знатный придворный, его фамилия одна из тысячи, незадолго до того безумно в меня влюбился. По ряду причин, из которых самой главной был страх перед вельможами двора Пехлеви, я не уступала ему, и мой отказ не только не охладил его, но и все сильнее разжигал огонь его страсти день ото дня.
Как раз в те дни я услышала, что кто-то, уж и не помню точно кто, отправился в Америку, где собирался пробыть несколько месяцев.
И я тогда сочинила и пустила слух о том, что такая-то – то есть я – по договоренности с таким-то полетела следом, но уже другим рейсом в Америку, где и проживает с ним.
Самое интересное – это то, что он не только это не отрицал, – то ли чтобы насолить сестре шаха, Ашраф, то ли чтобы хвалиться перед друзьями, – но и сам же раздувал этот слух, решительно подтверждая его.
Позволь мне, пока рассказываю, принести тебе чаю с пахлавой. До того как сюда прийти, ты сделал инсулиновую инъекцию, и сахар у тебя может упасть, а у меня нет настроения возиться с твоей комой.
Прошу! Поешь прямо сейчас! Не то твое состояние испортит все то, что я скажу.
Поешь! И я расскажу, где мы укрывались.
Если Господь желает что-либо наладить, то Сам же готовит все необходимое для этого, чтобы человеку оставалось лишь изумляться и поминать Его милости.
До всех тех событий – дней за семь-восемь – я отправилась в Джабан, небольшую деревушку по ту сторону Дамаванда по шоссе Фирузкух. За эти годы там навели какой-никакой порядок, а в те времена это была глухая деревушка, где жили бедные да нищие.
Мы с моей служанкой, Маш Хадидже, временами туда наведывались, привозили рис, масло, все необходимое для нуждающихся. Разумеется, Маш Хадидже держала в секрете, что у нее там были родные и близкие, ну а меня там никто не знал. Я взяла с нее обещание, что она не раскроет никому, ни как меня зовут, ни откуда я. Она была надежной и умела хранить тайны. В свое время я о ней подробней расскажу.
Но мое инкогнито, конечно, не полностью было ради Аллаха. Одна из причин его – напоминание о Боге – и та мне на благо была. Лицемерие лицемерием, но если в этом мире даже кирпичи будешь класть при всей славе, популярности и признательности – ничего, кроме лицемерия, в мире не останется. И благодеяния, чем больше их скрывать от посторонних глаз, тем больше они будут нетронутыми и чистыми. Другая же причина моего инкогнито, которая имела мало общего с довольством Аллаха, заключалась в том, что если бы те люди поняли, что им помогает певичка и танцовщица, то обязательно отвергли бы эту помощь и не принимали ее.
Ну да ладно, слово за слово. Когда мы ездили в Джабан последний раз – то есть семь-восемь дней назад, я заметила, что один из жителей деревни из-за нужды хочет продать свой дом с садом за полцены, но никто не покупает его. Что за нужда такая была у него, не наше дело. В любом случае, иного пути, чем продать это имущество, у старика не оставалось.
Это было как раз в то время, когда я хотела с разбегу приобрести виллу в Рамсаре для отдыха и встреч с друзьями.
Место для нее я одобрила, и деньги собрала, и мы договорились заключить письменное соглашение.
Я говорила уже, Богу было неприятно, что тот несчастный оказался в нужде, тогда как я искала виллу для приятного времяпрепровождения. Если бы я о том не знала, тогда другое дело, но раз уж все поняла, то больше у меня сердце не лежало к этой вилле.
Я сказала тому человеку: «Я куплю у тебя твое имущество по его настоящей цене, а когда дела твои придут в порядок, тогда вернешь мне деньги и землю свою с домом обратно получишь».
Поначалу он не соглашался: с чувством собственного достоинства был, говорил: «Если вы покупаете, то уж по той цене, что я сказал – за половину».
Я ответила ему: «Я не навсегда покупаю, а вроде как в аренду беру. Когда вы свое решение измените, то мы расторгнем договор, вы деньги отдадите и получите обратно свое имущество. Конечно, если за этот срок не будет какого-нибудь другого покупателя. Я тогда буду продавцом».
Он согласился, взял у меня чек и отдал ключи от дома. Попрощавшись, снова вернулся и дрожащим голосом, будто вот-вот заплачет, сказал: «Да воздастся вам за это добром, ханум!»
Те слова я восприняла только как вежливую благодарность крестьянина и тоже учтиво его поблагодарила. Лишь приехав туда позже, я поняла, какую роль в моей жизни сыграло благословение того старика.
Имение его я поглядела, чтобы у него сложилось впечатление, что сделка эта серьезная, до ее заключения приехала и как настоящий покупатель осмотрела недвижимость. Это был сад площадью один гектар, с яблонями и грецким орехом, и еще был там старый ветхий дом посреди милого местечка. Однако все это мне не годилось. Никто, кроме Маш Хадидже, не знал о той сделке, и мне не хотелось, чтобы кто-нибудь проведал о том, каким образом это обернулось благом для меня. Тогда и намерение мое было бы испорчено, и друзья мои всю жизнь потешались бы и насмехались.
Друзьям я сказала, что передумала и хочу деньги свои на строительство потратить, чтобы в будущем купить виллу побольше.
Уже потом, когда глаза мои раскрылись, я поняла, что это и ложью-то не было – история про еще бо́льшую виллу правдивее любой правды. Нет, не спрашивай, на эти вопросы нет ответа. Это тайна между мной и Богом, которая объяснению не поддается.
Когда мы сбежали со свадьбы, некоторое время шатались, развлекались. Без всякой цели ездили по улицам, он – чтобы немного улеглись страх и волнение, а я – чтобы овладеть собой и принять конкретное решение. Я не могла поехать ни к себе домой, ни к кому-либо из своих друзей. Дом мой первым местом был, где бы меня стали искать, а все друзья были известны, как и их имена и адреса. Потом я поняла, что к каждому из них приходили за мной и все там перевернули вверх дном.
В разгар отчаяния и растерянности я вдруг вспомнила о том имении в Джабане – никогда бы не подумала, что однажды оно мне пригодится. На память мне пришло, что ключ от него в тот день я равнодушно кинула в бардачок машины.
Мы сделали только две остановки: один раз – чтобы купить необходимые вещи, и другой – чтобы позвонить все той же Маш Хадидже.
Я ей сказала: «Ты не беспокойся, у меня все в порядке, нет проблем, только вот кашу тут заварила, что несколько дней не должна показываться».
Она спросила «Значит, ничего серьезного с вами не случилось?»
Я ответила ей: «Тебе-то я лгать не стану».
Она сказала: «То есть не из-за чего волноваться?»
Я ей: «Нет, успокойся. Только возможно, что к тебе придут и станут грозить, запугивать, давить на тебя… Но только ты ничего не знаешь и еще больше их встревожена».
Она ответила: «Я и впрямь ничего не знаю! Но если хотите скрыться с глаз, поезжайте в Джабан, в то самое имение, что недавно приобрели».
Я ей сказала: «Я не хотела, чтобы ты и это знала, чтобы не мучиться от того, что тебе это известно».
Она сказала: «Что же, значит, я такая неблагодарная?»
Я ответила: «Ты моя отрада, и не дай Бог, чтобы ты из-за тревоги поехала меня искать. Тебя выследят и…»
Она сказала: «Значит, я настолько глупа?»
Я и не знала, что ей ответить. Но тут она сама продолжила: «Еще с вашего появления на том концерте я знала и уверена была, что вы ничего напрасно не делаете. Я вас передаю на попечение Господа».
Эта Маш Хадидже была необычной особой, одной из величайших милостей Господа для меня. В жизни не встречала никого такого же верного и доброго. Она была божьим человеком в полном смысле этого слова: необыкновенно простая и в то же время смышленая. Ее простота была врожденной, а проницательность – божественной проницательностью бедняка и в то же время того, кто ни в чем не нуждается. Равнодушие к благам этого мира, свойственное ее натуре, не имело себе равных. Деньги для нее мало что значили – была благодарна и когда они были у нее, и когда их не было, и даже если их мало было – делилась с другими.
За все то время, что мы жили вместе, я не видела, чтобы она хоть риал отложила или лишнее платье для себя припасла.
Но важнее всего были ее сердечность и великодушие. Когда у нас были гости, она ставила на стол наш арак и закуску и стояла, готовая прислуживать, если нам что-то понадобится. Радушно обслуживала нас и в конце просила разрешения пойти почитать намаз и зикр.
Ни разу не случалось, чтобы она хмурилась, или замечание сделала, или стала призывать к одобряемым религией поступкам и удерживать от дурных. Но уже само присутствие этой тихой, порядочной и доброй женщины на всех оказывало благотворное влияние.
Друзья тогда мне сказали: «Дай отпуск своей Маш Хадидже, пусть поедет отдохнет, а мы сами справимся. Стыдно нам перед ней пьянствовать».
Ну и слова! И это говорили те, у кого вообще не было ни стыда, ни совести!
Где я ее отыскала, как она появилась в нашем доме и осталась жить со мной – это долгая история, и не будем здесь это обсуждать. Я сказала об этом лишь затем, чтобы напомнить тебе кое о чем другом: такие качества в людях следует ценить, и в твоем доме тоже много лет был подобный человек, которого ты не ценил.