Части Империи Книга I

Глава 1. Время

В далёких глубинах зиждилось нечто. Его глаза были связаны символами – начертаниями, которые не смогли бы осознать даже ведуны древности. Среди людей ходили слухи о месте, где томилось чудовище. Но у него не было представления ни времени, ни о пространстве.

Форму чудища нельзя было сравнить ни с одним живым существом. Это были даже не щупальца – некие отростки, похожие на живое дерево. Конечности сплетались вокруг забывчивых путников, словно корни. На их краях виднелись маленькие игольчатые отростки: они впивались в жертв, умножая боль от переломов. Эти края высасывали из тела все живительные соки.

Путники появлялись там редко: нормальной тропы не существовало. Лишь паре удачливых дураков удалось выжить после встречи с Этим, но они остались травмированы на всю жизнь. Именно они и пустили слухи о чудище – слухи, живые по сей день.

Глава 2. Механизм

Свет струился через запотевшее окно. В помещении работали все роторы. Стоял гул, который иногда вырывался наружу через приоткрытую дверь, когда слесарь выходил покурить электронную сигарету. На поясе у него висело несколько сумок, куда он складывал инструменты для ремонта механизмов. Всё было аккуратно разложено по отделениям, а сами сумки стянуты прочными ремнями – они напоминали кожу, но на самом деле были синтезированы из крепкого карбонового полимера.

Среди остальных сотрудников компании он почти не выделялся. Немного сутулился, но был крепко, по-спортивному сложён. Его имя было выбито на бейдже с серебряной каёмкой: «Иван Смыслов. Старший слесарь».

Фамилия звучала многообещающе – вот только он сам иногда не понимал, в чём смысл его работы. В собственных трудах он смысла не видел. То начальник приказывал где-то вывернуть шестерню, чтобы механизм дал сбой, то, наоборот, поставить её на место – чтобы всё “починилось” и снова работало как часы.

Немногие из тех, с кем он работал, прозвали его «репаратором». Хоть в их устах это и звучало сладко, у него самого прозвище не вызывало духовного подъёма – лишь горечь. Он понимал, что не всегда его действия приводили к положительному результату.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды, осенним днём, когда начали опадать листья, один из механизмов не стал издавать странный урчащий звук, похожий на ропот. Иван решил взглянуть на него и сильно удивился.

На следующий день он уволился, заперся в квартире на Московском проспекте и время от времени разговаривал со стеной. Из пыльного окна доносился тот же глухой звук, что и из механизма на его бывшей работе, а иногда в комнате клубился пар от сигареты.

На следующей неделе все механизмы в том помещении тоже начали издавать этот звук. Помещение пришлось опечатать – и всё производство встало. Печать наложило не кто-нибудь, а само Министерство: его агенты прибыли почти мгновенно, как только до них дошёл очередной городской слух.

Глава 3. Камень и ключ

Волны плескались у причала. Лодки шатались из стороны в сторону. Надвигался небольшой шторм – он случался здесь часто, но почти всегда без разрушений.

Одна из посудин, чьё имя уже потрепало время, стояла в стороне от остальных. На борту ещё держалась надпись: «Маргарита». На судне жил неприметный старик – на вид ему было лет шестьдесят. Он ещё хорошо владел собой, но уже чувствовал, как время прижимает его к краю пропасти.

Одним из его детских желаний было иметь своё личное уютное место, ведь вырос он на улице. Судьба услышала его просьбу, однако оставила ему ровно столько, сколько он не успел пропить, когда лет двадцать назад его захлестнула удача. Нет, он не выиграл в лотерею и не получил богатого наследства. Он просто знал нужных людей и хорошо работал.

Наградили его достойно, но в те годы чувства брали верх, и часть здоровья он оставил в бутылке. Познав все стадии опьянения и похмелья, он выработал инстинкт, который не позволял даже приблизиться к той грани, где начинают шататься ноги. Сегодня он был занят лишь тем, что читал любимую книгу Хемингуэя и пил крепкий чёрный чай.

Внутри лодки всё было достаточно спокойно. Свет от лампы гулял по каюте, раскачиваясь из стороны в сторону, когда немного штормило. Книга называлась «Старик и море» – символично, будто отражая душевное состояние этого бывалого мужичка.

В дверь каюты постучали. Старик неохотно поднялся с койки, вмонтированной в палубу, а книгу положил на стол рядом с чашкой, от которой всё ещё приятно веяло ароматом чёрного чая с чабрецом.

Открыв дверь, он сначала не поверил своим глазам: на пороге стоял тот самый человек, который когда-то дал ему работу. Он был одет во всё чёрное, а сверху накинут прозрачный дождевик, по которому стекали капли проливного дождя.

Старик впустил его, хоть и неохотно. Появление Алана не предвещало ничего хорошего – особенно когда он был одет во всё чёрное. Состоялся разговор, который запомнится старику на всю оставшуюся жизнь. Для Алана же это было в каком-то смысле лишь началом его путешествия.

Старик отдал ему тот самый камень и ключ, о которых они условились ещё мальчишками, начиная свой путь в трущобах Буэнос-Айреса.

Глава 4. Листья

Листья на дереве уже желтели. Погода немного испортилась, и сквозь редкие облака на ветки падали лучи солнца. Эмили ухаживала за деревом и часто приходила в парк прошептать ему тёплые слова. Оно было её личным психологом, хоть и не отвечало так, как это делают люди. Дерево общалось шёпотом: шелестом листвы и скрежетом веток.

Взаимности не было – как, впрочем, и с любым мужчиной, который пропускает всё мимо ушей. Эмили это не расстраивало: она знала, что её избранник никуда не убежит.

Иногда, дотронувшись до коры, она говорила ему череду фраз, не очень связанных между собой. Среди самых частых было слово «Рассвет». После этих слов дерево словно оживало: начинало раскачивать ветвями, хотя сильного ветра не было. Так могло продолжаться часами – до тех пор, пока рядом с ней не падал лист или пока её не отвлекали изумлённые прохожие (не каждый был готов увидеть, как девушка разговаривает с деревом).

Череда фраз обычно была такая:

Сирень Яркость Рассвет Камень Птица Девятнадцать Шесть Голодный Листва Кружка

Но иногда она её меняла. Год за годом Эмили наблюдала за ростом дерева и подкармливала его – ещё с тех пор, когда оно было молодым. Она работала флористом, ухаживала за цветами, которые были для неё как дети. Мужа у неё не было, родственников почти не осталось. С друзьями она встречалась редко – и только с теми, кто был по-настоящему близок ей по духу.

Дерево – остролистный клён средних лет. Он растет посреди парка, но не в гордом одиночестве: рядом есть и другие деревья – ясень, берёза, яблоня. Эмили выбрала именно клён, потому что с детства любила кленовый сироп.

Она хотела стать психологом или врачом, но судьба распорядилась иначе: денег на обучение в престижном университете у неё не было, поэтому, едва окончив школу, она стала флористом. Сейчас ей было уже за тридцать – тот самый возраст, когда у человека начинают открываться скрытые таланты. Среди её талантов был дар: давать жизнь и ухаживать за ней. Стоило ей дотронуться рукой до дерева – и оно словно расцветало.

Только потом она поймет, что это была не магия, а более развитая технология, которая спала в ней до того момента, пока она не встретила Алана. Он пришел к ней в своем привычном костюме: классический приталенный тренч в синюю полоску. Это был один из тех дней, когда она была готова беседовать с ним хоть до самого вечера. Однако у него самого не было столько времени. У него на счету каждая минута. Ему пришлось прервать ее беседу с деревом.

Только потом она поймёт, что это была не магия, а более развитая технология, которая спала в ней до встречи с Аланом. Он пришёл к ней в своём привычном костюме: классический приталенный тренч в синюю полоску. Это был один из тех дней, когда она была готова беседовать с ним хоть до самого вечера. Однако у него самого не было столько времени: на счету Алана была каждая минута и пришлось прервать её беседу с деревом.

Она понимала: просто так он ни к кому не приходит. В этот раз он явился с рюкзаком, набитым опавшими дубовыми листьями и желудями. Они поговорили – и после этого он оставил ей несколько листьев и один желудь, в надежде, что она сможет дать жизнь и ему. А ушел он уже с мешочком опавших кленовых листьев.

Эмили же вернулась к диалогу с клёном:

– Шуршишь своими листьями, мой дорогой? По тебе вчера лазал уличный кот.

Клен ответил шелестом…

– Не бойся котов, Клён. Они не причинят твоей коре особого вреда. Ты прочный.

Шелест…

– Я уже говорила тебе о том, что между нами всё как прежде. Но ты не отвечаешь мне словами. Как же мне научить тебя говорить на одном языке со мной?

Скрежет веток на кроне…

Эмили приложила руку к коре. Погладила так, как однажды Алана провёл пальцами по её руке. Она запомнила эти ощущения и хотела передать их дереву. Но могут ли деревья чувствовать так же? Осознать это ей было сложно. Иногда ей на минуту тоже хотелось оказаться на месте дерева, чтобы почувствовать прикосновение кого-то любимого.

На интерфон пришло уведомление. На сетчатке вывелось сообщение: «Ждём тебя в баре на Невском. Как обычно, в 18:00, за нашим столиком».

Она понимала, что всё равно придётся туда пойти: это один из тех дней, когда ей становится жалко, что она не смогла заранее распланировать свою жизнь. Обычно друзья собираются в Марчеллис, но сегодня решили пойти в Рок Клаб, чтобы «тряхнуть стариной».

Она отошла от дерева, провела ладонью по левой руке, переключилась на дополненную реальность. К дереву была привязана метка – её метка. На ветках висели виртуальные замочки, некоторые – в форме сердец. Переключив сенсоры в режим навигации, она двинулась вперёд.

Нужно было дойти до метро, но сначала – проехать на электричке. Метка в воздухе большим красным лучом указывала на центр города.

Утро. Окна в небольшой квартире плотно занавешены и едва пропускают солнечный свет. Вик расслабленно сидит за своим домашним сервером. Свет от четырёх мониторов падает ему на лицо, создавая причудливые узоры.

Он копается в архивных файлах, которые недавно залили в сеть. Перебирает дерево каталогов – и некоторые данные, словно опавшие листья, переносятся к нему на диск. Это и старые фотографии Санкт-Петербурга, которые ещё не успела приукрасить нейронка; и ставшие публичными записи о странных случаях психических расстройств, расследования которых зашли в тупик; и старые варианты развития схемы метро – и многое другое.

Он старался просматривать всё досконально и сортировать у себя на устройстве, отсекая откровенно бесполезное. Кто знает, что может пригодиться в будущем.

На визоре появилось уведомление: плейбук отработал без ошибок, билд собрался. В рабочий чат пришло сообщение – и это его порадовало. На месте младшего специалиста в его отделе работал прототип искусственного сознания: продвинутая версия нейросетей прошлых лет. Именно этот «исксоз» писал код.

Задача, вообще-то, была не очень сложная, но изобретение тестировали на чём только можно – чтобы определить слабые и сильные места. Бывало, что это «сознание» начинало капризничать и вместо выполнения работы рассылало по чатам мемы. Эту особенность решили даже не исправлять, однако доступ к некоторым сетевым частям рабочего пространства на всякий случай ограничили.

Проверив результаты работы и закрыва задачу, Вик решил, что пора бы увидеться с друзьями. Но не сейчас, а ближе к вечеру, под конец рабочего дня.

Посмотрел на дерево каталога с файлами и подумал: «все же есть общее у виртуального мира и деревьями за окном», – и тут же вспомнил про Эмили. «Нужно бы пригласить ее куда-нибудь, но наверное свидание покажется занудством, – не настолько у нас все серьезно, – позову всех», – провертел он в голове. Потом подготовил в визоре рассылку и отправил друзьям.

Он посмотрел на дерево каталогов с файлами и подумал: «Всё же есть что-то общее у виртуального мира и деревьев за окном», – и тут же вспомнил про Эмили.

«Нужно бы пригласить её куда-нибудь… Но, наверное, свидание покажется занудством – не настолько у нас всё серьёзно. Позову всех», – провернул он в голове.

Потом подготовил в визоре рассылку и отправил друзьям.

Юлия жила в старом доходном доме на Петроградской, в квартире с высокими потолками и окнами в тонких деревянных рамах. Эти рамы она так и не позволила заменить на пластик. Воздух в её кабинете пах старыми книгами, пылью и сухими травами – запахом, который она называла «ароматом застывшего времени».

Книги стояли повсюду: на полках, на столах, даже на полу – аккуратными стопками. Среди них были и старинные фолианты в кожаном переплёте, и современные голографические кристаллы.

Сама Юлия казалась продолжением этого пространства. Её движения были тихими, плавными, почти бесшумными – словно она боялась потревожить сон веков, хранящийся на полках. На вид ей было около тридцати пяти, но в её серых, внимательных глазах читалась мудрость, не соответствующая возрасту.

Лицо – бледное, с чёткими, почти резкими чертами и тонкими губами, редко складывающимися в улыбку. Волосы тёмно-каштановые, с уже заметной, но тщательно скрытой сединой, были собраны в строгий низкий пучок. Одевалась она просто, но со вкусом: сегодня на ней была длинная юбка цвета тёмного мха и свободная блуза из натурального льна.

Всё в её облике говорило о сдержанности, дисциплине и глубокой, сосредоточенной внутренней жизни.

Она сидела за массивным дубовым столом, склонившись над древним гербарием, подаренным ей одним из коллег-архивариусов. Засушенные листья и цветы, собранные больше века назад, были хрупкими и почти прозрачными. Её пальцы в тонких хлопковых перчатках осторожно переворачивали страницы.

Она не просто изучала ботанику. Она искала закономерности. Рисунок прожилок на кленовом листе напоминал ей схему старой, забытой эзотерической системы. Форма дубового листа перекликалась с геральдическими символами на печати одного из князей.

Для Юлии мир был единым текстом, написанным на разных языках – природы, истории, символов. И её работой было находить связи между, казалось бы, несвязанными элементами.

Её взгляд остановился на высушенном листе ясеня. Его острые, точные очертания напомнили ей нечто другое – не историческое, а технологическое: рисунок микросхемы из отчёта о первых нейроинтерфейсах, который она изучала на прошлой неделе. Странное сходство. Совпадение? Или ещё один намёк на тот фундаментальный паттерн, который, как она подозревала, лежит в основе всего: и живого, и созданного?

На её сетчатке мягко всплыло уведомление от Вика о встрече в баре. Она чуть заметно вздохнула. Социальные взаимодействия отнимали энергию, которую она предпочитала тратить на исследования. Но Вик, Алан, Эмили… они были не просто «друзьями». Они были редкими людьми, которые не считали её странной. Которые понимали, что тишина – это не пустота, а форма глубокого внимания.

Она аккуратно закрыла гербарий и подошла к окну. Во дворе рос старый, могучий вяз, посаженный, вероятно, еще до революции. Его ветви, уже тронутые осенней желтизной, стучали по стеклу при порывах ветра. Юлия смотрела на дерево, и в её сознании всплывали строки из скандинавской эдды, где ясень Иггдрасиль был осью мира, соединяющей все миры. Дерево как проводник. Дерево как карта. Дерево как… антенна или маяк?

Мысль промелькнула и затаилась, пополнив бесконечный список гипотез, требующих проверки. Юлия отвернулась от окна. Надо было собираться.

Вечер в баре сулил не только шум и свет. Среди этого хаоса Вик мог поделиться свежими обрывками данных, которые он, как сорока, собирал в сети. Алан мог принести какой-нибудь новый физический артефакт – ещё одну загадку из прошлого. А Эмили… глядя на неё, Юлия всегда думала о том, как тонка грань между тем, чтобы слышать шёпот деревьев, и тем, чтобы слышать шёпот самой реальности.

Она сняла перчатки и провела рукой по корешкам старинных книг на полке, будто прощаясь. Её быт был миром застывших «листьев» и засохших чернил, но сегодня вечером ей предстояло выйти в мир живых, шумящих, дышащих людей. И кто знает, может быть, именно там, среди света неоновых вывесок и грохота музыки, она найдёт новый ключ к тихому, бесконечному тексту, который стал её жизнью.

Глава 5. Встреча

Алан нёсся быстрым шагом по тротуару. Бегать он не привык. Если Алан бежит – значит, с этим миром что-то не в порядке. Сейчас он просто быстро переставлял ноги, чтобы это не выглядело бегом, но и на обычный шаг это тоже не походило.

В наплечной сумке у него лежало несколько артефактов: нанокрон – портативный носитель информации размером с монету; мешочек с лекарствами первой необходимости; немного одежды и бутылка газировки. Ну и пачка сигарет, которые он мог выкурить только в крайнем случае. Сигареты марки Salem – ментоловые, ретро. Лишь немногие знали, для чего они ему на самом деле.

Сенсор на сетчатке у него слегка барахлил после очередной встречи с противником. Тем не менее Алан после неё выжил, хоть и был немного потрёпан. Ему хотелось выпить со своими друзьями.

В чат пришло сообщение: нужно снова собраться в шесть часов в баре. Он подтвердил участие одной силой мысли. Интерфейс выводился перед глазами; как именно была устроена эта технология, он не понимал. Но Один из знакомых рассказывал ему, что сигнал идёт прямо из мозга – и «в обратную сторону» проецирует изображение на сетчатку.

В мозг информация попадала путём микроволнового резонанса – от чипа в его гарнитуре. На этом его познания о технологии заканчивались. Желание разобраться у него, конечно, было, но копать глубже он не стал.

Переключившись в режим навигации и построив в голове маршрут, он двинулся в сторону бара. Нет, карты он не видел. Всё происходило словно по наитию – будто его вела неведомая сила.

Шёл он размеренным шагом, уверенный в себе. У него были водительские права, и при желании он мог арендовать местный транспорт. Тем не менее он предпочитал передвигаться пешком, пока позволяло здоровье.

– Главное не набухайся, – услышал он голос у себя в голове.

Обычного пользователя реальности это бы напугало, но он уже привык. Это всё та же гарнитура, которая позволяла ему общаться с теми, кого нет рядом, и видеть то, что скрыто.

– Сегодня по пиву, верно? – спросил голос у него в голове.

– Верно, – ответил Алан.

– Я опоздаю, – сказал голос.

– Не страшно. Я и сам не слишком тороплюсь – мне ещё нужно по дороге заглянуть в одно место.

Алан шёл на встречу размеренным шагом, и у него складывалось впечатление, что в этот раз всё будет иначе, не как прежде. Он медитировал на ходу, углубляясь в свой внутренний храм. Там не стояли иконы по углам – хотя на стене висел портрет одной святой. Да и храмом это место можно было назвать с натяжкой.

Раньше там было светло и чисто. Теперь – много искусственного света, набросанные провода, неоновый свет, капсулы и маленькая лаборатория. Этот образ он взял у Леонардо да Винчи, который строил свой «собор памяти». До собора Алану было ещё далеко: его пространственное мышление было развито не так сильно.

Пройдя пару километров, Алан встретил на пути антикварный магазин. Он любил такие места: от них веяло историей и памятью с самых разных эпох.

В магазине работал всё тот же дедушка лет пятидесяти-шестидесяти. Седые волосы спадали ему на лицо – он откинулся на спинку стула и дремал. Когда дверь открылась, звон колокольчика разбудил антиквара. Тот быстро поправил очки и достал из-под прилавка старый блокнот. В него он записывал пожелания клиентов, а потом передавал их своим «подопечным», чтобы те улаживали дела с доставкой товаров.

Алан помнил, что важно сохранять память о прошлых поколениях, и уже с юных лет охотился за сокровищами. Вот только добывал он их не кражей – выкупал или обменивал: от воровства его отучили ещё в детстве.

Последний раз он украл у друга серебряную ложку – и поплатился почти сразу. Нет, его не поймали с поличным, но слух быстро разошёлся по двору. Ложку он так и не вернул, а что с ней стало – никто не знает.

Ему пришлось отработать за эту ложку не одну смену у антиквара, но, по крайней мере, он остался в живых – целым и невредимым. На этой работе у него появился ценный опыт анализа древностей, который он применяет и по сей день.

Ранее Алан купил информацию о том, что на старых шкатулках можно неплохо разбогатеть. Сами по себе они не очень ценны, но их содержимое – вполне может быть. Если, конечно, шкатулку не вскроют раньше него.

Однако грубо вскрыть шкатулку – значит сломать её. А тогда теряется вся ценность вещи. Продать такую потом за что-то внушительное было бы уже сложно, даже опытному антиквару.

В этот раз Алан искал шкатулку с золотой отделкой или старым барельефом – ему казалось, это верный признак: внутри спрятано что-то куда более ценное. Но как именно она должна выглядеть, он пока не понимал.

Возможно, на ней есть виртуальная метка. Какая – неизвестно. Он уже привык: нельзя полагаться только на новые технологии. Поэтому решил довериться интуиции. Хотя кто знает: может, интуиция и есть технология, только из забытого всеми прошлого.

Антиквар достал из ящика десять разных шкатулок и разложил их рядом. На всех были метки, но две выделялись. На одной – совсем мало информации в сноске; метка была выцветшей. Другая, наоборот, шла с обширной сноской – и выглядела почти новой.

Сноска на первой гласила: «1896 год. Милан. Царское Село. Дом Нестеров А. В.». А на второй была: «Позолоченная. 2031 год. Дом Румянцевых. Перешла по наследству от прадеда. Есть ключ. Открывается по старому NFC со смартфона. Ключ используется как декоративный элемент».

Алан подметил, что обе шкатулки заперты. Он мог купить кота в мешке, но он знал, на что идёт. Содержимое в описи не значилось. Антиквар тоже ничего не уточнил – лишь отметил, что внутри есть предметы. Он убедился в этом, просто потряхивая шкатулки: в них действительно что-то постукивало о стенки.

Подумав, Алан решил спросить цену на обе. Антиквар перекинул данные ему на сетчатку – вспыхнули две цифры: без лишних нулей, но всё равно кусачие. Суммы шли в крипторублях, криптоевро, криптоюанях.

Расплатившись, он убрал шкатулки в рюкзак. Вскрывать пока не стал. Попрощался с антикваром и пошёл той же дорогой в бар. Решил, что стоит открыть их прямо там, при всех. Но знай он будущее – не сделал бы этого. А если бы будущее мог менять каждый, мир превратился бы в хаос.

До бара оставалось ещё километров пять. Время уже поджимало, поэтому Алан решил сократить путь на общественном транспорте. Метро или электробус? Он выбрал метро.

Это было уже не то метро, которое он помнил в детстве (к слову, ему было уже за сорок, но выглядел он всё ещё на двадцать семь). Самое горькое – старинный, или, как он любил говорить, «антикварный», облик станций постепенно терялся.

С внедрением новых технологий у него появилась навигация без смартфона, дополнительная – общественная – память, доступ к которой открывался через биометрическую авторизацию. Он старался ею не пользоваться, чтобы развивать собственную память.

Таблички с навигацией по метрополитену и станциям сохранялись в вестибюлях. Но ему они были не нужны: он и так помнил маршрут. Нужно было ехать на Гостиный двор.

Подойдя к перрону, Алан держался поодаль от ограничительной линии – хотя в его время состав уже не влетал на станцию с прежней скоростью, а подходил заметно медленнее. Это было связано с тем, что из-за развития технологий сами кабинки состава могли двигаться на куда более высокой скорости – гораздо выше той, что была в 2020 году.

Прежние поезда запретили на новых участках: они работали на электричестве, а не на электромагнитной подложке, как нынешние. Виртуальная метка показывала приближающийся состав – почти так же, как в 2020-м на картах отображался общественный транспорт.

Когда подъехали кабинки, Алан зашёл в ту, что остановилась напротив стрелки у перрона. Подошёл к поручню и ухватился за него рукой.

На счёт начислили 50 бонусов метрополитена, списалось 0,1 крипторубля. Ему это нравилось: не приходилось возиться с жетонами – которые, кстати, у него всё же были с собой, как знак уважения к былым традициям.

Он ещё помнил карточки, проездные, биометрию по лицу. Тогда это казалось прорывом – пока умельцы не научились делать маски, точные копии лиц известных людей. В итоге в метро «спускались» актёры и продюсеры, политики и главы корпораций – причём сразу на разных станциях одновременно. Служба безопасности быстро разобралась, но ловили таких умельцев ещё долго.