Лехаим!
- -
- 100%
- +
Сестры понимающе захихикали.
– Можно хотя бы в воскресенье нормально позавтракать! – Соломон Моисеевич сорвал с себя салфетку.
– Ах тебе мешают? – саркастически поинтересовалась супруга. – Так завтракай с женой Гершовича…
Сестры замерли. Обычная перепалка приобрела интересный поворот.
– При чем здесь жена Гершовича?! – Соломон Моисеевич вскочил и стал метаться по балкону.
– Яичница остынет, – язвительно заметила Берта Абрамовна. – Жена Гершовича, конечно, ни при чем, если бы Фира вас не увидела в синематографе…
Соломон Моисеевич поднял глаза к небу, будто пытаясь там прочесть ответ на этот сложный вопрос.
В это время на улице раздался переливистый свист – так свистеть умеют только голубятники.
Соломон Моисеевич выглянул вниз и радостно вскрикнул, поскольку эта новость освобождала его от продолжения неприятной темы.
– Моня, Фима внизу в пролетке!
Сестры восторженно завизжали. Берта Абрамовна всплеснула руками:
– Откуда взялся этот шмендрик[4]? Только его здесь не хватало. Что ни день, то неприятности!
Поскольку последнее слово должно было остаться за ней, Берта Абрамовна язвительно поинтересовалась:
– А Любочку Гершович он с собой не привез?
Моня закричал:
– Фима, поднимайся!
Купальня на Приморском бульваре – это крашенные белилами деревянные мостки от берега к большому коробу, тоже деревянному, стоящему в воде на сваях и не имеющему четвертой стены, той, что со стороны моря. Внутри короб разделен на две части – женскую и мужскую. В каждой есть кабины для переодевания, спуски в воду и скамейки для отдыха. На общей террасе даже имеется буфет с парусиновым полосатым навесом от солнца.
На краю купальни лицом к морю сидели рядом в полосатых купальных костюмах Моня и Фима, болтая ногами над водой. Костюм на Фиме был явно выдан другом детства. Нижняя его часть опускалась чуть ли не до икр, а бретельки наверху Фима завязал бантиком, иначе вырез, рассчитанный под шею, уходил бы ниже груди.
Загорелый худой Моня прыгал в воду прямо с площадки, минуя ступени. А когда он заплывал далеко в море, белотелый и мускулистый Фима спускался по лестнице в воду, поглядывая через сваи на плещущихся по соседству купальщиц…
Меньшая часть посетителей купальни – это спортсмены, которые, как Моня, устраивали длинные заплывы. Большая – солидные господа, так же, как Фима, стоя на неглубоком дне, с интересом рассматривали визави по женской половине.
Наконец друзья устроились в тени под навесом и заказали лимонад.
– Какими судьбами? – спросил Моня, подскакивая и прыгая на одной ноге, наклонив голову: он вытряхивал из ушей воду.
Фима неопределенно пожал плечами и ловким щелчком отправил окурок на женскую сторону. Там взвизгнули.
– А как дядя Абрам и тетя Нехама? – не унимался Моня. – Как они устроились в Аргентине? Пишут?
– Пишут. Родственникам. У меня же нет адреса.
– И что пишут?
– Что, что? Евреи где-нибудь жили не как евреи? Им что Винница, что задница, без разницы…
Официант принес высокие бокалы со звенящим внутри льдом.
– Лехаим! – подняв бокал, объявил Фима.
– Ефим, а ты что здесь делаешь?
– Так я же тут остался.
– Я что, не вижу? В Баку что делаешь?
– Слушай, Моня, у меня к тебе дело…
Моня тоскливо посмотрел на бесцветное от жары небо.
– …Одолжи мне свой паспорт. Мне отсюда исчезнуть надо. Срочно. А я тебе его пришлю обратно. Сразу, по почте. Не сомневайся. Кровью могу расписаться.
– Ты опять что-то взорвал?
– Ну вроде того… Да ладно, шучу! Меня один гад из Ростова ищет. Требует, чтобы я на его дочке женился.
– Еврейка?
– Какая еврейка?
– Девушка эта еврейка?
– Нет, хуже. Грузинка. Рыщут абреки ее папаши по всему Кавказу. Обещают зарезать. Я вообще в этом деле евреек не люблю, они какие-то мокрые. Я половой антисемит! – гордо закончил Фима.
– И куда ты, антисемит, отсюда бежать собрался?
– Сегодня ночью есть пароход в Энзели, оттуда через Тегеран в Палестину. Дальше видно будет. Кстати, у тебя как дела?
– У меня нормально. Работаю у Нобеля. Он меня посылает осенью учиться в Сорбонну.
– Пашешь на капитал!
– Слушай, Фима, сюда, я похож на дурака? Где ты, где грузинка с абреками? Паспорт я тебе дам, но через неделю сообщу, что его украли, по той простой причине, что ни в какую Персию ты не собрался и ни черта ты мне обратно не пришлешь. Я был у Гусманов, там все знают, что ты жил у Шаумяна, а он социалист, агитирует на промыслах…
– Нельзя быть таким умным, Моня! – Фима встал. – В Париж он уезжает! Взорвать бы твоих Нобелей к чертовой матери! Паспорт лучше одолжи товарищу!
Эпизод 4
Август 1911 года
Школа в Лонжюмо
Моня бежал, насвистывая и перепрыгивая через ступени, вниз по лестнице экономического факультета Сорбонны. Несмотря на набранную скорость, он, с трудом сохранив равновесие, замер как вкопанный. На перилах балюстрады сидел сияющий Фима.
Довольный произведенным эффектом, он снял кепи и приветственно им помахал.
– Каким ветром тебя занесло? – спросил ошарашенный Моня.
– Мимо проходил, – Фима спрыгнул на пол и сразу оказался по плечо земляку. – Дай, думаю, зайду повидаюсь с другом…
– Фима, ду зальст нихт зайнклюг[5]. Ты давно в Париже?
– В октябре будет два года…
– И до сих пор мимо не проходил? А теперь, шлимазл, что ты здесь делаешь? Революция у французов уже случилась, и, кстати, не одна. И они прекрасно обошлись без тебя…
Всю эту тираду Моня выпалил, взяв Фиму за грудки.
– Что ты тарахтишь! Я здесь учусь…
Фима сбросил с лацканов своей куртки руки Мони.
– Ты? Где?! Чему?!
– Моня, ты что думаешь, ты один у нас гений?..
Обиженный таким приемом, Фима, повернувшись спиной к товарищу, начал спускаться.
Моня понуро двинулся за ним.
– Где ты, там неприятности, – сказал он в спину друга детства. – Ладно, Ефим, не злись. Скажи, как ты меня нашел?
– Большое дело. Твоя мама рассказала на Приморском бульваре Гусманам, где ты учишься. Они написали в Жмеринку моей тетке Двойре. В числе других новостей вспомнили про тебя. Двойра передала все местечковые события моим в Аргентину. В том числе сообщили, что ты ходишь холостой по Парижу. Ты помнишь Цилю, дочку Двойры? Она сейчас модистка в Петербурге… Они возбудились…
– И что дальше? – тоскливо спросил Моня.
– Циля попросила меня посмотреть: правда, что ты холостой? А скажи, Моня, зачем тебе помимо химического еще и экономическое образование?
– Фима, ты, значит, за мной следил?
– А что? Тоже мне шарада. Я же не мог к тебе прийти и сказать: «Циля просит узнать: ты холостой или нет?»
– А сейчас уже готов?
– Сейчас я знаю, что ты холостой, но Циле тебя не видать, как и того приказчика, что сманил ее в столицу.
– Если так, зачем ты мне полчаса душу выматываешь? Паспорт лучше верни.
– Моня, что ты будешь делать с потерянным паспортом? Я б на твоем месте мне обрадовался – какое счастье, Фима нашелся!
– Пусть каждый останется на своем месте. Не хватало еще, чтобы ты с моим паспортом пристрелил какого-нибудь графа или герцога. Не отмоюсь вовек.
– Ну зачем ты такое говоришь? Зачем портишь мне настроение? Мне на эту разложившуюся публику патроны будет жалко тратить.
– Ты так и не сказал, чему здесь учишься.
– Тоже мне секрет. Я занимаюсь живописью в Академии искусств у профессора Делакруа.
– Это который «Свобода на баррикадах»?
– Нет, его сын.
– Все одно. Яблоко от яблони… Другого профессора найти не мог.
– Меня мой вполне устраивает, – обиделся Фима.
– А как же скрипка?
– Не успеваю, дел много. Хотя играю в одном румынском ресторане. Кормежка и все такое…
– И живешь там же?
– Нет, живу у Марика.
– Это кто, наш, канатеевский?
– Из Витебска. Тоже художник. Неплохой, кстати. – Фима задумался. – Да! Вспомнил, зачем приходил. Я хотел твой портрет написать. Для дипломной жанровой картины…
– «Явление Христа народу»?
– На Отца Небесного ты со своим шнобелем не тянешь. Я задумал большое полотно «Евреи из Умани пишут письмо Государю Императору о захвате мировой торговли керосином». Ты писец.
– Думаю, что ты еще не достиг того уровня, чтобы с меня портреты писать. Кстати, а куда мы с такой скоростью направляемся?
– Моня, не ты один учишься на двух факультетах. Я тоже тут на одни курсы хожу. Их организовал такой мощный дядька. Умнее, чем ты, Моня, в три раза. Нет, в два. Я хочу тебя с ним познакомить. Мы все больше там о политике, а я ему сказал, что у меня друг может нам и про экономику что-нибудь путное сказать.
Несмотря на короткий шаг кривоногого Фимы, он ступал вровень с длинноногим Моней. Более того, порой получалось так, что Моня за ним поспевал.
На пустой воскресной парижской улице Мари-Роз Фима остановился у дома 72.
– Который час? – спросил он у Мони.
Моня достал из жилетного кармана золотую луковицу Павла Буре.
– Девять, без двух минут.
– Не опоздали, – резюмировал Фима и закурил папироску, получив огонь после того, как резко провел спичкой у себя по бедру.
Через пару минут из входных дверей выскочил бодрый невысокий господин в котелке. Отступив к краю тротуара, он задрал голову. Из двух окон третьего этажа на него смотрели две дамы. Молодая, с пучком, в пенсне и белой блузке, и дама в годах, в черной накидке на волосах. Бодрый господин, сняв котелок, картинно раскланялся с дамами, шаркнув ножкой.
Затем он подошел к Фиме и Моне.
– Знакомьтесь, Владимир Ильич, это мой друг Моня, Моисей Левинсон, студент Сорбонны.
Выговорив эту фразу, Фима щелчком, не глядя, отправил папироску в сторону мостовой, точно попав в проезжающий экипаж с пассажирами.
Владимир Ильич с любопытством проследил за траекторией окурка, попавшего на украшенную бумажными цветами дамскую шляпку, над которой сразу появился дымок.
– Так вы, батенька, мировой пожар устроите, – резюмировал быстрый господин, а потом энергично пожал руку Моне. – Давайте, – предложил он, – пока будем добираться до наших курсов, поговорим об экономике, но на немецком. Этот язык, друзья (у него получилось «дгузья»), больше подходит для точных цифр, не правда ли? А вы можете?
Моня пожал плечами.
– Это несложно, – вмешался Фима. – Только немцам неизвестно, что изобрели вперед: идиш или дойч.
– Не все наши слушатели знают идиш, – заметил господин в котелке.
Пока продолжалась эта короткая пикировка, дамы в окнах, не замечая друг друга, продолжали разглядывать, что происходит перед домом.
Наконец троица двинулась, оглядев себя в витрине еще закрытого кафе. В большой зеркальной поверхности отразился маленький кривоногий Фима в синем матерчатом кепи, в каких ходили французские рабочие, и с красным платком на шее, коренастый Владимир Ильич в уже упомянутом котелке и полосатой тройке и длинный Моня в соломенном канотье с широкой цветной лентой и в светлом парусиновом костюме.
Три совершенно не подходящих друг другу господина шустро зашагали навстречу разгоравшемуся дню начала лета.
Зоркому Ильичу явно не нравилось, что Моня строит глазки проезжающим мимо молодым дамам, каждый раз дотрагиваясь пальцами до твердых полей соломенной шляпы.
– Что-то много евреев у нас в революционном движении, – хитро прищурившись, вдруг заявил Владимир Ильич.
– Я теперь Порошенко, – заметил Фима, – и, кстати, вероисповедание принял такое же, как у жены.
– Ефим Абрамович Порошенко, – ехидно высказался Моня.
– Зря вы, батенька, с вероисповеданием поторопились, – нахмурился Владимир Ильич.
– А шо? – огорченно спросил Фима. – Надо было какое-то другое выбрать?
– Огнепоклонство, – заметил Моня.
– Прекрасно! (получилось «пьегасно»), – воодушевленно воскликнул Владимир Ильич и даже на секунду остановился. – В этом что-то есть! Иносказательно – именно пламя революции есть наша вера!
И бодро зашагал дальше.
…Они уже пересекали Марсово поле, когда Владимир Ильич сказал:
– Что ж, батеньки мои, шагать нам еще пару часиков. На фиакре, конечно, доберемся за четверть часа, но надо беречь партийную кассу! – и он наставительно поглядел на Моню.
Умный Моня остановил экипаж. Первым на сиденье запрыгнул Владимир Ильич, за ним полез Фима, который, не оборачиваясь, сказал:
– Последний платит.
– Евреи всегда платят за православных украинцев, – пробурчал Моня, устраиваясь на переднем маленьком сиденье.
Окраина Парижа. Лонжюмо. Сельская местность. Придорожная таверна. Сдвинутые скромно накрытые в саду столы, правда, с бутылками вина. За столами тихо переговариваются человек пятнадцать.
Из остальных посетителей было лишь двое в одинаковых пиджачных парах, они сидели за столиком у входа, но с бутылкой сельтерской.
– Охранка, – многозначительно шепнул Владимир Ильич Моне.
– Если у вас такая конспирация, чего мы тащились за город? – удивился, расплачиваясь, Моня.
Владимир Ильич второй раз посмотрел на Моню с укором и резво направился к столу.
– Здравствуйте, товарищи!
Присутствующие вразнобой приветствовали лидера.
– Не будем засиживаться, – пробегая и здороваясь с каждым за руку, почти прокричал Владимир Ильич.
Добежав до тщедушного усатого кавказца с лицом, изрытым оспинами, он приказал:
– Коба! Будете вести стол. – И, поворачиваясь к аудитории, весело объявил: – У грузин тамада – вторая профессия!
– А какая первая? – вылез Моня.
– Рэволюционэр, – наставительно ответил черноусый.
Все расселись. Владимир Ильич по-хозяйски оглядел присутствующих.
– Серго! – закричал он. – Перестаньте есть глазами нашего секретаря. Ох уж эти грузины, спасу от них нет. Инесса! Товарищ Арманд, пересядьте.
– …Таким образом, – закончил через час свое выступление Владимир Ильич, – социалистическая революция в России неизбежна.
На пустом столе, где остались только початые бутылки и стаканы, речь главного оратора присутствующие за исключением Мони старательно конспектировали. В том числе и двое одинаковых у входа-выхода.
– Вам, батенька, что-то непонятно? – спросил Владимир Ильич у Мони.
– Да нет, все понятно, но ваша концепция построена исключительно на социальной политике, а вместо экономического анализа лозунги. То есть вы телегу поставили впереди лошади…
Владимир Ильич, заглядывая в глаза усатого, проникновенно у него спросил:
– Вы слышали, Коба, к нам, оказывается, приехал родной брат Плеханова?! – Потом повернулся к Моне: – Здравствуйте, дорогой наш Моисей Валентинович! – И сразу, без перехода, закричал: – Ефим! Порошенко! Вы кого сюда привели! Где вы раскопали этого фигляра-оппортуниста! От кого угодно, но от вас, Ефим, я такого вероломства не ожидал… А вы, Клим, что молчите? Вы же настоящий пролетарий, а не интеллигентское говно! Пора учиться давать отпор мелкобуржуазной сволочи!
Парень с простым лицом, аккуратным пробором, одетый в косоворотку, смущенно потупился и кивнул.
– Что вы, батенька, все время киваете, как китайский болванчик…
Тот, кого Владимир Ильич назвал Климом, вновь кивнул.
– Тьфу! – завершил свой монолог картавый гуру.
Моня встал, раскланялся.
– Помяните мое слово, боком выйдет вам ваша революция! – на прощание сказал он.
Эпизод 5
Август 1919 года
Баку. Операция «Деньги Нобеля»
Они сидели в чайхане в Нагорном парке. Моня и главный управляющий нобелевскими промыслами в Азербайджане господин Юханссон. Внизу под ними млела на жаре бакинская бухта. На золотистой от солнца воде темнели силуэты трех эсминцев. Дежурный катер тащился от мрачных кораблей к берегу.
– Как хорошо, что вы меня сюда привезли. В конторе днем находиться невозможно, – сказал высокий грузный швед, блондин с красным лицом. – Тем более тема нашего разговора довольно конфиденциальная, а у любой стены есть уши.
– Если, господин Юханссон, речь идет о секретах, то здесь нас действительно никто не услышит.
– Я вчера говорил с английским консулом господином Донелем. Мак убежден, что Баку туркам не уступят. Так что есть смысл расширяться.
– А большевиков они в расчет не берут?..
– Господин Левинсон, какие большевики! Бакинская коммуна разбежалась. Ленин заперт в Кремле. Мир теперь принадлежит Антанте.
Мимо их столика прошел английский офицер с местной дамой. Турнюр ее платья только подчеркивал зад необыкновенной выпуклости.
Сидящие за соседним столиком местные торговцы в маленьких папахах из перламутровой каракульчи восторженно зачмокали: «Пах! Пах! Пах!»
– Вот видите, все лучшее отныне достается им, – и господин Юханссон, обмахиваясь широкополой соломенной шляпой, восхищенно посмотрел вслед даме.
Моня, вытянув ноги, уставился в неподвижное море.
– Необходимо срочно продавать заводы по производству керосина, а заодно избавляться от промыслов, – задумчиво произнес он.
– Ваши чудачества переходят границы разумного, – ответил швед. – Господин Нобель просил меня прислушиваться к вашим советам. Но прошу вас, сперва как следует подумайте, потом высказывайте свои оригинальные мысли, а то не поймешь сразу, к чему прислушиваться.
Скользя, будто вальсируя, к ним подлетел чайханщик в белом фартуке. В одной руке он держал поднос, через другую у него было перекинуто полотенце, которым он все время вытирал взмокшую физиономию.
Перебросив полотенце теперь через плечо, чайханщик ловко переставил все, что было на подносе, на мраморную столешницу – вазочку с колотым сахаром и щипцами, вазочку с засахаренными фруктами, стаканчики-армуды и круглый фаянсовый чайник.
– Гэнаб[6] Гунар, – подхалимски улыбаясь, обратился он к шведу, – вы все правильно предсказываете. Когда будет не так жарко?
– В конце сентября, – важно ответил швед.
– Спасибо, господин! – восторженно отозвался чайханщик. – Вы настоящий фалчи[7]. – Он разлил дымящийся чай.
Юханссон развеселился, но Моня по-прежнему не сводил глаз с горизонта, почесывая пальцем висок.
– Продавать, и чем скорее, тем лучше!
– Что вы все заладили: продавать, продавать…
Листья огромного платана, закрывающие открытую площадку чайханы, лениво шевелились. Маленький ветерок рождался только на этой горе.
– Дорогой, что продаешь? – спросил сидящий за спиной у Мони купец. Ветерок донес до него слова, громко сказанные управляющим.
– Все, что у тебя есть, продавай, – посоветовал озадаченному торговцу Моня.
– Послушайте, господин Левинсон, если для вас мнение консула Донеля ничего не значит, то знайте, что генерал Денстервиль…
– Генерал – осел, а консул – болтун!
– Это становится невыносимым, – возмутился швед, – я сегодня телеграфирую в Стокгольм и потребую, чтобы меня освободили от вашего присутствия в компании.
– Я вчера ночью получил письмо от Нобеля. Он ответил на мой доклад. У меня полный карт-бланш на дальнейшие действия.
Моня достал из внутреннего кармана распечатанный конверт с вензелем.
– Какой доклад? Когда вы его сделали? Как переслали? – Юханссон, говоря это, протирал платком пенсне, потом напялил его на нос и углубился в изучение директивы.
– Как послал? С родственником-негоциантом. Он мой троюродный брат. Написал я свой доклад на идише. Кто может прочесть идиш?
– Нобель знает идиш?
– Нобель не знает. Мой родственник Яша перевел Эммануилу Людвиговичу мое послание.
– Вы в такие вопросы посвящаете родственников?
– Гунар! Не надо так переживать! Яшу нефть не волнует. У нас свои дела, у него свои. Он возит в Стокгольм через Баку из Персии сухофрукты…
Управляющий наконец оторвался от чтения письма. Снял пенсне.
– Как все это понимать? – спросил он.
– Так, как написано. Вы продолжаете работать, как работали. Я буду искать и договариваться с покупателями. До момента окончательного заключения сделки о ней будем знать только мы двое и, естественно, покупатель и выбранный банк.
– Вы уверены, что покупатель тоже будет сохранять эти условия?
– Контракт будет так составлен, что по-другому он не сможет.
– Господин Левинсон, я, например, не уверен в правильности вашего прогноза. Я не представляю себе, что Британия уступит этот нефтяной Клондайк, как вы уверяете, большевикам.
– Увы, но это случится даже раньше, чем пройдет год. Кстати, Яша свою семью уже вывез и со своими поставщиками разорвал все связи.
– Какой Яша?!
– Гунар, слушайте внимательно. Яша, мой троюродный брат. Сын тети Раи и дяди Рувима. Его еврейский нос будет подлиннее моего. Он первым чувствует, когда начинает пахнуть неприятностями.
Прошел месяц, наступил сентябрь. Теперь действие перенеслось на тихую небольшую улицу с дорогими особняками. Деревья смыкаются над ней, образуя тенистую аркаду, а заканчивается она выходом на набережную, где происходит оживленное движение экипажей. Они то открывают, то закрывают вид на синее-синее море.
Моня вылез из пролетки у одного из особняков. Перед парадным входом, который обозначали два мраморных льва, выстроилось конное сопровождение огромного, со всех сторон хромированного авто, сверкающего даже в тени.
Презрительными взглядами абреки проводили подходящего к особняку Моню с большим кожаным портфелем. Зато навстречу ему выскочил молодой франтоватый кавказец в офисной тройке.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
Будем здоровы! В дословном переводе с древнееврейского – «За жизнь!»
2
Компания.
3
Здесь: придурок (идиш).
4
Никчемный (идиш).
5
Не умничай (идиш).
6
Учитель (азерб.).
7
Предсказатель (азерб.).