Самвел
- -
- 100%
- +
Предисловие автора
Исторический роман является описанием исторической жизни народа. Он отображает прожитое и содеянное народом, его характер, нравы, обычаи, его умственные и нравственные качества, – словом, человека давних веков в его подлинном облике, который изменялся в течение столетий и память о котором современным поколением уже утрачена. Когда я писал «Самвел», я имел целью дать именно такое описание из нашего далекого прошлого.
Историческому романисту служит материалом сама история и те памятники, которые сохранили в себе воспоминании о прошлом и сделали их достоянием последующих поколений.
Но что дает армянскому романисту история Армении?
Она сообщает имена царей, князей, по ней мы знакомимся с их междоусобными и внешними войнами, узнаем, кто из них сколько лет властвовал, какие совершал добрые и злые дела. Обо всем этом мы узнаем из нашей истории. Но какие у них существовали обычаи, как был устроен их семейный уклад, как они одевались, в каких домах жили, – словом, о них как о людях, об их семейном и общественном быте наша история если не сказать вовсе, то в значительной мере умалчивает.
Между тем для романа нужна повседневная текучая жизнь во всех ее проявлениях, а не скучная и сухая летопись завоеваний или поражений отдельных царей и князей.
В нашей истории почти совершенно забыт народ. Историки не заметили, что кроме царей и князей, кроме духовенства и военного сословия, в Армении был еще и народ, который жил своей жизнью, имел свои праздники, зрелища и увеселения, душевные и чувственные склонности которого выражались в самых разнообразных общественных явлениях. В истории нашей народ не существует, – имеются только властители. Мы не знаем, как жил армянский шинакан (селянин – ред.), в каких отношениях находился он со своими господами, чем он питался, какую носил одежду, каковы были его радости. Мы не знаем, что делал армянский ремесленник, с какими странами вел торговлю армянский купец, или каких животных пас армянский пастух. Наша история умалчивает обо всем этом. Но для романа все это необходимо.
В нашей истории не представлена и значительная сила нашего народа – женщина. До нас дошло лишь несколько женских имен, но жизнь этих женщин во всех ее подробностях нам неизвестна. Что представляла собой армянка как жена, мать, какую роль играла она как член семьи и общества, – мы этого не знаем. Мы не знаем также, в каком виде она появлялась во время народных праздников и зрелищ, как она была причастна к радостям и горестям народа. А без женщины нельзя написать романа: женщина – его душа и дыхание.
Таким образом, сухая летопись нашей истории дает романисту мало материала, на основе которого он смог бы восстановить точную картину прошлого во всех ее проявлениях. Пробелы истории могли бы восполнить художественные произведения, если бы таковые до нас дошли. Но у нас нет ни трагедий Эсхила и Софокла, ни героических поэм Гомера и Вергилия. Наша древняя литература не вышла за пределы церковных произведений. Наши авторы написали толстые книги толкований, риторические жития святых, философские и богословские произведения, но не оставили нам ни одного романа, ни одной драмы или комедии.
Хотя в нашей древней литературе и отсутствуют полные описания жизни и обычаев, семейной и общественной организации, но все же в ней имеются кое-какие силуэты и обрывки, на основании которых можно было бы путем изучения, обобщения и классификации составить если не совсем полное, то хотя бы частичное представление о жизни армянина в прошлом.
Такого рода работа должна была быть делом современной науки о древностях. Однако ею в этом отношении сделано очень мало. Наша наука о древностях еще не сошла с той узкой, ограниченной тропы, по которой шествовала история. История говорит лишь о царях, князьях и духовенстве; наука о древностях также занята только ими – изучение жизни во всех ее проявлениях занимает в ней весьма незначительное место. Прочитавши три почтенных тома Инджиджяна1, нельзя составить себе ясного представления о религии, культах, обычаях и обрядах древнего армянина, нельзя узнать, как жил он у себя дома и как он проявлял себя в обществе.
После всего сказанного само по себе становится понятным, насколько трудно армянскому романисту писать исторический роман. Как древняя, так и новая литература не подготовили для него достаточного материала. А все это необходимо для исторического романа. Если Вальтер Скотт и Эберс создали прекрасные исторические романы, в которых во всех подробностях изображена жизнь человека в прошлом, то эту удачу следует приписать не только их таланту, но и тому огромному запасу материала, который для них приготовила предшествующая литература. Этим счастливым романистам оставалось лишь воспользоваться готовым материалом.
При бедности нашей литературы, при недостатке необходимых материалов, признаюсь, с моей стороны было большой смелостью взяться за создание романа, который имел бы исторически правильный смысл. Но «Самвел» давно стал предметом моих размышлений. Меня побуждала писать также мысль о большом воспитательном значении исторического романа: узнав о великих делах своих предков, читатель будет следовать их добродетелям, увидя их заблуждения, он постарается избежать допущенных ими ошибок; эта мысль меня ободрила. И я начал писать. Но какими источниками я при этом пользовался, я считаю нелишним сообщить моим читателям.
Прежде всего, я использовал те исторические памятники, которые мне удалось найти в нашей национальной и иностранной литературе. Во-вторых, во время своих путешествий я воспользовался фактами быта современного армянина, но лишь постольку, поскольку они сохранились в своем древнем виде. Если сегодня мы встречаем в Армении описанные двадцать четыре века тому назад Ксенофонтом земляные лачужки или описанные двадцать четыре века тому назад Геродотом обитые кожей лодки на реке Евфрат, то почему же нельзя допустить, что еще многое другое не изменилось в стране армян? Новая цивилизация могла уничтожить все первоначальное, все, что носило старый отпечаток. Но в Армении еще сохранились такие глухие, уединенные места, где народ до сих пор живет своими стародавними исконными обычаями. Такие места я имел случай видеть и изучить их жизнь.
Считая армян соплеменниками древних персов и мидийцев, от которых в своем быту армяне мало чем отличались, я счел возможным позаимствовать очень многое из жизни этих народов, конечно, делая различие между тем, что является национальной особенностью и тем, что заимствовано извне.
Большое воздействие на жизнь и обычаи армян оказали и те массовые переселения, которые в древние века совершались либо добровольно, либо посредством привода пленных в Армению. Среди переселенцев было много халдейцев, ассирийцев, парфян, индусов, китайцев и евреев. Я имел в виду также и их обычаи. Все это объяснено в особых примечаниях, приложенных к моей книге.2
После «Давид-Бека» и «Паруйра Айказна» – «Самвел» является моим третьим литературно-историческим опытом. Материал этого романа взят из событий IV века нашей истории.
РАФФИ
Книга первая
«Вслед затем Ваган Мамиконян и Меружан Арцруни, те два гнусных и нечестивых мужа, которые отреклись от заветов богопочитания и согласились почитать безбожную религию маздеизма, начали разрушать в армянской стране церкви и молитвенные дома христиан… Строили капища во многих местах и насильственно обращали людей в веру маздеизма… и своих детей и родственников давали на обучение религии маздеизма. Тогда один из, сыновей Вагана, по имени Самвел, убил отца своего Вагана и мать свою Вормиздухт, сестру персидского царя Шапуха…»
Фавстос Бузанд, книга IV, гл. 59.
«После смерти Аршака Шапух собрал многочисленное войско под начальством Меружана (Арцруни) и отправил его в Армению… И отдал ему в жены сестру свою Вормиздухт, и обещал дать ему армянское царство, только бы он, покорив нахараров, обратил страну в веру маздеизма. Он взял это на себя и прибыл… и пытался уничтожить все христианские порядки… И какие только ни находил библейские книги – сжигал и отдал приказ не учиться греческой письменности, а только персидской и чтобы никто не смел говорить по-гречески или переводить с греческого… Ибо тогда не было еще армянского письма, и церковная служба велась на греческом языке».
Мовсес Хоренаци, книга III, глава 36.
I. Два гонца
Полумесяц скрылся за горою Карке, и Тарон3 погрузился в ночной мрак. Не было видно ни одной звезды в эту ночь. Серые облака заволокли небо; тихо плыли они в сторону Кыркурских и Немрутских гор и сгущались в черную мглу. Оттуда порою сверкала молния, доносились глухие раскаты грома, – все предвещало сильную грозу.
В эту тревожную ночь по Мушской равнине ехали два всадника. Они возвращались из очень дальних мест. Покинув месяц тому назад железные ворота Тизбона4, они миновали пустыни Хужистана, выжженную солнцем Ассирию, проехали армянскую Месопотамию и всего лишь день как достигли равнины Муша. Всадники были гонцами.
Один из них ехал на вороном коне, другой на сером. Всадник на сером коне был осведомлен о поездке гонца на вороном коне и осторожно следовал за ним, ни на минуту не упуская его из виду. Всадник на вороном коне не подозревал, что за ним наблюдают. Это и было причиной того, что они, подобно двум планетам, хотя, и следовали в одном и том же направлении, но по параллельным орбитам и потому не встречались. Оба они знали друг друга.
Путники уже достигли берегов Арацани5.
Всадник на сером коне остановился. Озираясь, он посмотрел на небо, чтобы узнать, долго ли до рассвета, но не было ни единой звезды, чтобы определить время. Все вокруг было погружено в непроницаемую мглу. Гонцу нужно было спешить…
Две мысли несколько минут удерживали его в нерешительности: пуститься ли вплавь или переехать через мост? Ехать через мост – значит, чересчур отдалиться и, быть может, встретиться с «ним», а то и попасть в руки ночной стражи. Он решил пуститься вплавь.
Обычно тихая серебристая Арацани бушевала теперь после весенних ливней и мутными потоками заливала берега. Но наш путник знал все броды.
Он сошел с коня и, погладив красивую голову и гриву серого, ласково сказал: «Ты смело рассекал бурные потоки Тигра; разве тебе могут быть страшны волны нашей родной Арацани?» Он разнуздал коня, чтобы тот во время переправы не чувствовал принуждения, снова вскочил на него и, перекрестившись, стремительно въехал в воду.
Река ревела, как страшное чудовище. В ночном мраке мутное течение ее казалось еще мрачнее. Конь, погрузившись в воду и высоко подняв голову, плыл, фыркая, боролся с волнами; его ноги не касались дна. Всадник держал коня за гриву, рукою направляя его движения. Местами водоворот, затягивал их, они скрывались под водою, но снова выплывали. Порой проносились мимо пни, куски бревен, – волны, вздымая их, с плеском уносили вдаль. Всадник старался лавировать между ними. Но вот издали донесся грохот. Надвигалась опасность. Однако всадник не растерялся и хладнокровно, с глубоким вниманием посмотрел в ту сторону, откуда доносился грохот. Навстречу неслась темная, бесформенная громада. И чем ближе, тем она становилась все ужаснее и грознее. Казалось, по реке движется огромный холм. Он то исчезал, то возникал снова страшным видением. Всадник догадался, что это такое. Он мгновенно соскользнул с седла на круп лошади, чтобы облегчить ей ношу. Держась за хвост, он торопил коня. Наступала роковая минута: мрачная громада, похожая на безобразное чудище, приближалась. Своим грохотом она заглушала все звуки. Надо было вовремя ее миновать, иначе она, как щепку, унесет и коня и всадника. Даже конь почувствовал надвигающуюся опасность и, удвоив усилия, с невероятной быстротой пересекал волны. Чудовище пронеслось. Это были не более, как вывороченные с корнями деревья из ближайших лесов, сбитые и скрученные водоворотом в такую безобразную массу.
Достигнув берега, всадник с облегчением осенил себя крестным знамением.
Он выжал платье, наскоро обсушил его, затем взнуздал коня и продолжал свой путь пешком, ведя животное на поводу, чтобы дать ему отдохнуть. Но конь едва плелся. Насколько быстро плыл он в воде, настолько же медленно передвигался на суше. Хозяин объяснял это усталостью.
Значительно отойдя от берегов реки, путник приблизился к горным отрогам Карке. Отлогая дорога, извиваясь по склонам гор, то спускалась в глубокие овраги и лощины, то опять поднималась на холмы. Путнику еще с детства были знакомы эти горы, покрытые лесами; знакомы все эти тесные ущелья и тропинки; он вырос в сырой мгле этих долин, куда никогда не проникало солнце. Он был сыном этих лесов и скал.
Молния ударила по вершинам соседних деревьев, озарив окрестность бледно-розовым светом. Удар грома страшным гулом отозвался в темных ущельях. Путник взглянул на покрытое тучами, небо и ускорил шаги. Он не боялся волн Арацани, но буря страшила его: в этих девственных лесах она свирепствует с ужасной силой, особенно в ночную пору. Горные потоки вырывают с корнями растущие на скалах деревья и сбрасывают их на дорогу. Вместе с деревьями низвергаются громадные каменные глыбы. Злосчастный гонец неминуемо погиб бы под их обломками.
Снова загремел гром, и тут же хлынул дождь. Ветер свирепствовал, и ливень, усиливаясь, крупными каплями хлестал по воспаленному лицу. Но путник ничего этого не замечал. Вся его энергия сосредоточилась на одной цели, настойчиво толкавшей его вперед, поглотившей все его мысли и чувства. Он спешил к месту своего назначения, стараясь на несколько часов опередить гонца на вороном коне.
Однако конь еле передвигался. Путник только, теперь заметил, что лошадь хромала на заднюю ногу: несомненно, ее ранило быстро несущимся бревном во время переправы. Это весьма огорчило бесстрашного путника. Надо было спешить, а он лишался своего быстроногого коня Что делать? Неужели бросить его и продолжать путь пешком? Но как оставить любимого коня, который столько лет был его верным товарищем и на поле брани и во время путешествий? Подумав немного, путник свернул с большой дороги на тропинку, ведущую к Аштишатскому монастырю.
Через час он добрался до монастыря. В чаще вековой заветной рощи, на древних священных высотах покоилась в своем славном величии эта древняя святыня Тарона. Среди ночной тьмы монастырь, защищенный высокими стенами и крепостными башнями, казался неприступным замком. Ни жестокая буря, ни рев ветра, ни ливни не тревожили его мирной благочестивой дремоты.
В узком окошке домика, перед монастырской оградой, мерцал свет. Путник направился к домику и подошел к запертой двери. К деревянному столбу у входа была привешена доска, у основания лежала деревянная колотушка. Путник поднял колотушку и три раза ударил по доске. Окошко вверху открылось, высунулась чья-то голова, и послышался сонный голос:
– Кто там?
– Путник, – последовал ответ.
Это строение перед монастырскими стенами служило пристанищем для запоздалых прохожих, чужестранцев и странников. Привратник, удовлетворенный кратким ответом путника, открыл дверь и показался на пороге со светильником в руках.
– Совсем промок, – с участием заметил он, – войди, я разведу огонь, и ты высушишь одежду.
– Премного благодарен за твою сердечность, – ответил путник, – но я прошу приютить только моего коня.
Почему только коня? – удивился привратник.
– Он хромает, повредил ногу… а я должен продолжать путь.
– Войди, по крайней мере, обогрейся немного, я живо разведу огонь…
– Не могу… спешу… – Путник подошел ближе к свету.
Вынув из-за пазухи гребень, сделанный из рога буйвола в виде полумесяца, он показал его привратнику и сказал:
– Запомни этот гребень – вот здесь не хватает двух зубьев. Если я не вернусь, ты отдашь моего коня тому, кто покажет этот гребень.
– Но кто же ты? – недоверчиво спросил привратник.
– Я воин… – ответил путник.
Привратник довольствовался этим неопределенным ответом, потому что в те беспокойные времена было небезопасно расспрашивать воина.
Пришелец между тем отвязал легкий дорожный хурджин6, привязанный к седлу лошади, перекинул его через плечо и, пожелав хозяину доброй ночи, удалился.
Удивленный привратник со светильником в руке долго стоял на пороге и следил за незнакомцем, пока тот не исчез в ночной темноте. Рев ветра заглушил его шаги.
Оставив позади себя монастырь, путник направился по дороге, ведущей в Вогаканский замок.
II. Утро Тарона
Бурную ночь сменило тихое и свежее весеннее утро. Над лесистыми холмами, окружавшими замок Вогакан, клубился белый, как снег, пар. Непроницаемый туман окутывал обрывы и равнины, долины и горы. В воздухе плавали крупинки влаги, вспыхивая несметным золотым бисером в первых лучах солнца. Орошенные дождевыми каплями листья деревьев, стебли трав, цветы долины, казалось, были разукрашены самоцветными каменьями.
В воображении путника вставало торжественное утро глубокой древности, когда Астхик, богиня Тарона, выходила из Аштишатского храма. Спускаясь с высот горы Карке, она в сопровождении прелестных прислужниц шла купаться в серебристых волнах Арацани. А в священной роще Аштишата за густыми деревьями скрывались молодые богатыри Армении, чтобы издали созерцать омовение прекраснейшей богини. Но Астхик покрывала всю равнину Муша непроницаемой мглой, скрывая от нескромных взоров место своего купания.
Чем выше становилось солнце над горизонтом, тем больше редел, растворяясь в воздухе, утренний туман. Сквозь прозрачную пелену из дымки стали вырисовываться вдалеке очертания гор. Показалась волнистая зеленая цепь Симских гор с их вечно снежными вершинами, которые в лучах восходящего солнца сияли розовым светом. А еще дальше, в сторону гор Кыркур и Немрут, как синяя лента, блеснула узкая полоса Бзнунинского озера. Показались и отроги горы Карке с ее тенистыми мрачными лесами – колыбель сурового и сильного народа. А посреди этого как бы гигантского обрамления, будто чудесное видение, раскинулась обширная равнина Муша. На ее роскошном зеленом ковре рассыпались бесчисленные деревни, посады и богатые города Таронской области. Вот Муш, гордо и величаво разместившийся на склонах Тавра. Вот у извилистых берегов речки Мелти вырисовываются высокие башни города Одз. Вот город Вишап с его громадными городскими воротами, раскрытыми как пасть чудовища. Вот город Кавкав, вот белый Дзюнакерт…
Арацани рассекает обширную долину Муша на две части. На ее плодородных берегах, кроме туземного населения, поселился пришлый народ, перекочевавший сюда с берегов далекого Ганга. Плуг индуса сверкал под солнцем Армении, и армянская песня индуса-пахаря звучала в тишине лучезарного утра Тарона.
У берегов Арацани жил и другой народ, желтокожие китайцы с берегов Хуанхэ, ставшие внешностью постепенно похожими на армян: найдя здесь приют, они трудились над обработкой армянской земли. Многочисленные стада их паслись у реки, поросшей камышом. Красивые китаянки булавками собирали на зеленых росных лугах кошениль, чтобы приготовить из нее красную краску для тонких рукоделий, украшавших дворцы армянских князей.
Гневной была в это утро Арацани. Но ее материнский гнев не пугал сыновей. Ее мощные волны увлекали за собой целый флот – флот первобытного человека. Сородичи, стоя на берегу, посылали пожелания удачи путникам. Отчаливающие гребцы кричали: «Счастливо оставаться!» Легкие, обшитые кожей лодки были нагружены дарами богатой Армении; они плыли в дальние страны, в Вавилон. Веселые песни, возгласы гребцов, смешиваясь с глухим гулом реки, нарушали глубокий покой окрестностей.
Равнина Муша окружена с четырех сторон высокими горами: эти горы, как гигантские стены, защищали ее от нападения врагов. Кроме этих укреплений, воздвигнутых природой, вход в долину преграждали неприступные крепости и замки, построенные князьями Тарона на вершинах Таронских гор. Таковы были замки Ехнут, Мецамор, крепости Астхаберд, Айциц и Вогакан.
Близ Аштишатского монастыря, на утесах горы Карке, грозно высился замок Вогакан. Он гордо смотрел на бушующую внизу Арацани. Тайные ходы и подземные пути вели из него либо к реке, давая возможность укрывшимся обитателям замка пользоваться водой во время осады, либо вглубь лесов, через которые поддерживались тайные связи замка с внешним миром. Ходы эти были известны только владельцам замка. Высокие стены, окружавшие крепость, огромные башни, высокие бойницы, веками боровшиеся со стихией, служили защитой от врага и всегда оставались непобедимыми. Замок был расположен под сенью древних гигантских дубов, высокие вершины которых мерились с небом.
Еще задолго до начала христианской эры Вогакан принадлежал роду князей Слкуни, первым владельцам Тарона. В дни царствования Вагаршака Первого, за полтораста лет до начала нашей эры, влияние князей Слкуни в Армении усилилось. Вагаршак, установив порядок местничества среди нахараров7, возвел князей Слкуни в разряд нахараров за их храбрость и удачи в охоте и поручил им начальство над придворной охотой. Но в царствование Трдата, в 320 году н. э., Слкуниды восстали против царя, и Трдат обещал отдать все владения Слкуни и Тарон тому, кто захватит мятежного князя Слука. Ченский князь Мамгун взялся исполнить желание государя и предательски убил Слука. Весь род князей Слкуни был истреблен, а Мамгун в награду получил Вогаканский замок и весь Тарон. От Мамгуна и пошло выдающееся нахарарство Мамиконянов, которые наследовали Таронскую область, передавая ее из рода в род.
В это утро, еще до рассвета, два человека проникли в замок Вогакан. Один из них прошел через главные ворота, – это был всадник, ехавший на вороном коне. Другой же, ехавший на сером, пробрался в замок по тайному ходу из леса.
III. Зловещатель
В одной из комнат Вогаканского замка, на диване, покрытом дорогим ковром, обложенном роскошными шелковыми подушками, сидел молодой человек. Он только что покинул спальню, и, как можно было заметить по его заспанному лицу, встал значительно раньше обычного часа. Он не был еще ни одет, ни умыт, ни причесан. Он кутался в широкополую, из тонкой овечьей шерсти накидку, и длинные его волосы, спускаясь с непокрытой головы волнистыми прядями на плечи, почти закрывали его красивое бледное лицо. Он беспокойно крутил небольшие усы, обрамлявшие алые, немного припухшие губы. Этим обнаруживалось глубокое волнение его души. Черные миндалевидные глаза выражали необъяснимую тревогу. На вид ему было лет двадцать пять. Красивое телосложение и смугло-желтоватый цвет лица говорили о сохранившейся наследственности.
Этот молодой человек был Самвел, сын Вагана Мамиконяна.
Комната служила приемной палатой. Пол в ней был устлан пестрыми мохнатыми коврами. В углах стояли тяжелые и легкие копья, пики, дротики и громадные железные палицы, украшенные тонкой резьбой с золотой насечкой. Позади ложа со стены спускалась широкая шкура тигра. Этого зверя Самвел убил собственноручно, будучи еще восемнадцатилетним юношей. На шкуре было развешено разнообразное оружие: колчан со стрелами, большой лук, секиры с длинными железными рукоятками, два щита – один легкий, из прозрачной верблюжьей кожи, другой тяжелый, стальной, усеянный крупными, похожими на пуговицы, гвоздями; шлемы – либо остроконечные, как копье, либо с султанами из волос, кольчуга из мелких колец; массивный медный нагрудник с выпуклым изображением извивающегося дракона, мечи, кинжалы, сабли длинные и короткие, прямые и кривые, с двумя или одним лезвием, ножны которых были украшены золотом и серебром, а рукоятки – драгоценными каменьями; многие из этих мечей легко пробивали железо кольчуг и были смазаны ядом.
Комната напоминала скорее оружейную, чем приемную палату. Молодой князь любил окружать себя предметами, близкими его сердцу. Лишь роскошные сиденья, стоявшие у стен, говорили о том, что комната предназначена для приема почетных гостей.
Все двери были тщательно заперты изнутри, а пурпурные с тяжелыми золотыми кистями занавеси окон спущены. Лишь одна дверь была открыта, она вела в опочивальню. У этой двери, держась обеими руками за рукоятку кинжала, стоял человек в легкой одежде гонца. На нем была короткая шуба с кожаным верхом; широкий кожаный пояс охватывал часть груди и стягивал низ живота для предохранения от тряски во время быстрой езды. Кожаные узкие штаны у бедер были пристегнуты к кожаным ноговицам. На ногах были туго сплетенные волосяные башмаки с подошвами из грубого волоса, на голове – круглая войлочная шапка, обернутая куском шелковой материи, концы которой закрывали голую шею и спускались на широкие плечи. Ему еще не было тридцати пяти лет, но в короткой курчавой бороде уже пробивалась седина. От ветра и палящего солнца мужественное лицо его, смуглое от природы, приобрело еще более темный оттенок. Суровое выражение лица смягчалось блеском ясных глаз.