Грозная Держава. Книга третья: Балтийские врата

После победы

Дерпт пал. Русские вошли под звон колоколов и грохот колес. Одни жители смотрели из окон, другие прятались, третьи уже думали, как жить при новой власти. Победа начиналась с беспорядка и заканчивалась бумагой: перепись имущества, присяга, описи складов, назначение стражи.

В ратуше Тимофей и Семён перебирали архивы. Среди сундуков нашли один без печати. Внутри лежали договоры, письма, старые оттиски и сверток, обвязанный черной лентой.

Тимофей разрезал ленту.

Список русских имен. Бояре, дьяки, воеводы, купцы. Напротив каждого число.

— Это годы, — сказал Тимофей.

— Или хотят, чтобы мы так подумали.

— Здесь имя царицы.

— Поэтому и нельзя бежать к государю раньше проверки.

— Если с ней что-то случится?

Семён посмотрел прямо.

— Тогда он поверит всему остальному.

На улице праздновали победу. В маленькой комнате два человека держали бумагу, которая могла уничтожить больше людей, чем артиллерия под стенами Дерпта.

— Теперь понимаю Фалька, — сказал Семён. — Ему не обязательно предсказывать будущее. Достаточно выбрать события, которые и без него возможны, и записать их заранее. Когда одно сбывается — верят остальному.

Тимофей смотрел на имя Анастасии.

— А если он хочет, чтобы первое сбылось?

— Тогда нам осталось два года.

Советники

К 1559 году война перестала быть легкой цепью побед. Ливония разрушалась, но пустое место немедленно заполняли соседи. Литва смотрела на восток, Польша считала выгоду, Швеция думала о Ревеле, Дания — о своих интересах. Москва обнаруживала древний закон политики: уничтожив одного противника, можно получить нескольких.

Адашев говорил осторожно. Курбский — прямо. Сильвестр иногда молчал, и это раздражало царя сильнее слов.

— Значит, теперь все мудрые? — спросил однажды Иван. — До Нарвы говорили нельзя. После Нарвы — хорошо. Теперь опять нельзя.

— Я говорил не «нельзя», — ответил Курбский. — Я говорил — закончить, пока мы можем выбирать условия.

— После побед остановиться?

— Иногда это называется разумом.

— А иногда трусостью.

Курбский побледнел. Адашев вмешался, но царь уже слышал не совет, а ограничение.

Вечером Анастасия сказала Ивану:

— Ты сердит на них не потому, что они неправы. Они помнят тебя другим.

— Каким?

— Тем, который спрашивал.

— Я и теперь спрашиваю.

— Нет. Теперь чаще проверяешь, совпадает ли ответ с тем, что уже решил.

Он хотел возразить, но заметил ее бледность.

— Тебе нездоровится?

— Устала.

Он взял ее руку. Она была холодной.

В тот же вечер Тимофей принес Висковатому копию списка. Дьяк дошел до строки «Анастасия Романовна — 1560» и побледнел.

— Кто еще видел?

— Семён.

— Государю пока нет. Проверим кухню, лекарства, людей при дворе.

— Ты сам говорил не скрывать опасные сведения.

— Я говорил не обвинять без происхождения. Здесь бумага, которая хочет, чтобы мы испугались. Значит, прежде надо понять, чего именно она от нас требует.

Яд

Летом 1560 года Москва стояла в тяжелой жаре. Пыль висела над улицами, от реки тянуло сыростью, в Кремле было душно даже ночью. Анастасия лежала уже несколько дней. Сначала говорили о слабости, потом о горячке, затем при дворе перестали произносить диагнозы вслух.

Иван почти не отходил. Лекари менялись. Один предлагал отвары, другой кровопускание, третий советовал покой. Каждый говорил осторожно, и эта осторожность выводила государя из себя.

— Что с ней?

— Государь, признаки…

— Не «государь». Что?

Определенности не было.

Анастасия открыла глаза.

— Не мучай их.

— Тебе лучше?

— Конечно.

Он понял, что она лжет.

— Позову другого лекаря.

— Не надо.

— Надо.

— Иван.

Он замолчал. Она посмотрела долго и тихо спросила:

— Помнишь, что я говорила о бумагах?

Он напрягся.

— Почему сейчас?

— Потому что ты снова смотришь так, будто виновный уже найден.

В это время Висковатый, Тимофей и Семён проверяли всех, кто имел доступ к лекарствам, воде и пище царицы. Подозрительный аптекарь оказался вором. Слуга с неожиданными деньгами — игроком. Иностранец, переписывавшийся с Ригой, писал брату. Каждая деталь обещала заговор, но при проверке превращалась в обычную человеческую слабость.

Потом Семён нашел человека по имени Петр Воронец, недавно устроившегося к поставщику лекарственных трав. Он исчез в то самое утро, когда состояние царицы ухудшилось.

След привел за Москву. Воронца нашли мертвым на дороге. На шее — след струны. В кармане лежала пустая стеклянная склянка.

— Вот доказательство, — сказал Тимофей.

— Чего? — спросил Семён.

— Яда.

— Склянка доказывает стекло.

— Ты издеваешься?

— Нет. Самая хорошая ложь — та, в которой почти все правда.

В этот момент приехал гонец. По его лицу Тимофей понял прежде слов.

— Когда?

— Ночью.

— Царица?

Гонец перекрестился.

Тимофей достал список.

Анастасия Романовна — 1560.

Число перестало быть угрозой. Оно стало пророчеством.

И именно тогда Фальк одержал первую настоящую победу — не потому, что обязательно убил царицу, а потому, что отныне каждый, кто видел бумагу, уже не мог смотреть на случайность как прежде.

После Анастасии

Москва услышала колокола. Люди останавливались, крестились, женщины плакали. Для большинства смерть царицы была бедствием далекого дворца. Для Ивана исчез человек, рядом с которым ему не требовалось быть государем.

Он сидел один. Ни крика, ни слез. Это пугало сильнее гнева.

Висковатый держал список под одеждой и не решался показать. Но государь уже заметил, что вокруг болезни Анастасии велось тайное расследование.

— Ты что-то ищешь, — сказал он дьяку.

— Проверял людей.

— Почему?

— Были основания.

— Какие?

Висковатый понял: поздно. Достал бумагу.

Иван прочитал имена Адашева, Сильвестра, Курбского и остановился на строке Анастасии.

— Когда нашли?

— В Дерпте.

— До ее болезни?

— Да.

— И молчал.

— Хотел проверить.

— Ты знал, что ей угрожают.

— Я не знал. Было имя и число.

— Теперь это год ее смерти.

— Теперь — да.

Это было правильное рассуждение и самое бесполезное из возможных.

— Кто еще видел?

— Тимофей и Семён.

— Курбский?

— Нет.

— Адашев?

— Нет.

— Сильвестр?

— Нет.

Иван забрал список.

— Больше никогда не решай за меня, какую правду я способен выдержать.

В коридоре Тимофей спросил Висковатого:

— Показал?

— Пришлось.

— Что теперь?

Дьяк медленно пошел по переходу.

— Теперь начинается настоящее дело.

— Фальк?

— Нет. Теперь наше главное дело — сам государь и то, что он сделает с этим знанием.

РАЗРЫВ

Глава 13