Красная граница

Ветер над космодромом Редстоун-Пойнт пах озоном и раскалённым металлом — тем особым запахом, что сопровождает каждое утро старта, сколько бы раз ты его ни встречал. За окном, среди плоских техасских пустошей, тянущихся к горизонту во все стороны, стартовый комплекс поднимался из предрассветной дымки, как нечто, до конца не принадлежащее этому пейзажу: стальные фермы, мигающие огни на фоне неба, которое только-только начинало светлеть из чёрного в серое.

Итан Уокер стоял у смотрового окна диспетчерской и смотрел, как громада корабля «Фридом-1» медленно погружается в утренний туман, будто исполинский зверь, готовящийся к прыжку, который уже нельзя будет остановить. Позади него зал управления гудел негромким слитным шумом: две сотни человек проходили финальные проверки, прижав наушники к ушам, не отрывая взгляда от рядов мониторов, которые за десять лет стали для большинства из них более привычными, чем собственная гостиная.

Через четыре часа стартовое окно закроется. Через четыре часа двести тонн металла, топлива и человеческих надежд оторвутся от земного притяжения и лягут на курс к Марсу — впервые в истории неся не роботов и зонды, а живых, дышащих людей. Двенадцать человек. Первая пилотируемая экспедиция на другую планету.

— Ты выглядишь так, будто сам сегодня летишь, — сказала Рэйчел Беннетт, руководитель миссии, подходя сзади с двумя стаканами кофе, от которых в прохладном утреннем воздухе поднимался пар.

— Я и лечу. Просто головой, — Итан взял стакан, не отрывая взгляда от корабля. — Десять лет расчётов, Рэйчел. Десять лет слушаний в конгрессе, пересмотров бюджета, бессонных ночей. И теперь всё сводится к двумстам тридцати семи дням полёта и одному-единственному дню посадки.

— Двести тридцать семь дней, шесть часов и ещё немного, если быть точной, — поправила она с едва заметной улыбкой. Она всегда была такой: точность становилась для неё формой утешения. Пока цифры сходились, мир оставался управляемым. Итан знал это лучше, чем кто-либо: он был женат на ней семь лет, и все семь прошли в долгой тени этого проекта — сквозь бюджетные кризисы, слушания в сенатских комитетах и два случая, когда программу едва не закрыли вовсе.

Внизу, на стартовой площадке, экипаж заканчивал последние приготовления. Командир миссии Джеймс Хардинг — бывший лётчик-испытатель ВВС с седеющими висками и репутацией человека, который за два десятилетия карьеры ни разу не терял самообладания в кабине, — методично проверял герметичность швов скафандра, с тем спокойствием человека, который проделывал это тысячу раз на тренажёре и теперь точно знал: сегодня — не тренажёр. Рядом с ним, сверяясь с собственным списком, стояла доктор Майя Чен, главный биолог миссии, а чуть поодаль, поправляя ремешок шлема с плохо скрываемым нетерпением поскорее взлететь, — Хавьер Рейес, геолог экспедиции, чья докторская диссертация была посвящена именно тому клочку марсианской земли, к которому они летели: кратеру Езеро, где, как считали учёные, миллиарды лет назад плескалось озеро под гораздо более плотной атмосферой, задолго до того, как кто-либо на Земле поднял голову к небу и задумался, что там, наверху, ещё есть.

— Все системы в норме, — раздался голос из динамика. — Готовность экипажа подтверждена. Т минус три часа пятьдесят семь минут.

Итан залпом допил кофе, хотя тот всё ещё обжигал горло. Он почти не заметил этого.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — спросил он.

— Что?

— Не отказ двигателей. Не радиация. Даже не посадка, если честно. Меня пугает мысль, что мы наконец-то это делаем. После всех разговоров, всех симуляций, всех споров в конгрессе и советах директоров — мы правда, наконец, это делаем.

Рэйчел сжала его руку — крепко, уверенно.

— Значит, самое время было бояться вчера. Сегодня — просто работать.

К без четверти двенадцать по местному времени стартовый комплекс погрузился в ту особую тишину, что предшествует чему-то огромному, — даже птицы, казалось, замолчали, будто вся техасская пустошь понимала, что вот-вот произойдёт, и коллективно затаила дыхание. Голос руководителя полёта в наушниках звучал ровно, не спеша, отрабатывая отсчёт, который тысячи раз репетировали в тренажёрах, но который сегодня звучал совсем иначе — по-настоящему.

— Десять. Девять. Восемь…

Пристёгнутый в кресле командира, Джеймс Хардинг на секунду закрыл глаза и подумал о дочери Лили, восьми лет от роду, которая осталась в Сан-Антонио с бабушкой и теперь будет видеть отца — если повезёт — только на экране, следующие три года: сначала с минутной задержкой, потом с десятиминутной, а порой — вообще без связи, только вера в то, что сигнал рано или поздно вернётся.

— Семь. Шесть. Пять…

Позади него Майя Чен сжала в кулаке маленький нефритовый кулон, спрятанный под воротником лётного костюма, — подарок бабушки, который она тайком пронесла мимо трёх проверок безопасности, зашив в шов, куда никто не догадался заглянуть.

— Четыре. Три. Два…

Хавьер Рейес улыбался. Из всего экипажа он один не чувствовал страха в эти последние секунды — только завершение ожидания, начавшегося, когда ему было четырнадцать, на заднем дворе родительского дома под Альбукерке, где отец купил на распродаже подержанный телескоп, а сын смотрел через него, как маленькая оранжевая точка медленно ползёт по летнему небу, и понимал с той внезапной ясностью, что случается раз или два за жизнь, чем именно хочет заниматься всю оставшуюся жизнь.

— Один. Зажигание.

Двигатели взревели, и «Фридом-1» оторвался от Земли в столбе огня, видимом за триста километров, — новая звезда, восходящая не в ту сторону, поднимающаяся вместо того, чтобы садиться.

Итан смотрел, как корабль сжимается в яркую точку, а затем и вовсе растворяется в бледной синеве утреннего неба, и впервые за десять лет позволил себе заплакать — не от страха и даже не совсем от радости, а от того странного, всеобъемлющего облегчения, которое приходит, когда десять лет твоей жизни наконец, необратимо, отрываются от земли.

Вокруг него зал управления взорвался — не дикими криками, как в кино, а чем-то более тихим и по-своему более трогательным: сотни инженеров и учёных медленно поднимались из-за своих консолей, кто-то обнимался, кто-то просто смотрел на опустевшее небо, где только что был корабль, и все разделяли одну и ту же невысказанную мысль. Мы сделали это. Теперь остаётся ждать.

Рэйчел снова нашла его руку и молча сжала. Ни ей, ни ему не нужны были слова. Где-то за изгибом земного шара двенадцать человек, к чьей подготовке они шли десять лет, теперь остались одни в темноте, дальше от дома, чем кто-либо в истории человечества, и людям на земле оставалось лишь отслеживать их продвижение, уточнять траекторию и верить, что работа последнего десятилетия выдержит испытание.

Тем вечером, когда первая телеметрия подтвердила чистый выход на орбиту и разгонный импульс к Марсу, выполненный с точностью до десятой доли процента от расчётных параметров, Итан сидел один в своём кабинете в Конкордии — так называли центр управления полётами, в шутку и всерьёз одновременно, в честь латинского слова «согласие», выбранного много лет назад комитетом, который хотел, чтобы название напоминало всем, ради чего затевалась вся эта миссия. Он вывел на монитор траекторию полёта в реальном времени: одна светящаяся линия, уходящая от маленькой голубой точки и изгибающаяся к другой, поменьше, ржаво-красной, лежащей в сотнях миллионов километров впереди.

Он думал обо всём, что ещё могло пойти не так. Солнечные вспышки. Столкновение с микрометеоритом. Отказ оборудования без единой возможности пополнить запасы, без единой возможности спасения — девять месяцев от ближайшей человеческой помощи. И всё же, глядя на эту тонкую светящуюся линию, растянувшуюся через черноту, он почувствовал, как что-то внутри него успокаивается — не уверенность в полном смысле слова, но что-то очень на неё похожее. Вера, пожалуй. Вера в расчёты, в резервные системы, в экипаж, в десять лет бессонных ночей, которые привели к этому единственному мгновению.

— Они в пути, — тихо произнёс он в пустой кабинет, и где-то далеко внизу, за окном, зажглись вечерние огни Нью-Канаана, штат Техас, — небольшого городка, выросшего вокруг космодрома за последние пятнадцать лет и ставшего домом для инженеров, учителей, подрядчиков и семей всех, кто работал на стартовом комплексе. Город светился обычными, будничными огнями, ничего не зная о том, что история только что тихо проскользнула мимо него на пути к другому миру.

Внутреннее пространство «Фридом-1» напоминало не столько космический корабль, сколько подводную лодку, спроектированную инженерами с почти религиозной одержимостью экономией каждого лишнего грамма массы. Жилой модуль представлял собой цилиндр двенадцати метров в длину, разделённый на шесть тесных кают, общую зону, едва вмещавшую всех двенадцать одновременно, компактную лабораторию и спортивный отсек, где экипаж проводил по два часа в день, борясь с медленной, но неумолимой атрофией мышц и костей в невесомости.

К сороковому дню полёта распорядок затвердел до состояния почти религиозного ритуала. Подъём в шесть по корабельному времени. Медицинский осмотр. Завтрак — регидратированная смесь, которая по этикетке значилась как «омлет», но по вкусу больше напоминала картон, вымоченный в яичном порошке. Затем начинались рабочие смены: кто-то следил за системами жизнеобеспечения, кто-то проводил запланированные на день эксперименты, кто-то поддерживал канал связи с Землёй — канал, задержка в котором росла с каждым днём, переползая из секунд в минуты, а затем и в полновесные двадцать минут в каждую сторону.

— Знаете, что самое странное в этой задержке? — сказала как-то за ужином Грейс Накамура, инженер систем жизнеобеспечения экипажа, спокойная и обстоятельная женщина из Сакраменто, посвятившая пятнадцать лет разработке тех самых систем регенерации воздуха, от которых теперь зависело её собственное дыхание. — Не то, что мы ждём ответа двадцать минут. А то, что мы вообще перестали задавать вопросы, требующие быстрого ответа. Мы все стали думать медленнее. Говорить медленнее.

— Или, наоборот, начали думать основательнее, — возразил командир Хардинг, разрывая очередной пакет с едой с чуть большей силой, чем требовалось. — На Земле люди разучились ждать хоть чего-нибудь. Может, это пойдёт нам на пользу.

Экипаж «Фридом-1» подбирали с почти маниакальной тщательностью — не только по профессиональным навыкам, но и по психологической совместимости, устойчивости к стрессу и той труднообъяснимой способности месяцами работать бок о бок с одиннадцатью другими людьми, не доводя всю конструкцию до трещины по швам. И всё же готовились к худшему. У каждого члена экипажа была персональная программа психологической поддержки — набор упражнений, ритуалов и регулярных бесед с бортовым искусственным интеллектом корабля, которого экипаж где-то в первую неделю полёта начал называть АРИА — сокращение от «Адаптивная система реагирования и взаимодействия», хотя официальную аббревиатуру придумал комитет, а прозвище прижилось само собой, наполовину в шутку, которую предложил Хавьер.

АРИА не была человеком и не притворялась им, но за месяцы полёта стала кем-то вроде тринадцатого члена экипажа — голосом, который помнил все дни рождения, замечал перемены настроения раньше, чем сам человек успевал их осознать, и, что важнее всего, умел вовремя промолчать.

— АРИА, — спросила как-то ночью Майя, не в силах уснуть, паря в тусклом красном аварийном освещении общего отсека, — тебе бывает скучно от того, что приходится гонять одни и те же диагностики снова и снова?

— Я не переживаю скуку так, как вы, доктор Чен, — ответил спокойный, лишённый определённого пола голос ИИ из динамика в потолке. — Но если это поможет, скажу, что за последние четыре часа я провела шесть тысяч двести одиннадцать отдельных проверок систем, и все они прошли в штатном режиме. Если для вас в этом нет ничего увлекательного, я понимаю. Для меня это самое захватывающее событие за весь день.

Майя рассмеялась — по-настоящему, впервые за почти неделю, — и что-то в груди у неё чуть отпустило.

На сто двенадцатый день полёта случилось то, к чему готовились, но во что до конца не верили: солнечная вспышка класса X, крупнейшая за десятилетие наблюдений, вспыхнула почти без предупреждения. Экипаж провёл восемнадцать часов, набившись в радиационное убежище корабля — тесный отсек в самом центре судна, стены которого были обложены баками с водой, служившими импровизированным радиационным экраном, — двенадцать человек плечом к плечу в пространстве, рассчитанном, по существу, на восемь.

— Максимальная зафиксированная доза в пределах допустимого, — доложила Майя, изучая показания дозиметров, когда тревога наконец сняли, её голос был напряжён от особой усталости человека, который восемнадцать часов делал расчёты, которые отчаянно надеялся никогда больше не применять на практике. — Но если на обратном пути нас накроет что-то подобное ещё раз, статистика может перестать быть в нашу пользу.

Хавьер, промолчавший почти все восемнадцать часов, глядя в никуда, наконец заговорил.

— Мы знали, на что идём.

— Знать и пережить — разные вещи, — тихо ответила Майя, и никто не стал с ней спорить.

В такие моменты экипаж особенно остро чувствовал физический вес собственной изоляции. Ближайшие люди остались в десятках миллионов километров позади, и разрыв рос с каждым днём. Земля сжалась в бледно-голубую точку, едва отличимую от окружающих звёзд. Впереди же постепенно наливался деталями тускло-рыжий диск: полярные ледяные шапки, тёмные полосы каньонов и, заметнее всего, исполинская тень горы Олимп, поднимающейся над марсианским горизонтом на высоту, почти втрое превышающую земной Эверест, — заметная даже с расстояния в миллионы километров лёгкая неровность на иначе идеально гладкой дуге планеты.

К двухсотому дню полёта разговоры в общем отсеке почти целиком сводились к одному: как будет выглядеть поверхность, которую они наконец увидят собственными глазами, а не через объектив камеры или компьютерный рендер, через тридцать семь дней.

— Читал где-то, — сказал как-то вечером Хардинг, паря с чашкой восстановленного кофе, бережно зажатой в обеих руках, — что первые исследователи Антарктиды говорили, будто она похожа на другую планету. Интересно, что скажем мы, увидев настоящую другую планету впервые.

Никто не ответил сразу. Ответа пока не было — только медленно растущий рыжий диск за иллюминатором и чувство, растущее внутри каждого, для которого пока не нашлось подходящего слова.

Молчание нарушила Грейс, её голос прозвучал тише обычного. — Я всё думаю о бабушке. Она приехала в Калифорнию из Японии в пятьдесят пятом с двумя чемоданами и без единого слова по-английски. Все говорили ей, что она сумасшедшая, что у неё ничего не выйдет. Раньше я думала, что это просто семейная байка, которую рассказывают за столом на День благодарения, чтобы звучать внушительнее. — Она помолчала, глядя на слабый рыжеватый отблеск света на обшивке. — Теперь мне кажется, я наконец понимаю, каково это было ей на самом деле. Хотя у неё хотя бы теоретически был обратный билет. А у нас в каком-то смысле его нет.

— Обратный билет всегда есть, — сказал Хардинг. — Именно для этого существует вторая половина миссии.

— Я знаю, — ответила Грейс. — Просто иногда так не ощущается. Ощущается, будто мы уже всё оставили позади, а ещё даже не сели.

Никто не нашёлся, что на это ответить, и даже АРИА в этот раз промолчала. Корабль продолжал свой путь, тихий и ровный, унося двенадцать человек и всё, что они успели с собой накопить — сомнения, надежды, воспоминания, — через последние тридцать семь дней пустоты, разделяющей два мира.

Посадка на Марс была тем этапом миссии, который инженеры на Земле между собой называли «семью минутами ужаса» — в память о старых беспилотных марсоходных миссиях прошлых десятилетий, только теперь ставки измерялись не в металле и электронике, а в человеческих жизнях.

Атмосфера Марса — в сто раз более разрежённая, чем земная, — недостаточно плотная, чтобы эффективно затормозить спускаемый аппарат одними лишь парашютами, но при этом достаточно плотная, чтобы создавать колоссальное трение и раскалять теплозащитный экран до полутора тысяч градусов Цельсия. Инженеры «Меридиан Дайнэмикс» и государственного космического агентства совместно разработали комбинированную систему торможения: тепловой щит, сверхзвуковой парашют, а на финальном этапе — реактивные двигатели мягкой посадки, чья работа должна была быть выверена до долей секунды, без права на ошибку.

— Высота двенадцать километров, скорость тысяча четыреста метров в секунду, — голос командира Хардинга звучал идеально ровно, хотя пульс его, судя по показаниям медицинского датчика, зашкаливал за сто пятьдесят ударов в минуту. — Раскрытие парашюта через три, два, один…

Корабль тряхнуло с такой силой, что у Майи на мгновение потемнело в глазах. Парашют раскрылся штатно, и скорость начала падать — медленно, мучительно медленно с точки зрения физики торможения в разрежённой атмосфере чужой планеты.

— Высота семь километров. Отделение теплового щита.

Хавьер вцепился в подлокотники кресла так, что побелели костяшки пальцев под перчатками скафандра. За иллюминатором мелькали рыжие пески, стремительно приближающиеся с пугающей скоростью, слишком быстро, чтобы разум успевал обработать увиденное как нечто реальное, а не кадр из симулятора.

— Высота два километра. Отстрел парашюта. Включение посадочных двигателей.

Двигатели взревели, гася оставшуюся скорость, и на несколько секунд корабль будто завис в воздухе — точнее, в том, что на Марсе можно было условно назвать воздухом, — прежде чем начать плавное снижение к заранее выбранной точке посадки на краю кратера Езеро.

— Пятьдесят метров. Тридцать. Десять…

Толчок при посадке оказался мягче, чем ожидал кто-либо из экипажа, — почти нежным, если такое слово вообще применимо к событию подобного масштаба.

Несколько секунд в кабине висела абсолютная тишина, нарушаемая только тихим гулом остывающих двигателей.

— Конкордия, говорит «Фридом-1», — произнёс наконец Хардинг, и голос его впервые за всю миссию едва заметно дрогнул. — Мы сели. Мы на Марсе.

Спустя двадцать минут — время, за которое сигнал успел долететь до Земли, — зал управления в Конкордии взорвался криками, объятиями и слезами, которые не пытался сдержать никто, включая генерального директора космического агентства, стоявшего в задних рядах и, вопреки собственному строгому протокольному образу, обнимавшего первого попавшегося инженера с не меньшим энтузиазмом, чем остальные.

Итан, наблюдавший за посадкой с центрального пульта Конкордии, повернулся к Рэйчел и, не найдя слов, просто крепко обнял её на глазах у всего зала — жест, который позже облетит все новостные каналы страны как символ всей миссии в одном кадре.

На самом Марсе экипаж ещё несколько часов проводил проверки систем, прежде чем получил разрешение на первый выход наружу. Честь сделать первый шаг досталась Джеймсу Хардингу как командиру экспедиции — решение, принятое ещё на Земле после долгих обсуждений и в итоге отвергнутое им самим в пользу более символичного жеста.

— Я хочу, чтобы мы вышли все вместе, — сказал он экипажу перед шлюзованием, обводя взглядом всех одиннадцать человек. — Не один человек делает один шаг. Двенадцать человек делают двенадцать шагов одновременно. Это не подвиг одиночки. Это то, что мы сделали сообща, и я не собираюсь позволить истории записать это иначе.

Когда внешний люк «Фридом-1» открылся, впуская в шлюзовую камеру рыжеватый свет марсианского полудня, двенадцать фигур в белых скафандрах одновременно спустились по трапу и одновременно ступили на поверхность четвёртой планеты от Солнца.

Хавьер Рейес опустился на колено и зачерпнул горсть красноватого реголита затянутой в перчатку рукой, чувствуя сквозь плотную ткань лёгкое сопротивление мелкозернистой пыли.

— Здравствуй, — тихо сказал он, и это слово, произнесённое на трёх языках дюжиной голосов почти одновременно, стало первым, что человечество сказало Марсу.

Майя, стоявшая чуть поодаль, включила свою нашлемную камеру и медленно обвела ей горизонт — бескрайнюю рыжую равнину, изрезанную древними руслами высохших рек, и вдалеке, у самого края видимости, едва различимые очертания стен кратера Езеро, поднимавшихся из пыльной дымки, словно берега давно исчезнувшего озера.

— Знаете, что странно? — сказала она, всё ещё глядя на горизонт. — Я готовилась к этому моменту почти всю сознательную жизнь. Читала о нём, изучала образцы с орбитальных снимков, представляла его тысячу раз. И всё равно ничто не могло подготовить меня к тому, что я чувствую прямо сейчас.

— А что ты чувствуешь? — спросила Грейс, подходя ближе, её голос звучал в общем канале связи слегка искажённым от помех.

— Будто я одновременно первый человек на Земле и последний человек во Вселенной, — сказала Майя после паузы. — Это звучит нелепо?

— Ничуть, — тихо ответил Хардинг, стоявший чуть в стороне, глядя на голубоватое солнце, низко висящее над рыжим горизонтом. — Именно так это и должно ощущаться.

Первый выход продлился всего сорок пять минут — строго по протоколу, разработанному годами тренировок и симуляций, — но для каждого из двенадцати человек эти минуты растянулись в нечто, что позже никто из них так и не смог до конца описать словами, ни в официальных отчётах, ни в личных дневниках, ни в разговорах с семьями на Земле. Было ощущение, что они одновременно потеряли что-то невосполнимое — привычную уверенность в том, что дом означает одну-единственную планету, — и приобрели что-то настолько огромное, что человеческий язык пока просто не поспевал за этим приобретением.

Когда они наконец вернулись в шлюзовую камеру и сняли шлемы, Хавьер, всё ещё сжимая в кулаке горсть марсианской пыли, которую забыл выпустить, посмотрел на остальных и рассмеялся — коротким, почти истерическим смехом человека, который только что осознал масштаб произошедшего.

— Мы правда это сделали, — сказал он. — Мы правда, чёрт возьми, это сделали.

Первые недели на поверхности были посвящены тому, что инженеры на Земле скромно называли «развёртыванием базовой инфраструктуры», а сам экипаж между собой — просто «стройкой», и произносили это слово с той же смесью усталости и гордости, с какой говорят о ремонте старого дома, доставшегося в наследство.

Модули будущей базы, получившей официальное название «Станция Брэдбери» — в честь писателя, чьи марсианские хроники вдохновили не одно поколение инженеров, участвовавших в проекте, — прилетели на Марс годом раньше на беспилотных грузовых кораблях и терпеливо дожидались людей, полузасыпанные тонким слоем красной пыли, будто гигантские консервные банки, забытые кем-то посреди пустыни. Задача экипажа заключалась в том, чтобы соединить их в единый жилой комплекс, развернуть солнечные панели общей мощностью в двести киловатт, запустить систему добычи воды из подповерхностного льда и наладить работу установки, разлагающей углекислый газ марсианской атмосферы на кислород и ракетное топливо для будущего обратного полёта.

Грейс Накамура проводила по шестнадцать часов в сутки, разбираясь в переплетении кабелей и труб системы жизнеобеспечения, и к концу второй недели знала каждый вентиль базы буквально на ощупь, вслепую, в перчатках, в темноте, если потребуется.

— Знаешь, чего я не ожидала? — сказала она как-то Майе, когда обе, вымотанные до предела, сидели в общем отсеке станции с кружками восстановленного чая. — Что здесь будет так тихо. На Земле всегда есть какой-то фоновый шум — ветер в деревьях, машины вдалеке, птицы. Здесь просто… тишина. Иногда я слышу собственное сердцебиение отчётливее, чем когда-либо на Земле.

— Ветер тут тоже есть, — заметила Майя, отпивая из кружки. — Просто атмосфера слишком разрежённая, чтобы мы могли толком услышать его через шлем.

— Это ещё более странно, если подумать. Видеть, как несётся пыль, и не слышать при этом ни звука.

К концу первого марсианского месяца — а марсианские сутки, «солы», были на тридцать девять минут длиннее земных, что заставило весь экипаж пережить лёгкую, но настойчивую десинхронизацию биоритмов, знакомую разве что пилотам дальнемагистральных рейсов после особенно жестокого джетлага, — станция уже начала напоминать настоящий дом. Оранжерея Майи Чен, засаженная генетически адаптированными сортами картофеля, салата и сои, показывала первые всходы под искусственным светом фиолетово-розовых фитоламп, и весь отсек пропитался неожиданно земным, влажным запахом растущей зелени — запахом, который, как призналась Майя, порой заставлял её на секунду забыть, где она находится. Хавьер каждый день выходил в геологические экспедиции на марсоходе, собирая образцы породы для последующего анализа. Хардинг и Рэйчел — которая, вопреки первоначальному плану остаться на Земле, всё же полетела на Марс вторым рейсом полгода спустя вместе с ещё шестью колонистами на борту «Фридом-2» — координировали растущий поток данных, поступающих со всех концов растущей станции.