ПОЗЫВНЫЕ «СОТЫ»

Галина Дубинина Редактор

Надежда Плахута Дизайнер обложки

© Надежда Плахута, дизайн обложки, 2021

ISBN 978-5-0053-5647-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ВЫПУСК 1

КОРОТКАЯ ПРОЗА

СОТворение, СОТрудничество, СОТворчество

В издании представлена проза авторов, повышавших своё литературное мастерство в стенах Тверского бульвара -25, и членов Творческого Содружества «Золотые Соты» при Клубе выпускников Литературного института.

Этот издательский проект – часть многолинейного ведущего проекта «Писатели бессмертного полка» Клуба и Академии «Русский Слог» выпускников Литературного института им. А. М. Горького.

Красная косынка

Нина Кромина

Окончила Московский государственный институт культуры по специальности библиотекарь-библиограф и Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А. М. Горького.

Прошлой осенью Олимпиада Ивановна случайно оказалась в подмосковной Сосновке и вспомнила то лето, когда её родители снимали здесь притулившуюся к двухэтажной даче открытую террасу с крыльцом и две крошечные комнаты, напоминавшие купе. Она ходила по улицам, зажатыми между высокими кирпичными заборами, искала и не находила ни милых её сердцу домов, украшенных резьбой, ни весёлых садов с лёгкими изгородями, ни травянистых островков в тупичках, где днем гоняли мяч, а вечером топтались под патефон…

В тот год у неё появился брат, и вся жизнь их семьи теперь неспешно текла вокруг его младенчества. По утрам у крыльца молочница из ближайшей от дачного посёлка деревни переливала из банки в блестящий, ещё не потемневший алюминиевый бидончик козье молоко. Один стакан выпивала Липочка, а другой, с чаем, её мама…

Сама же дача, привлекающая внимание верандами и башенками, стояла как будто отвернувшись от улицы. Лицом в сад. Прозрачный шатёр приглашал войти в распашные двери и вел в таинственные покои, куда время от времени, взмахивая крыльями яркого платья, впархивала хозяйская дочь Ляля.

В глубине сада, за яблонями, стоял едва заметный скромный дом, который занимали старики – её отец и мать. Отец, мужчина лет шестидесяти пяти, высокий, сохранивший не только военную выправку, но и привычку не выходить за калитку в штатском, был почти невидим. Мать выглядела моложе мужа, но округлившаяся спина, тёмный платок, который она иногда повязывала, и суетящаяся походка выдавали в ней женщину, уже уступившую себя возрасту. Рассказы всезнающей молочницы об её увлечениях в молодости удивляли дачников. Жизнь не оставила и следа от прошлой жизни.

– Гулящая она была, гулящая, на столе танцевала, вот ей наказание-то и пришло.

– Что Вы! Не может быть, – восклицала Липочкина мама, – и, деликатно скрывая досаду, выслушивала рассказы, держа бидончик в руках и прислушиваясь к звукам из комнатушки, откуда каждую минуту ожидала услышать детский плач. Она нервничала. Пережитая война, потери, поздняя беременность, которую врачи долго принимали за опухоль, трудные роды, жизнь на тощую зарплату мужа – всё это изменило её характер и лишило нежности.

Ребёнок же вёл себя на удивление спокойно. Проснувшись, он лежал, разглядывая или бело-розовый фонарь с павлинами на потолке или муху, ползущую по стене или что-то ведомое ему одному. И даже если его будил гам, который привозила с собой Ляля, не кричал, а внимательно прислушивался и будто бы улыбался.

Ляля, шумная женщина лет двадцати пяти, обычно являлась с компанией, их веселье перепрыгивало с куста на куст, застревало в листьях, долетало до вершин сосен.

Ярко-красные Лялины губы, под цвет им косынка на голове, напоминающая революционный плакат, и голос, неестественно возбуждённый, прерываемый длинными и трудными заикающимися паузами, тревожил Липочку, а смех, переходящий в хохот – пугал.

Как правило, Лялины праздники проходили вблизи домика её родителей, но иногда она появлялась вблизи террасы дачников, где росли большие яблони с крупными наливными плодами. Изящная, в цветастой одежде, с корзинкой в руках, окруженная приятелями и приятельницами, она то срывала яблоки, то перекрикивалась с кем-то, то гоготала. Липочке, время от времени наблюдавшей за ней, она казалась необычной. Девочка с интересом и настороженностью рассматривала Лялю и замечала, что и та с пристальным вниманием поглядывает на неё.

Как-то она подошла к девочке и спросила, как её зовут.

– Липочка…

– А полное имя какое? Ну, как тебя будут называть, когда вырастешь?

– Олимпиадой.

– В-вот видишь, – обрадовалась Ляля, – у нас б-буквы с-совпадают. «о» и «эл». Ты буквы-то знаешь? Ты – Олимпиада – Липа, а я – Ольга – Ляля. Хочешь, я тебе косынку подарю? – и, не дождавшись ответа, засмеялась и побежала туда, где её поджидал фотограф, – так Липочка называла про себя мужчину средних лет с тёмными зачёсанными волосами, которые он игриво забрасывал назад, смешно дёргая головой.

Однажды Липочка, зайдя за террасу, увидела, как этот мужчина мял Лялю и прижимал к забору, а она издавала странные звуки и шумно вздыхала. Испугавшись, Липочка вбежала по ступенькам, натолкнулась на коляску, в которой лежал брат и, чуть не опрокинув её, бросилась в комнату.

– Что ты носишься? – донёсся до неё строгий голос мамы. – Займись чем-нибудь. Порисуй, поиграй.

Но Липочке было не до того. В волнении, поджав под себя ноги, она, кусая ногти, сжалась на кушетке и пыталась понять, что же случилось там, за террасой.

– Вот, – холодно сказала мама, входя и протягивая Липочке альбом с раскрасками, – ты, наверно, забыла, что папа вчера тебе привёз. Не болтайся без дела.

И Липочка, усевшись за крошечный столик, на котором стояли пузырьки и склянки с Жорикиными присыпками, взяла карандаши, лежавшие тут же, и стала аккуратно докрашивать картинку с незабудками. Она так усердно, склонив голову на бок и прикусив губку, водила карандашом по бумаге, что вскоре забыла и про Лялю, и про мужчину с тёмными волосами…

Возможно, она и вовсе забыла бы эту сцену, если бы на следующий день опять там же, в этом уединённом месте, не произошло ещё более страшное…

Липочка сидела на террасе лицом к саду за столом, покрытым белой клеенкой с голубыми цветами и, отрывая от мотка ваты крошечные кусочки, плотно наматывала их на иголку, потом вытягивала иголку и получался ватный жгутик, который её мама называла «гусариком». Иногда он получался рыхлым и его приходилось переделывать. Теперь это занятие кажется странным, но в те далёкие годы, когда Липочка была девчонкой, многих современных понятий и предметов не существовало. Например, ватных палочек. Вот и крутили гусарики, чтобы прочищать младенцам носики, ушки…

Беззвучно колыхались вершины сосен, едва доносились отдалённые звуки железной дороги и младенческое старательное причмокивание. Покойно и умиротворённо.

Ляля, которая ещё вечером приехала на дачу с фотографом и одной из своих подруг, долго не выходила в сад. Потом почти беззвучно собирала растущую вдоль забора смородину. Ни яркой помады на губах, ни красной косынки, лишь растрёпанные рыжие волосы… Неожиданно к ней сзади подошёл фотограф и поцеловал в шею. Липочка видела, как Ляля вздрогнула и, повернув к нему голову, тут же отвернулась. Тихий голос мужчины, будто что-то объясняя ей, тихо ворковал. Липочке показалось, что он оправдывается перед женщиной, а та, опустив голову, беззвучно плачет. Спустя некоторое время до Липочки донёсся Лялин голос. С трудом, заикаясь больше, чем обычно, всхлипывая, она спросила:

– Т-ты.. е-е-ё ль- ль-любишь? А… я?

– Ну, и ты мне, конечно, нравишься. Ну, как человек. Ты весёлая…

– А к..к..ак жжж-енщина?

И, не дождавшись ответа, расплакалась ещё сильнее, уже навзрыд…

Не прошло и пяти минут, как из дома вышел всё тот же мужчина и Лялина подруга. Они быстро, почти бегом, шли по весёлой с солнечными бликами тропинке, а Ляля, по-прежнему, всхлипывающая у кустов, крикнула им:

– К-ку – даже вы?

Её подруга, не поворачивая головы, на ходу бросила: «Так надо».

Липочке от всего увиденного и услышанного стало опять не по себе. Девочка вдруг почувствовала, что ей очень жаль Лялю. Она побежала в комнату, схватила альбом для раскрашивания и, вырвав страницу с уже голубыми незабудками, бросилась в сад, чтобы утешить… Сбежала со ступенек, обогнула террасу и увидела Лялю.

Ляля лежала на спине в какой-то неестественной позе, её тело странно вздрагивало, запрокинутая голова дрожала. «Мама! Мама!» – испуганно закричала Липочка. Мама, подойдя с Жориком на руках к террасному окну, лишь взглянув на Лялю, быстро отнесла Жорика в комнату и, застёгивая на ходу кофту, побежала через сад к домику Лялиных родителей.

Почти тут же Липочка увидела стариков. Запыхавшиеся, она стояли над дочерью и что-то делали с ней, а потом с помощью Липочкиной мамы, которая больше суетилась чем помогала, понесли в дом. Вернее, нёс отец, лицо его побагровело, он натужно, с хрипом дышал, а его жена и Липочкина мама лишь мешали ему, пытаясь поддержать Лялины ноги, которые болтались как у куклы. Липочка смотрела на них и чувствовала, как холод замораживает её, сковывает. Увидев Лялино лицо, восковое с закатившимися глазами, девочке показалось, что сердце у неё на мгновение остановилось, а потом забилось быстро-быстро и стало трудно дышать. Она поднялась по ступенькам и пошла в комнату, где на кровати лежал брат.

Вытащив из пеленок ручку, он с усердием сосал большой палец. Глядя на него, Липочка вдруг почувствовала такую тревогу, такой страх за его жизнь, что, желая огородить от всего, что нахлынуло на неё, пытаясь защитить, заслонить собою, обняла. Так они и лежали рядом, запелёнатый младенец и девочка. Тихо. Лишь за стеной раздавался шёпот, вздохи.

Спустя некоторое время на террасе послышались шаги. До Липочки донеслись голоса: глухой – Лялиного отца и другой, похожий на Лялин, только без заикания – её матери. «Это всё война, контузия», – часто, будто извиняясь, повторяла она. Старики сидели долго и что-то рассказывали, но Липочка слышала лишь отдельные слова, несколько раз Лялина мать говорила:” Пойду проведаю» и тогда раздавался звук отодвигаемого стула и скрип половиц. «Всё в порядке. Спит», – слышалось через некоторое время и опять о чём-то тихо-тихо говорили. В приоткрытую дверь Липочка видела, что тени сосен, росших за оградой, стали темнее, а заходящее солнце розовой полосой отмерило вечер. Она задремала. Ей приснилась ведьма, утаскивающая её в какой-то сарай за железной дорогой, тёмная платформа, всполохи красного. Она чувствовала, что цепкие жесткие пальцы с острыми ногтями сжимают её руку и тянут, тянут за собой. «Мамочка! Мамочка!»

– Что ты орёшь? – спросила мама, – Жорика разбудишь и Лялю. У неё был приступ, – она наклонилась, взяла Жорика и пошла с ним на террасу.

За ними вышла из комнаты и Липочка. Уже тускло горели лампочки в бумажных абажурах, спускающихся с потолка, около них вились и падали безвольные ночные мотыльки.

Липочкин папа, недавно вернувшийся с работы, снимал с керосинки большое ведро, над которым поднимался пар.

Девочке нравилось, когда в комнате включали рефлектор с ярко-красной спиралью, вносили цинковую ванночку и ставили её на два табурета, перемешивали воду, измеряя температуру специальным градусником, одетым в деревянный чехол, клали на дно легкую пеленку и погружали в неё брата. Его головку отец укладывал на ладонь, большую и твёрдую, а мать в это время осторожно водила намыленной тряпочкой по крошечному детскому тельцу. Брат шевелил руками, ногами, выпячивая красный, чуть вздувшийся живот, и казалось, что он плывёт…

Вдруг Липочкина мама, вспомнив что-то, повернула голову к дочери и сказала:

– Хозяева сказали, что ты можешь собирать яблоки. Которые упали, – и добавила, – они самые вкусные.

И тут Липочка вспомнила, как раньше, пока ещё не родился брат, мама часто рассказывала ей сказки, как катилось яблочко по серебряному блюдечку и на блюдечке вырастали города, летали облака и сияло солнце… и захотелось яблока… А яблок в хозяйском саду и, вправду, было много. Красивые, светящиеся изнутри, с тонкой полупрозрачной кожурой…

Утром, когда мама в одной из комнат кормила брата, девочка, как обычно, сидела за столом и, готовясь раскрасить понравившуюся картинку, выбирала из трёхэтажной коробки с витиеватой надписью «300 лет Воссоединения Украины с Россией», которую недавно подарил ей папа, карандаш. Но тут на крыльцо, странно озираясь по сторонам, поднялась Ляля с корзиной яблок и, поставив её на пол, сказала вполголоса:

– В-вот, кушай. А мама где? Кормит?

– Спасибо, – ответила Липочка, слезая со стула. – Позвать?

– Н-нет, не надо, я к тебе пришла. Ходила в сад. Туфли вчера там посеяла. А это твоё? Потеряла?

И, вынув из корзинки, протянула девочке листок со вчерашними незабудками.

– Это я в-вам хотела подарить, – почему-то тоже заикаясь ответила Липа.

– С-спасибо. Я возьму на память. Можно? А тебе в-вот от меня косынка.

Ляля достала из кармана широкой, доходящей до лодыжки, юбки сложенную в несколько раз красную косынку.

Мягкая, с обгрызанными уголками, со следами чернил и пятен, отглаженная, и, как показалось Липочке, пахнущая утюгом, теплая ткань ткнулась в руку девочки и та зажала её, согнув пальчики в кулак.

– Спасибо.

– Эт-то, чтоб ты не потерялась.

И, приложив палец к улыбающимся губам и глядя на Липочку, быстро, будто опасаясь чего-то, тихо спустилась в сад.

А девочка, расправив косынку, сначала рассматривала её, потом набросила на голову и пыталась завязать сзади, под косой.

– Что ты делаешь? Что это у тебя? – услышала она недовольный голос мамы.

– Косынка? Чья, откуда?

– Ляля подарила.

Выхватив косынку из рук дочери, женщина побежала по саду к дому Лялиных родителей.

Липочка, удивлённая, испуганная, готовая расплакаться, стояла на террасе и прислушивалась. Но за шумом сосновых ветвей, переговаривающихся с ветром, не могла уловить голоса людей.

Вечером папа привёз Липочке шоколадку в серебряно-синей обёртке. Он достал её из внутреннего кармана пиджака, плитка пахла табаком и Липочке потом долго казалось, что у шоколада запах табака.

Потом купали Жорика.

– Знаешь, – рассказывала мама тихим, незаметным голосом, намыливая сыну ножку, – Лялю-то, оказывается, во время бомбёжки потеряли, при эвакуации. А нашли уже после войны. И надо же у матери ни царапины, а она… Они её сразу узнали. И не только по красной косынке. А она их нет… контузия. Когда в детском доме детей выводили к взрослым, ну, к тем, кто их искал, велели брать, что у кого от старой жизни осталось. Детей по вещам находили… Боюсь я эту Лялю. Сегодня тряпицу свою красную Липе сунула и убежала. Я к родителям её ходила. А они говорят, а вдруг дочка ваша потеряется…

Липочкин папа вдруг побледнел и его рука, на которой лежала Жорикина головка, задрожала, и он сказал, как отрезал:

– Не смей брать! Войны больше не будет!

И девочка удивилась, потому что никогда не слышала у папы такого голоса.

– Я и не взяла, – вполголоса, как обычно при сыне, ответила мама.

А потом Липочка разглядывала густое августовское небо с падающими звёздами, вдыхала аромат подмосковной ночи, запах сосен, яблок и слушала едва доносившийся голос железной дороги…

Она шла по незнакомой Сосновке, вспоминала заикающуюся Лялю и Жорика… В его коляску эта странная женщина перед их отъездом с дачи незаметно подложила красную косынку. Вспоминала, как уже после смерти родителей долго искала брата по госпиталям и военным частям, как везла его домой по дороге, у которой не было ни конца, ни края…

Материнская боль

Александра Александровна Ганчицкая

(Красноярский край, Абанский район, с. Залипье)

8.08.1947, пенсионер, инвалид 2 группы по зрению, участница конкурса «Литературная Балтика» (организатор – Клуб писателей-выпускников Литинститута)

Великая Отечественная… Самая страшная, жестокая, кровопролитная и долгая война в истории моего Отечества. Началась она 22 июня 1941 года. Эта война унесла более 27 миллионов жизней ни в чём не повинных граждан моей страны, моих соотечественников. Она сломала и разрушила миллионы человеческих судеб. Всем людям она принесла столько горя и страданий, что и через семь десятков лет после её окончания, эхо этой войны непреходящей болью отзывается в каждой российской семье, в каждом её поколении.

У Анастасии Александровны было пять сыновей. Пять сыновей, как пять пальцев на руке. И каждый из них ей был одинаково дорог. Анастасия Александровна глядела на своих сыновей, тихо радовалась и благодарила Господа. Умные, добрые, красивые, крепкие, ловкие, все как на подбор, – они ласкали материнский взор, тешили её материнское сердце. Но внезапно грянула эта война… Из райвоенкомата стали приходить мобилизационные предписания и повестки. Один за другим уходили сыновья Анастасии на войну. Первым ушёл на фронт старший сын Михаил. Он был женат. Уходил с тяжёлым предчувствием и печальным сердцем. Он уходил ранним утром, на рассвете, чтобы успеть на мобилизационный пункт к назначенному часу. Ушёл, оставив молодую жену и двое маленьких детей – сына и дочку. Всего одно письмо получила супруга Михаила от своего мужа. В письме он очень просил её беречь детей, низко кланяться родимой матушке, передавать приветы всем родным и близким. И обещал ей скоро вернуться. Михаил Александрович ушёл в июне 1941. Пропал без вести в августе 1941 года.

Вторым на фронт уходил Серафим. Он был годом моложе старшего брата. Серафим был одним из первых и лучших трактористов в родном колхозе. Накануне войны привёл он в родительский дом молодую жену. Но молодые супруги даже не успели ещё насладиться своим семейным счастьем. Не успели подарить своим родителям внуков, как грянула эта беда, эта война. Серафим Александрович призван был в Красную Армию в 1941 году. Пропал без вести в июне 1942. Две женщины – молодая и старая, мать и юная супруга с замиранием сердца, с мольбой и надеждой каждый день ожидали весточку с фронта от самого дорого, самого близкого для них человека. Но известий не было. Почтальон стороной обходил их избу.

А потом были призваны на фронт младшие сыновья-погодки Никодим и Василий. Никодиму тогда было всего девятнадцать лет, Василию было двадцать. Совсем юные мальчики, они на заре своей юности уходили на войну, не допев, не доиграв своей музыки, не дослушав весенней мелодии свежего ветра и песен любви жаворонка. Они уходили и не знали, что их ждёт впереди… Уходили с надеждой, что скоро вернутся. Ушли навсегда. Напротив входной двери – в простенке между окнами избы, на самом видном месте, они повесили тогда свою нежную, свою любимую скрипочку. Оба брата очень хорошо играли на отцовском инструменте. Скрипка в их руках разговаривала. Она страдала и радовалась, смеялась и грустила, пела и плакала. После их ухода эту скрипку в доме, больше никто и никогда не брал в руки, не снимал со стены. Оба брата, призванные в Красную Армию в 1941 году пропали без вести в июле 1943.

За всю войну от них не было никаких известий. Не было писем, родных солдатских треугольников. Ни одной весточки. Но мать всё время надеялась и ждала. Тяжёлые мысли одолевали её по ночам, лишали сна и покоя. Но Анастасия Александровна не кричала, не плакала, не падала замертво. Она каменела от горя, от душевной боли и истово молила Господа уберечь её сыновей на войне, сохранить жизни её мальчикам. Седина выбелила её голову, неизвестность иссушила её тело. Время резче обозначило черты её лица. Глубже и проникновеннее сделало взгляд. Её материнская жаль, её душевная боль превратились во врачующую силу. И стала бабушка Настя лечить людей. Она помогала всем, кто приходил к ней со своим недугом. Анастасия Александровна лечила от многих хворей и болей: от огневицы, от испуга, от лихорадки, от сглаза, от простуды, от рожи… Кому травкой поможет, кому наговором, кому чистой молитвой, кому святой водицей, А кому – добрым, да ласковым словом. Бабушка Анастасия всегда была тихой и печальной.

В декабре 1941 года ушёл на фронт и пятый из сыновей Анастасии Александровны – Илья. Он был тогда единственным из её сыновей, что ещё не призывался на фронт. Тракторист. Он любил ранним туманным утром выезжать в поле на своём тракторе, чтобы встретить там алую зорьку и первые лучи восходящего солнца. Старательно пахал колхозные поля, растил хлеб. Он был не только пахарем, хлеборобом, но и воином.

Пять лет прошагал Илья Александрович по дорогам войны. Он был простым солдатом, пехотинцем. Защищая родину, самоотверженно сражался с фашистами на Донском, Сталинградском и многих других фронтах Великой Отечественной. Принимал участие в операции «Кольцо».

Илья был единственным из всех сыновей Анастасии, что вернулся с войны.

На этой страшной войне Илья Александрович испытал столько, что всего увиденного и пережитого им с лихвой хватило бы на десятерых. Илья вернулся с фронта больной, израненный душой и телом. Мать выходила сына. Подняла его на ноги. С ним, с его семьёй она и доживала свой век. В последнее время Анастасия Александровна подолгу сидела у окна и затуманенным взором смотрела на дорогу, по которой уходили её сыновья на войну. Бабушка Настя очень любила своих маленьких внуков. Привечала она и соседских детей. В ответ на доброту и ласку её внучка Валентина со своей подружкой часто пели бабушке песню о погибшем партизане. И никак не могли понять тогда юные исполнители, почему, когда они так старательно и так самозабвенно пели, по лицу бабушки текли слёзы? Почему, так горько плакала бабушка Настя? И лишь спустя многие годы, уже повзрослев, они сердцем своим почувствовали всю причину её глубокой неизбывной печали и горьких её слёз. Мало кто знает о том, что Анастасия Александровна Бернацкая за два дня 15 и 16 февраля 1948 года получила извещения о гибели на четырёх своих сыновей. И тогда в её сердце как будто угасла, так долго теплившаяся, последняя надежда. С тех пор бабушка Настя словно потемнела лицом.

Моя прабабушка Анастасия Александровна Бернацкая ушла из жизни тихо и незаметно. Она сидела у окна и глядела на дорогу, по которой уходили на войну, да так и не вернулись домой четыре её сына: Бернацкий Михаил, Бернацкий Серафим, Бернацкий Василий, Бернацкий Никодим.

На Красной Площади прописан

Сергей Ставер

– А-а-а-а! А-а-а-а! – вырвалось у Виктора.

В последний миг он увидел вздымающуюся перед ним землю, услышал грохот взрыва, почувствовал, как тело оторвалось от земли и вместе с комьями поднялось вверх, а потом также неожиданно опустилось на холодный, вспаханный снарядами снег. Душа его, лёгкая, почти невесомая, освободившись от тела, поднялась высоко-высоко и полетела навстречу неведомому. Это была ещё одна жертва самой жестокой из всех войн, которые когда-либо были на земле.

Батальон Виктора занимал позиции в тридцати километрах от Москвы. Стоял холодный декабрь 1941 года.

– Виктор! Растуды твою башку! – лаялся сержант Громыхалов, земляк-красноярец. – Отсекай, отсекай пехоту! Коси немчуру! Круши мать Гитлера и его выродков!

Давай, землячок, дава-а-ай!

– Ладно! – огрызнулся Виктор.– Пусть только поближе подойдут, – и полушёпотом добавил: – Врежем как надо.

Немцы, в шинелях, в шарфах, в перчатках, со скрюченными от холода пальцами, пригибаясь и прячась, резво бежали за танками по изрытому, хрустящему под ногами снегу. Сегодня танки шли в шестой раз! Шесть раз батальон отбивал атаки противника, истекал кровью, теряя бойцов, но не отступал. Несколько вражеских машин было подбито и искорёжено, и они чернели на белой неровной, измятой скатерти местности жалкими угловатыми полуразвалившимися остовами.