Дочь хитрости и обмана

…

Сознание вернулось к Лесе не резко, а медленно и нехотя, как глубоководное существо, всплывающее из черных, ледяных глубин. Вместо рева обрушившегося льда и пронизывающего до костей холода ее встретила оглушительная, давящая тишина. И мягкость. Мягкость подушки под щекой и одеяла, накинутого поверх нее.Она лежала, не открывая глаз, всем существом вслушиваясь в реальность. Сквозь тонкие веки пробивался теплый, солнечный свет. Воздух был не колючим и морозным, а спертым, пахнущим пылью, древесиной старого дома и едва уловимыми нотами ее собственного тела – шампуня с ароматом яблока и хлопка от простыней.Сердце, привыкшее выскакивать из груди в Ётунхейме, теперь билось ровно и лениво. Не было ни Тора, ни летящего Мьёльнира, ни спасительной лисьей магии. Была только тишина спальни.Леся медленно открыла глаза. Над ней был не свинцовый небосвод Ётунхейма, а знакомый потолок с легкой паутиной трещин в углу. Лучи утреннего солнца падали из окна, освещая пылинки, танцующие в воздухе золотистыми россыпями. Она лежала на своей кровати, укрытая стеганым одеялом с выцветшим узором, изображающим каких-то скандинавских лесных духов – в детстве она боялась этих существ, а теперь они казались старыми, безобидными знакомыми.Она была дома. В Миркдале.Память о сне была настолько яркой, тактильной и болезненной, что еще несколько мгновений ее рука инстинктивно потянулась к плечу, ища рану от осколка, а легкие судорожно вздохнули, вспоминая ледяную воду. Но кожа под тонкой хлопковой пижамой была гладкой и целой, а в легких не было влажного холода. Только сухой, теплый воздух комнаты.Это был сон. Всего лишь сон. Но какой же он был реальный. Она до сих пор чувствовала на губах вкус страха и ярости, а в ушах стоял оглушительный грохот.Леся отбросила одеяло и села на кровати. Ее взгляд упал на сложенную на стуле одежду. Сегодня была экскурсия. Нужно было собираться.Она натянула на себя плотные джинсы темного индиго, потертые на коленях, но еще крепкие. Затем – толстые шерстяные носки с традиционным норвежским узором, мелкой серо-бело-черной зигзагообразной полосой, которые ей когда-то связала бабушка. Поверх пижамы надела просторную фланелевую рубашку в красно-черную клетку, мягкую от многочисленных стирок. Рубашка пахла домом, стиральным порошком и чем-то неуловимо хвойным, будто впитала запах лесов, окружавших Миркдаль.Поверх всего она накинула тяжелый, грубой вязки свитер из некрашеной овечьей шерсти, цвета топленого молока. Он был колючим, но невероятно теплым, с высоким воротником, защищающим шею от ветра. Завершающим аккордом стали массивные, надежные ботинки на толстой подошве – такие носил почти каждый житель их края. Кожа на них была протерта, но ухожена, начищена до матового блеска.Одеваясь, она ловила себя на мысли, что каждый предмет – это не просто одежда, а часть доспехов, щит против суровой, настоящей скандинавской зимы за окном. Свитер, как кольчуга; ботинки, как прочные сапоги воина; узор на носках – как древние защитные руны. После сна, где холод был оружием, она особенно остро это почувствовала.Запах жареного бекона и свежесваренного кофе встретил ее на лестнице, перебивая призрачные воспоминания о запахе пепла и хвои. На кухне за столом сидел Даниэль. Ее старший брат, высокий и широкоплечий, унаследовавший от отца его стать и спокойную, немного тяжеловесную уверенность. Он был уже полностью одет – в темные джинсы и простой серый свитер, и читал что-то на экране своего телефона, закусывая хлебом с маслом.– Утро, Соня, – бросил он ей, не отрываясь от экрана. Его голос был глуховатым, без раскатов грома, но в нем чувствовалась сила.– Утро, – хрипло ответила Леся, подходя к плите, где на сковороде шипел бекон. Она налила себе кружку черного кофе. Рука, держащая чашку, не дрожала.Даниэль наконец поднял на нее глаза. Его взгляд был внимательным, немного аналитическим.

–Ты опять ворочалась и говорила во сне. Опять твой эпичный сонник с богами и великанами?Леся сделала глоток горького кофе, чувствуя, как он обжигает язык и прогоняет последние остатки льда из вен.

– Не «опять», – пробормотала она. – А… продолжение.– И чем же на этот раз закончилось? Тор наконец поймал твоего хитрющего папашу? – в голосе Даниэля сквозила привычная снисходительность. Он давно считал ее «мифологические кошмары» странной детской причудой, которая никуда не делась.Леся посмотрела в окно, на покрытые инеем ели за оградой их дома.

– Нет. Я… я упала. В воду. Лед проломился.Даниэль фыркнул.

– Весело. Напоминаю, сегодня у вас экскурсия в тот новый музей в Осло, с экспозицией по эпохе викингов. После твоих снов тебе, наверное, это как смотреть домашнее кино. Не забудь только телефон и деньги. Автобус в девять.Он встал, отнес свою тарелку к раковине и потрепал ее по темным волосам, как делал это с детства.

– И прибери за собой посуду. Шериф велит поддерживать порядок.После его ухода кухня погрузилась в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. Леся допила кофе, глядя на свои руки – те самые, что вчера во сне метали чары и цеплялись за ледяные края пролома. Они были обычными руками шестнадцатилетней девушки, с коротко подстриженными ногтями и старой царапиной на костяшке указательного пальца, оставшейся от работы в саду.Она встала, помыла свою и брата посуду, поставила ее на сушку. Все действия были простыми, бытовыми, заземляющими. Но где-то глубоко внутри, в самом подкорке сознания, сидел холодный, безжалостный осколок того сна.Ощущение было сродни тому, что она испытывала, стоя на краю треснувшего льда, – сдвиг реальности, тихий, но неотвратимый. Леся сидела в полутемном автобусе, мчащемся по заснеженным трассам в Осло, и смотрела в запотевшее стекло. За окном проплывали покрытые снежными шапками ели, скалы, чернеющие сквозь белизну, и редкие фермы, похожие на игрушечные. Пейзаж был родным, знакомым до боли, но сегодня сквозь его привычные очертания проступал другой – суровый, искаженный, из ее сна. Она все еще чувствовала ледяную хватку воды на коже, слышала, как трещит и рушится мир под ногами.

Одноклассники болтали и смеялись на соседних сиденьях, их голоса сливались в ровный, безопасный гул. Но для Леси они будто находились по ту сторону толстого ледяного стекла. Она была здесь, но и там, в Ётунхейме, где ее преследовал громовержец, а голос Локи, ядовитый и насмешливый, звал куда-то вглубь, к темным тайнам, которые она, казалось, знала, но не могла вспомнить наяву.

Новый музей в Осло, стеклянный и бетонный, взмывал ввысь, пытаясь примирить современную архитектуру с наследием древних эпох. Экспозиция, посвященная эпохе викингов, располагалась в цокольном этаже, куда посетители спускались по широкой лестнице, словно уходя в курган. Воздух здесь был прохладным, пахнущим каменной пылью и озоном от подсветки витрин.

Леся шла за группой, почти не слушая экскурсовода. Ее взгляд скользил по ритуальным чашам, обломкам мечей, фибулам в форме зверей – и видел не артефакты, а орудия повседневности того мира, что являлся ей по ночам. Вот кольцо, похожее на то, что носил на руке один из приближенных Тора. А вот обломок ткани с вышитым узлом – таким же, что украшал плащ ее отца во сне. Локи. Мысли о нем вызывали странную смесь страха, тоски и необъяснимой привязанности. «Змеиное отродье», – прорычал в памяти голос Тора. Она сжала кулаки.

Группа переместилась в зал, где под стеклом лежал великолепно сохранившийся драккар. Его высоко вздернутые штевни, похожие на шеи мифических змеев, будто готовы были в любой момент ожить и унести корабль в туманные воды Ётунхейма. Леся на мгновение зажмурилась, и ей почудился соленый ветер, бьющий в лицо, и крики чаек, которых в Норвегии не было уже тысячу лет.

Именно в этот момент ее взгляд упал на неприметную дверь в дальнем углу зала. Она была чуть приоткрыта, и из щели лился неяркий свет музейных софитов, а тусклое, мерцающее сияние, словно от факелов. На двери висела табличка: «ЗАКРЫТО. СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД».

Разум твердил, что нужно оставаться с группой. Но ноги, будто повинуясь тому же слепому инстинкту, что вел ее по льду, понесли ее вперед. Один рывок – и она проскользнула в щель, оставив за спиной голос экскурсовода и смех одноклассников.

Приглушенный гул сменился звенящей тишиной. Она оказалась в длинном, узком коридоре, стены которого были сложены из грубого камня, а пол устилали деревянные плахи, скрипевшие под ногами. Воздух был другим – сухим, наэлектризованным, пахнущим озоном после грозы и чем-то древним, вроде пыли со звезд. Свет исходил от странных шаров, плавающих под потолком и испускающих мягкое, золотистое сияние.

Леся шла, затаив дыхание. В конце коридора виднелся арочный проем, за которым мерцал тот самый факельный свет. Она подкралась и заглянула внутрь.

Это был не служебный склад. Это была сокровищница. Зал, устроенный как круглая девятиугольная палата, с каменными колоннами, на которых были высечены руны, рассказывающие о рождении и гибели миров. В центре, на невысоком каменном подиуме, стояли два подростка.

Девушка, лет шестнадцати, была высока и статна. Платиновые волосы, заплетенные в сложную косу, напоминали сплетенные молнии. Ее глаза, ярко-голубые, горели холодным, властным огнем. Она была одета в практичные кожаные штаны и тунику, поверх которой была накинута короткая накидка из волчьей шкуры. От нее веяло силой и безрассудной уверенностью, сродни буре.

Парень, стоявший рядом, казался ее полной противоположностью. Он был светловолос, почти белоснежен, и его лицо было поразительно, неестественно красивым, лишенным каких-либо изъянов. Но красота эта была холодной, как утренний иней, и в его глазах цвета летнего неба читалась не детская наивность, а древняя, бездонная печаль. Он был одет в простые, но дорогие одежды из белого льна, и его поза выдавала некую отстраненность, будто он присутствовал здесь лишь физически.

– Кто это такие? – подумала Леся, пока не услышала их диалог.

Она прижалась к холодной каменной колонне, сердце колотилось где-то в горле, сливаясь с мерцающим светом шаров под потолком. Она слышала каждый стук своего сердца, каждый шорох собственной одежды. Звенящая тишина палаты была обманчивой; она была наполнена напряжением, словно перед грозой.

– Он должен быть здесь, – прозвучал голос девушки с платиновой косой. Голос был чистым, металлическим, и в нем звенела сталь. – Я чувствую его эхо. Отец не ошибся.

Парень с белоснежными волосами медленно провел рукой по одной из рун на ближайшей колонне. Его движения были плавными, почти эфирными. Касание было легким, но камень под его пальцами на мгновение излучил тусклое, теплое сияние.

– Чувства твоего отца, Труд, часто замешаны на гневе, – произнес он, и его голос был тихим, подобным шелесту листвы, но он заполнил собой все пространство зала. – Гнев – плохой проводник. Он искажает пути. А этот путь… он слишком важен, чтобы идти по нему с зажженным факелом ярости.

– Не читай мне проповеди о мире, Бальдр, – отрезала девушка, и ее голубые глаза сверкнули. – Пока ты размышлял о благости и свете, у нас из-под носа украли величайшую из наших святынь. Ты понимаешь, что будет, если он попадет в руки того, кто знает его истинную цену?

Бальдр. Имя прозвучало в сознании Леси как удар колокола, отголоски которого она слышала во сне. Бальдр Прекрасный. Сын Одина. Светлейший из асов. И если это Бальдр, то девушка… Труд. Дочь Тора и Сиф. Сила и ярость громовержца, воплощенная в его дочери.

Леся вглядывалась в них, забыв о страхе. Бальдр был именно таким, каким его описывали саги, но никакое описание не могло передать ту ауру безмятежной печали, что исходила от него. Его красота была не от мира сего, совершенной и оттого пугающей. Белоснежные волосы, казалось, светились изнутри, обрамляя лицо с чертами, высеченными самим искуснейшим из карлов. Глаза цвета летнего неба были ясными и глубокими, но в их глубине таилась тень – знание о грядущем конце, о неизбежности пророчества. Его одежды из белого льна были просты, но тонкой работы, и сидели на нем с такой естественностью, словно были частью его самого. Он был воплощением света, но света перед закатом, предчувствующего свою гибель.

Труд же была его полной противоположностью. Ее высокая, статная фигура дышала силой и энергией. Платиновые волосы, заплетенные в невероятно сложную косу, напоминали не просто молнии, а застывшую бурю. Каждый волосок будто был заряжен энергией. Ее лицо с высокими скулами и решительным подбородком было прекрасно не идеальной красотой Бальдра, а дикой, необузданной силой. Ярко-голубые глаза горели холодным, властным огнем, в них читалась готовность к бою и нетерпение. Практичные кожаные штаны и туника, облегающие ее мускулистое тело, и короткая накидка из волчьей шкуры на плечах говорили о воине, а не о принцессе. От нее исходила аура безрассудной уверенности, сродни урагану, который не ведает преград.

Леся прижалась к шершавой, холодной поверхности каменного косяка, стараясь слиться с тенью. Ее сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался звоном в ушах, заглушая звенящую тишину подземелья. Она слышала собственное дыхание – короткое, прерывистое, – и ему вторил мерцающий свет факелов, закрепленных в железных держателях на стенах круглой палаты.

– Он должен быть здесь, – прозвучал голос девушки с платиновой косой. Он был низким, властным, и в нем слышалось металлическое дребезжание, словно за словами скрывался удар молота о наковальню. – Я чувствую его эхо. Слабый, но отчетливый.

Парень с белоснежными волосами и печальными глазами медленно обвел взглядом зал. Его движения были плавными, почти эфемерными.

– Чувствую и я, – его голос был тихим, мелодичным, но лишенным тепла. Он напоминал звон хрустального бокала, который вот-вот треснет. – Но эхо это… болезненное. Оно ноет, как незаживающая рана. Это не просто украденная вещь, Труд. Ее вырвали с силой.

Труд. Имя ударило в Лесю, как обухом. Дочь Тора. Та самая, чье имя означало «Сила». Она читала о ней в мифах, которые лихорадочно изучала последние недели, пытаясь понять природу своих снов. А рядом с ней… Леся присмотрелась к его лицу, к этой неземной, хрупкой красоте, и сердце ее сжалось от щемящей жалости. Бальдр. Прекрасный Бальдр, любимец богов и людей, чья смерть стала прологом к Рагнарёку.

Они были не просто персонажами из ее кошмаров. Они были здесь, в мире смертных, в подвале музея в Осло. И они что-то искали.

– Мне все равно, как его вырвали, – отрезала Труд, сжимая кулаки. На ее запястьях блеснули простые, но массивные браслеты из бронзы. – Мне важно его вернуть. Пока отец не узнал о пропаже. Если он хватится…

Она не договорила, но Леся поняла. Громовержец в ярости был стихией, неподвластной контролю. Сама мысль об этом заставила ее поежиться – в памяти всплыл образ исполинской фигуры, застывшей в ледяной глыбе, и его гневный рев, от которого трескался лед.

– Отец поглощен поисками Локи, – мягко напомнил Бальдр. – Его гнев обращен не на нас. Пока.

При звуке этого имени – Локи – по спине Леси пробежали мурашки. Это было похоже на щекотку лезвия по коже. В ее памяти всплыл ядовитый, насмешливый голос, звавший ее вглубь ледяных пещер Ётунхейма. Голос, который одновременно пугал и манил.

– Локи… – прошептала Труд, и ее лицо исказила гримаса ненависти. – Это его рук дело. Я в этом уверена. Он подстроил кражу, чтобы подставить меня, чтобы отвлечь отца. Змеиное отродье!

Леся невольно сглотнула. «Змеиное отродье». Те самые слова, что прорычал Тор в ее сне. Они звучали теперь из уст его дочери, и в них была та же слепая ярость.

И в этот момент Леся не выдержала. Шаг. Всего один неосторожный шаг вперед. Нога соскользнула с неровной каменной плиты, и она, пытаясь удержать равновесие, схватилась за тяжелый железный факел в стене. Факел с грохотом рухнул на каменный пол.

Звон металла оглушительно раскатился по круглому залу.

Леся застыла, охваченная ужасом. Два пары глаз уставились на нее из полумрака. Глаза Труд – холодные, синие, полные гнева и недоверия. И глаза Бальдра – широко раскрытые, в них читался не гнев, а скорее… изумление. И глубокая, неизбывная скорбь.

– Шпион! – проревела Труд, и ее рука молниеносно метнулась к секире, которой у нее за спиной раньше не было. Оружие появилось в ее руке из ниоткуда, сотканное из искр и воздуха. – Локи наслал на нас шпиона!

– Подожди, – мягко остановил ее Бальдр, не сводя с Леси взгляда. Он поднял руку, и Труд, скрипя зубами, опустила секиру, но не убрала ее. – Она не из Асгарда. И не из Ётунхейма.

Леся не могла пошевелиться. Она чувствовала на себе тяжесть их взглядов, ощущала исходящую от них силу, которая делала воздух густым, как мед.

– Подожди-ка, разве эта не та девчонка, которая со своим папашей, Локи, золотую статую Одина в центре Асгарда спрятали. Боги эту громадину три месяца искали… и так не нашли! – заявила Труд, а потом затихла, задумчиво наклонив голову, и выдохнула. – Да у неё глаза пустые!

– О чём ты? – испуганно спросила девушка, прижавшись к колонне спиной.– Труд, ты уверена, что эта смертная – полукровка и дочь бога обмана? – осторожно спросил Бальдр, подходя ближе.

– Если, конечно, её папаша ей память не стёр, – снова задумалась Труд, отойдя от Леси на пару шагов назад и оглядев пространство сокровищницы, – или сделал так, что это было всё странным сном.

Леся застыла, вжавшись в шершавый камень колонны. Слова, которые она слышала, не укладывались в голове. Локи… ее отец? Это было невозможно, безумно. Но кольцо страха и узнавания сжимало ее грудь туже. Отрывки снов вспыхивали в сознании, как искры от удара молота о наковальню: смех, от которого звенело в ушах, теплое обещание в глазах цвета весенней листвы, а потом – лед, темнота и всепоглощающее чувство потери.

– Папаша… – прошептала она, и это слово, такое чуждое и знакомое одновременно, обожгло губы. – Но у меня есть и брат, и отец!

Труд фыркнула, и в ее голубых глазах вспыхнули самые настоящие молнии. От ее пальцев с сухим треском отделилась маленькая искра и шипящей змейкой ушла в каменный пол.

– Не «папаша», а Локи! Бог, умудрившийся породить тебя, смертную, а потом, видимо, стереть тебе память, как стереть надпись с грифельной доски. Удобно, не правда ли? – ее голос гремел, наполняя своды зала. – Исчез, оставив после себя лишь вопросы и неприятности. Как всегда.

Бальдр мягко коснулся ее плеча.

–Труд, осторожнее. Мы не знаем…

–Мы знаем! – оборвала его богиня. – Мы знаем, что Локи что-то замыслил напоследок. И знаем, что эта девочка – ключ. Смотри на нее! Волосы как смоль, глаза как изумрудная тьма Ётунхейма. Вылитый он, только в юбке и без хитрости в глазах. Вернее, с затертой хитростью.

Леся смотрела на них, и ее мир раскалывался. Музей, одноклассники, Осло – все это отступило, стало хрупкой декорацией. Реальностью был этот зал, пахнущий озоном и звездной пылью, эти двое, говорящие о богах и ее отце, как о чем-то само собой разумеющемся. И она верила им. Верила, потому что ледяная хватка воды из ее сна была реальнее, чем тепло собственных рук.

– Что… что вы хотите от меня? – выдавила она, и голос ее прозвучал хрипло и несмело.

Труд осклабилась, ее идеальные белые зубы сверкнули в полумраке.

– Где Фёрнир? Мы знает, что ты его …– начала Труд, но ее слова утонули в оглушительном грохоте.

Бальдр, отступив на шаг, задел плечом высокую мраморную статую одного из древних берсерков. Каменный исполин, простоявший века, закачался с тихим скрипом, описал в воздухе медленную дугу и рухнул на каменный пол. Удар был подобен раскату грома. Но прежде чем осколки разлетелись по залу, из разлома в постаменте вырвался вихрь инея и древней ярости. Он сгустился в середине зала, приняв форму исполинского роста, с кожей цвета мертвого льда и глазами, пылающими, как угли в пепле Муспельхейма. Это был ётун, дух зимы, заточенный когда-то в каменную темницу.

Воздух завыл, покрывшись изморозью. Труд, не раздумывая ни секунды, выхватила из-за спины секиру, чей металл тут же озарился голубоватым сиянием.

– Глупый Бальдр! – крикнула она, замахиваясь. – Отступай!

Но ледяной великан был быстрее. Когтистая лапа, холодная как сама смерть, взметнулась, чтобы схватить богиню. В тот миг, когда леденящее прикосновение должно было коснуться ее накидки, сама того не понимая, Леся вскинула руку. Не было заклинаний, не было мыслей – лишь чистая, животная воля к защите и вспыхнувшая в груди чужая память. Из ее ладони вырвался ослепительно-зеленый сноп искр, не огненных, а магических, живых. Он ударил ётуну в лицо, не причинив физической боли, но на мгновение погрузив его разум в хаотический вихрь иллюзий и забытых страхов. Чудовище зарычало, пошатнувшись, и отступило, ослепленное внутренним видением.

Этой секунды хватило. Труд, воспользовавшись замешательством, с воинственным кличем обрушила секиру на руку великана. Ледяная плоть с хрустом раскололась.

А Бальдр, воспользовавшись суматохой, тихо и стремительно, как призрак, метнулся в самый дальний, погруженный в густую тень угол сокровищницы. Он прижался к стене, его белоснежные одежды слились с мраком, а на лице застыла не детская растерянность, а древняя, знакомая гримаса ужаса – ужаса перед болью, перед хаосом, перед несовершенством мира, которое он так редко видел вблизи. Он смотрел на битву широко раскрытыми глазами, и в них читалась не трусость, а глубокая, экзистенциальная оторопь перед внезапно ворвавшимся в его упорядоченное существование насилием.

Грохот падающей статуи еще висел в воздухе, смешавшись с яростным ревом ледяного ётуна. Труд, не теряя ни секунды, ринулась в бой, ее секира выписывала в заледеневшем воздухе смертоносные дуги. Но ее гневный взгляд на мгновение метнулся в сторону Бальдра, застывшего в тени.

– Бальдр! Иди сюда, ты, ходячее несчастье! – проревела она, парируя удар когтистой лапы, от которой брызгали осколки льда. – Из-за твоей неуклюжести мы будем разбираться с этим реликтом!

Бальдр не двигался. Его лицо, озаренное мерцающим светом магических шаров и голубым сиянием секиры Труд, было бледным, как полотно. Он смотрел не на великана, а на Лесю. Его взгляд, полный той самой бездонной печали, теперь был окрашен изумлением. Он видел, как из ее ладони вырвалась зеленая энергия, видел, как ётун отпрянул, ослепленный видениями.

Труд, между тем, закончила дело одним точным ударом. Секира рассекла ледяную грудь исполина, и тот с тихим, похожим на треск ломающегося айсберга, стоном рассыпался на груду искрящегося инея, который тут же начал таять, превращаясь в холодную воду на каменном полу.

В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Труд и тихим прерывистым всхлипыванием Леси. Девушка смотрела на свою собственную ладонь, как будто впервые ее видела. Кожа слегка пощипывала, и в воздухе вокруг пальцев танцевали остаточные зеленоватые искорки, пахнущие озоном и… и свежесрезанной полынью.

– Ну что, Прекрасный? – Труд повернулась к Бальдру, ее голос звенел от ярости и возбуждения. Она сунула секиру за спину, и оружие снова исчезло в сплетении искр. – Насладился зрелищем? Предпочитаешь, чтобы за тебя дрались девушки?

Бальдр медленно вышел из тени. Он не смутился от ее укора, его лицо сохраняло отстраненность, но взгляд не отрывался от Леси.

– Я предпочитаю не драться вовсе, Труд. Ты знаешь это, – его голос по-прежнему был тих, но теперь в нем слышалась усталость, тяжкая, как вековой лед. – Но это не важно. Ты видела?

– Видела? – Труд фыркнула и подошла к Лесе, заглядывая ей в лицо с откровенным, хищным любопытством. Ее голубые глаза, еще не остывшие от боя, выжигали все внутри. – Конечно, видела! У нее магия, Бальдр! Магия! И не какая-то там дребедень смертных колдуний, а самая что ни на есть… – она вдруг замолчала, принюхалась к воздуху, – …самая что ни на есть локевская. Пахнет обманом и иллюзиями. Ты вогнала того увальня в безумие, девочка. Красиво. Подло. По-отцовски.

Леся отшатнулась, прижимаясь к колонне. Ее тело дрожало мелкой дрожью.

– Я… я не знаю, как это вышло. Я не хотела…

– В этом-то и суть! – воскликнула Труд, и в ее голосе прорвалось что-то похожее на одобрение. – Это инстинкт. Ты защищалась. И защитила. Жаль, конечно, что помешала мне как следует размяться, но… ладно.

Она резко обернулась, ее взгляд скользнул по осколкам статуи и луже талой воды. Где-то вдали, сквозь толщу земли, донесся приглушенный, но нарастающий гул – голоса людей, крики охраны, вызванные грохотом.

– Наслышали. Смертные с их вечными вопросами. Пойдемте. Здесь нам больше нечего делать.