У смерти шесть причин

Удары мяча эхом отлетают от пола – упругие, сильные, звонкие. В зале непривычно много народу – столько набирается разве что во время соревнований, но до них еще далеко. Команде нужна свежая кровь – так сказал тренер, решительно объявивший просмотры в ряды «На`ттенс Спилль»[1] на прошлой неделе. Юстас восседает задницей на тренерском столе, теребит в руках металлический, сверкающий в искусственном свете свисток и изредка поглядывает на тех, кто собрался в зале. Команда сидит неподалеку, на лавках, но больше увлечена чем-то своим, нежели просмотрами, и Юстасу кажется, что только ему интересны новые игроки. Он одним движением убирает темные волосы с глаз, спрыгивает со стола и подхватывает мяч. Точным ударом от сильной подачи бьет в спину одному из потенциальных игроков.

– Свободен, – бросает сухо, пока тот вскрикивает и потирает ушибленное место. Уходит, и остальные притихают, выстраиваются перед капитаном в ровную шеренгу. Юстас чувствует, как за его спиной напрягается остальная команда. Двигается лавка, наверняка Вильгельм встает, уже готовый предупредительно положить руку капитану на плечо. Юстасу без разницы, кого бить, – лишь бы мяч сделал побольнее. Свистящую тишину в зале прерывает тренер: он распахивает дверь и окидывает собравшихся взглядом.

– О, вы уже начали, – весело говорит Эдегар, проходя мимо подопечных и потрепав Вильгельма по кудрявым волосам. – Что тут?

Он забирает у Юстаса свисток, и тот невольно отходит в тень. Те, кто пришел попробовать свои силы, снова подхватывают мячи. Эдегар смотрит на каждого из них, по очереди просит выполнить несколько несложных упражнений: для «На`ттенс Спилль» это детские забавы во дворе с мячом, но и с этим справляются не все.

– Кажется, Сатре – лучший вариант, – решительно говорит Эдегар, взяв мяч у черноволосого парня с большими, на пол-лица губами. – Добро пожаловать в команду.

– Он ненормальный, – возражает Юстас, пряча злую ухмылку. – Мы не хотим видеть его в команде.

Сатре теряется. Он тупит взгляд, нервно сжимает мяч, а потом, выпустив его из рук, начинает заламывать пальцы. Очевидно для всех бледнеет, потом краснеет, смущаясь.

– Дайте шанс, – лепечет он, хотя с таким лепетом в команде голодных шакалов делать нечего. – Могу пока сидеть на лавке запасным, учиться…

Юстас хмыкает презрительно – эту усмешку ненавидят все, от тренера до команды, но почему-то все молчат. Молчат, когда Сатре, униженный, уходит и расстроенно пинает мяч. Молчат, когда тренер объявляет просмотры оконченными, потому что достойных больше нет. Молчат, когда Юстас улыбается и поворачивается к команде.

– Это его пятая попытка, – Вильгельм качает головой, – мы правда могли бы дать ему шанс.

– Хоть сотая. – В Юстасе ни грамма сочувствия. – Слабаки в команде мне не нужны.

Сет первый

В раздевалке сыро и пахнет старой спортивной формой. Бьерн распахивает окно, чтобы проветрить, и слабые порывы тут же обласкивают голую кожу рук, вызывая мурашки. Я ежусь от холода и натягиваю на плечи олимпийку, желая укрыться от промозглости января. Шкафчик рядом со мной пустует, жалостливо поскрипывает дверцей, словно кто-то невидимый открывает и закрывает ее. Меня это раздражает, я нервно вскакиваю и захлопываю ее.

– Остынь, – просит Бьерн, потирая бритую макушку и кладя руку мне на плечо. Между всеми нами будто висит ниточка траура: мы молчим, хотя обычно в раздевалке не стихает гвалт. Я снова сажусь на скамейку и утыкаюсь лицом в ладони, понимая, что и правда зря вскипел – просто пустующий шкафчик остро напоминает о потере, о которой нет известий больше недели. Потираю влажные ресницы пальцами, чуть надавливая на глазные яблоки, в надежде унять подступающую к горлу неконтролируемую истерику.

– Соревнования скоро, – многозначительно говорит Мадлен. – Даже без Юстаса нам нельзя просрать.

Мне не до соревнований, поэтому я смотрю на Мадлена вскользь, словно мимо него. Юстас пропал почти неделю назад, и мы до сих пор не знаем, что с ним, – никто ничего не говорит, никто не афиширует это событие. Разве что я встречался с его матерью несколько дней назад, и она, убитая горем статная дама в черном пальто, наверняка не согревающем норвежской зимой, сказала, что наймет детектива и привлечет полицию.

В раздевалке, кроме меня, никого больше будто и не заботит исчезновение Юстаса. Бьерн лениво потягивается и вдыхает свежий воздух из приоткрытого окна, Мадлен листает видео в социальных сетях, Фьер расслабленно лежит на скамейке, а добрый Са́ндре, всегда улыбчивый Сандре – садится рядом со мной.

– Юстас найдется, – успокаивает он, гладя меня по плечу. – Вильгельм, вот увидишь. Ты же знаешь его характер. Он мог просто сорваться и уехать, этому дураку…

– …правила не писаны. – Я невесело усмехаюсь, приваливаясь спиной к шкафчику. Юстас и правда был таким – сумасбродным и решительным, готовым нарушить все запреты и условности. Но он никогда раньше не бросал команду посреди чемпионата. – А если не вернется?

– Куда денется. – Сандре улыбается, и на его щеках появляются ямочки. – Вилли, расслабься. Давай просто отвлечемся на тренировке. Знаю, вы с ним всегда вместе, но…

– Я постараюсь, – говорю на выдохе и поворачиваю голову к двери раздевалки в тот момент, когда она с легким щелчком открывается.

На пороге стоит Эдвард Эдегар, наш тренер, а за ним – мальчишка с просмотров, униженный и оскорбленный Сатре. Свожу брови к переносице, немного хмурюсь. Окно распахивается сильнее от сквозняка, и вот улица дышит на нас холодом и снегом. Бьерн второпях захлопывает раму, покрепче прижимает ее и поворачивает ручку. Мы все смотрим на тренера, но я быстро теряю к нему интерес и вот уже с любопытством я разглядываю Сатре. Он прячется за спину наставника, ему явно некомфортно, он ведет плечами и точно хочет стать меньше, а то и вовсе раствориться под нашими пытливыми взглядами.

– Знакомьтесь, – бросает Эдегар, – это Эрлен Сатре. Пока поиграет вместо Юстаса.

Я коброй подаюсь вперед, чувствуя адское напряжение в теле, а сердце в грудной клетке ухает так, будто вот-вот пробьет ребра. Я не готов к замене Юстаса на поле, не готов к его замене в команде, но Сатре стоит прямо, скромно улыбается пухлыми губами, в бледных длинных пальцах сжимает сумку с формой. Интересно, ему уже выдали новую белую форму с бордовой фамилией на спине или она только шьется?

– Привет, – бросает он очень стеснительно, явно не надеясь на радушный прием. Он подходит к шкафчику Юстаса, пытается открыть дверцу, но я не сдерживаюсь и поднимаюсь.

– Займи другой, – требую, указывая на свободный у окна. Здесь большая раздевалка, и я не знаю, почему он решил выбрать именно этот. Наверное, хочет быть поближе к нам, но пока Эрлен нам явно не близок – он чужак, и даже приветливый Сандре не сверкает белозубой улыбкой.

Эрлен повинуется безропотно, отходит к окну и ставит сумку на край деревянной скамейки. В раздевалке и без него было напряженно, а теперь тяжесть, нависшую над нами, можно потрогать, как грозовую тучу. Белые стены давят. Раздевалка просторная, со множеством вешалок, с душем и туалетом, с тянущимися вдоль стен лавочками, но сейчас нам все равно тесно и нечем дышать.

Тренировка через пять минут, о чем говорит Мадлен, взглянув на наручные часы и сняв их, чтобы оставить в шкафчике. За опоздания мы отжимаемся, поэтому опаздывать не любит никто. Мы оставляем Эрлена одного и выходим, меня окружает команда, но я все равно чувствую себя одиноким, не находя рядом капитанского плеча.

– Ты сам не свой, – мягко замечает Сандре, когда мы переступаем порог зала. Бьерн отходит к скакалкам, Мадлен тянется и разминает шею, Фьер достает из тренерской мячи, и у нас есть передышка, чтобы все обсудить.

– Пройдет, – отмахиваюсь я. Моя форма красная на фоне их белых маек – у либеро она всегда отличается. От свистка тренера вздрагиваю и не замечаю, что в зале мы уже всемером – Эрлен успевает переодеться и теперь стоит с нами в одном ряду. Задачи на тренировку простые – разминка, упражнения, игра.

Спортивный зал – огромная коробка больше двадцати метров в длину – залит светом. За окнами снежно и солнечно, и нам даже не нужны искусственные лампы. Под ногами скользит качественное бежевое покрытие, переходящее в оранжевое в зоне волейбольной площадки. Я тянусь, разминаю плечи и корпус, поворачиваюсь в разные стороны и еле успеваю словить скакалку из рук Бьерна. Резиновая змея больно шлепает по плечу, и я со свистом втягиваю воздух сквозь зубы и показываю Бьерну средний палец. Он только кривозубо скалится и трет бритую голову.

Подходят запасные – рядками рассаживаются на лавочках, лениво потягиваются, но ни к чему не стремятся – им не платят стипендию, потому что они почти не играют. Я своей покрываю оплату обучения на филологическом факультете, и еще остается на скромные карманные расходы. Но мне помогают родители, как и Мадлену, а вот для Сандре и Бьерна стипендия – это спасение. Они родом из небольшого норвежского городка где-то у фьордов, и их родители не смогли бы покрыть обучение в Академии «Но́рне»[2] – одной из самых престижных мужских учебных заведений в Драммене. Здесь изучают искусство и гуманитарные науки, почти всегда получают предложение о работе еще на выпускных курсах, многие участвуют в выставках, некоторые открывают свои галереи или служат театрам. Думаю о том, что Юстас уже не сможет повторить успеха выпускников – его нет больше недели, и с каждыми сутками у местной полиции тает надежда его найти. Сначала они приезжали каждый день, опрашивая всех, кто с ним общался, после – реже, и в последние три дня ни одной мигалки поутру не было слышно.

– Вильгельм, – кричит Эдегар, и только его голос заставляет меня очнуться от тревожных мыслей. От них сердце колотится быстро, будто я долго прыгал на скакалке и начал задыхаться, но на самом деле не сделал и пары прыжков.

– Я работаю. – Отвожу взгляд, вздрагиваю, а тренер неумолимо приближается. Он дергает меня за красную майку, встряхивает сильно, что меня аж ведет, а потом выпускает и подталкивает в спину.

– Соберись, – его мягкий голос контрастирует с языком его тела. – У нас скоро квалификационный этап, в предварительном мы сыграли средне. Что с вами происходит со всеми?

Тренер пытается быть с нами добрым. Он обстоятельный, уравновешенный, почти никогда не кричит – слышно, даже когда Эдегар говорит тихо и вкрадчиво. Он и сейчас такой, но мне стыдно, и я прячу глаза.

– Вильгельм, – он подбадривающе сжимает мое плечо, – думаю, три минуты на скакалке помогут тебе выбросить чушь из головы.

Пищит секундомер, я начинаю бездумно прыгать. Подошвы кроссовок ударяются о виниловое покрытие почти бесшумно, и остальных я тоже не слышу. Изредка только отскоки мяча от пола или стен. Не замечаю, как пролетают три минуты, хотя дыхание сбивается. Тренер уходит за мячами, а мне перед лицом щелкает пальцами Мадлен. Его тонкие черты лица, рыжеватые волосы и лисий разрез глаз создают вокруг него шлейф утонченности и легкой надменности.

– Tu vas bien?[3] – добродушно спрашивает он. Когда Мадлен говорит на французском, его голос напоминает мурлыканье. Я улыбаюсь краем губ, киваю и хлопаю его по плечу. Мы с ним почти не работаем в связке, несмотря на то что команда – цепь из звеньев, крепко сжатый кулак или переплетенные друг с другом канаты. Я – либеро, и я играю в защите, а Мадлен – характерный связующий, с которым лучше не шутить. Он дает настолько же хорошие пасы, насколько отвратителен его характер.

Мы разминаемся и выходим на поле. Все отрабатывают подачу, я – прием. Ненавижу подачи Бьерна, он бьет по мячу так, словно хочет убить игроков противника. Первую еще умудряюсь отразить – мяч летит в правый дальний угол площадки, бьет по предплечьям, а я чуть ли не падаю, а вот вторая настолько сильная и точная, что мяч пролетает между моих рук и попадает в лицо. Кажется, что я слышу хруст носа, а кровь, стекая по губам и подбородку, падает на красную майку, впитывается в ткань и сливается с ней.

Что-то кричит Мадлен, Сандре бросается ко мне и приподнимает голову за подбородок.

– Думаю, просто ушиб, – вздыхает он, бросая укоризненный взгляд на Бьерна. – Иди умойся.

Я отбрасываю мяч, который до сих пор зачем-то стискиваю в руках, зло смотрю на Бьерна, цежу сквозь зубы сердитое «придурок» и иду в раздевалку мимо него. Мельком слышу, как шипит на Бьерна Мадлен, пока тот виновато улыбается и трет макушку. Тренер неохотно распускает нас, веля переодеваться и прийти на вторую тренировку вечером.

Вроде как Бьерн закрывал окно, но оно почему-то открыто, и теперь в раздевалке холодно. Кажется, и серые шкафчики замерзли, а на подоконнике залег тонкий слой снега. За стеклом бушует метель, я представляю, каково сейчас на улице, и с дрожью плотно закрываю раму, до упора выкручивая ручку. Прижимаю холодные ладони к батарее, пока лицо стягивает засыхающей кровью. Светло-серые стены раздевалки давят, как будто хотят расплющить, меня ведет, и я плюхаюсь на лавочку, пока кружится голова. Кто-то садится рядом, но я не могу различить очертаний. Кажется, это Сандре, судя по крепкому плечу и легкому запаху лавандового геля для душа, который чудом чувствуется после тренировки. Но нет, в ушах звенит голос Бьерна.

– Прости, кудряшка, реально не хотел. – Он тормошит меня за плечо. – Эй, алло, не отключайся!

Кто-то шлепает по щекам. Вот это – точно Сандре, Бьерн так бережно бы не стал. Приоткрываю глаза и вижу расплывчатую фигуру со светлой шевелюрой до плеч. Он машет передо мной рукой.

– Да удар-то не сильный был! – будто издалека оправдывается Бьерн, а потом я неожиданно чувствую, как холодная вода течет по лицу, заливая уши. С трудом проморгавшись, я вижу, как надо мной стоит Мадлен и выливает остатки воды из пластиковой бутылки мне на лицо. Он очаровательно скалится и что-то лепечет по-французски, но разобрать не могу. Пытаюсь сфокусироваться, и только через несколько минут окончательно прихожу в себя, и тошнота отступает. Меня укладывают на лавку. Оглядываю мельком раздевалку – Фьера уже нет, он, наверное, переоделся и сбежал. Он всегда держится особняком от нас, редко заводит разговор и не вступает в контакт, кроме как на поле. Отчасти он напоминает мне сломанную затравленную игрушку, с которой играют только тогда, когда остальные надоедают. Эрлен сидит в углу раздевалки, куда я его и отправил перед тренировкой, и бесшумно натягивает свежие носки. Бьерн помогает мне приподняться и какой-то тряпкой вытирает лицо, запоздало я осознаю, что это моя футболка, поэтому зло вырываю ее и шлепаю сокомандника по шее.

– Придурок чертов, – выплевываю сердито, откидываюсь затылком на стенку и блаженно закрываю глаза. Нос ноет, но на ощупь кажется целым. Вода почти смыла кровь, а волосы теперь неприятно липнут к щекам и ушам. Стало еще холоднее, по рукам и ногам побежали мурашки.

На Бьерна я не сержусь – он как булыжник. У него немного мозгов, зато до черта силы, и он хорош в игре, но плох в эмоциях. Сейчас он беспокойно сидит рядом, почти виляет хвостом и прячет глаза, как пристыженный щенок, которого отругал хозяин. Первая волна злости сходит, и я понимаю, что он правда не нарочно, поэтому кратко улыбаюсь ему, тем самым сообщая, что все в порядке. Бьерн чуть поджимает губы, треплет меня по волосам и отходит к шкафчику, на ходу стягивая майку.

Футболка безнадежно испорчена, форма заляпана кровью, поэтому я растерянно комкаю в руках ткань и не знаю, что надеть. До общежития недалеко, можно было бы в куртке на голое тело, но на улице зима, метель бушует за окном раздевалки, и мне даже просто выходить наружу не хочется.

Мадлен выбрасывает пустую бутылку в урну, что стоит в углу, и подходит к шкафчику, который располагается недалеко от угла Эрлена. У меня нет сил на ссоры, а вот Мадлен настроен решительно. Он театрально вздыхает, подсаживается ближе к Эрлену и одним изящным движением зачесывает русые волосы назад.

– Mon soleil, – тянет он, хитро посмотрев на него, – où est le cadavre?[4]

Эрлен морщится, кривит пухлые губы и смотрит непонимающе. Я хмыкаю, не скрывая оскал.

– Он спрашивает, куда ты дел труп, – внутри совсем не весело, но улыбка – почти истеричная – продирается наружу. Я готов захохотать от испуга и недоумения на лице новенького, но мысль о смерти Юстаса бьет под дых, позволяя вырваться только нервному смешку.

– Какой труп? – бормочет Эрлен, теребя лямку рюкзака.

– Капитана, естественно! – веселится Мадлен, и его характерная для французского «р» звучит забавно на норвежском. – Ты же так хотел в команду. Сколько раз пробовался? Шесть? Семь?

– Пять, – шепчет он побледневшими губами. – Я никого не трогал.

Мадлен цокает языком.

– Так мы тебе и поверили. – Он склоняется к уху Эрлена и почти шепчет: – Ради стипендии и не такое сделаешь.

Новенький подрывается со скамейки, рюкзак падает, и из него высыпается все содержимое. Мадлена это веселит еще больше, поэтому он почти хохочет, потешаясь над чужой неловкостью, а я отвожу глаза. Эрлен выскакивает из раздевалки не обувшись, просто берет кроссовки и грязную форму. Звонкий смех и громкий хлопок двери эхом отлетают от стен. Мадлену всегда весело, а у меня от мысли о смерти Юстаса в горле стоит мерзкий склизкий ком, который я не могу ни сглотнуть, ни откашлять.

Сет второй

В комнате общежития душно, хотя без одного из нас воздуха должно быть больше. Пялюсь на соседнюю кровать, лежа на левом боку, постоянно тру глаза, но, несмотря на глубокую ночь, сон никак не идет. Покрывало лежит так же, как его и оставил Юстас, на кровати валяются его вещи. За неделю жизни без соседа я ничего не трогал, только наблюдал. Кирпичные стены давят, окно продувает, и во всей комнате беспокойно и зловеще завывает ветер. Меня постоянно бросает в пот.

Скидываю одеяло, сбиваю его ногами в ком и переворачиваюсь на спину, заставляя себя отлипнуть от вещей капитана. Кожей чувствую его присутствие, хотя кроме меня в комнате точно никого нет. Мне слышится шуршание – наверное, это дует от окна, но неожиданно хлопает дверца шкафа, и я вздрагиваю. Подрываюсь на кровати, как умалишенный, и пялюсь на захлопнувшуюся дверцу – сквозняк не настолько сильный. Жар страха опаляет меня от шеи до голеней, я несколько раз слабо шлепаю себя по щекам, чтобы очухаться, сбить морок, но даже дышать тяжело. Испарина выступает не только на лбу, кудри намокли и на затылке, а майка, в которой я спал, мокрая от пота. Я привыкшими к темноте глазами вглядываюсь вглубь комнаты, но там никого нет. Только шкаф, так напугавший меня резким хлопком, но вряд ли он прячет в себе кого-то.

Щелкаю кнопкой настольной лампы, в свете которой обычно читаю, и спускаю ноги с кровати. Тусклое свечение еле добирается до дальнего угла, но видно все равно лучше. Икры словно сводит судорогой, когда я встаю, поэтому придерживаюсь за письменный стол, потом, через пару шагов, цепляюсь за спинку кровати Юстаса и так, перебежками, добираюсь до шкафа. В углу никого, но меня пробирает необъяснимая дрожь, когда я берусь за ручки и дергаю на себя дверцы. Кроме наших с Юстасом вещей – формы, спортивных костюмов, темно-зеленых пиджаков и свободной одежды – больше ничего нет. Страх медленно ослабляет свои тиски, освобождает меня, и я слабо, но глубоко вздыхаю, наполняя легкие воздухом – оказывается, все это время я почти не дышал, и теперь от недостатка кислорода начинает кружиться голова.

В свете лампы ветер уже не кажется таким зловещим, тени слабо играют на стенах, я списываю все на богатое травмированное воображение, но на всякий случай шарюсь среди вещей. Ни намека на что-то необъяснимое – просто одежда, старые кроссовки на дне шкафа, нижнее белье и носки в ящиках. Боюсь спрашивать себя о том, что вообще я хотел найти, но мне показалось, что в углу я увидел тень – расплывчатую, словно искаженную помехами.