Мальчик для битья

ГЛАВА ПЯТАЯ

На железнодорожном переезде Марек едва не сбивает какого-то пана, а потом сам чудом не попадает под грузовик. Решив, что добром это не кончится, Марек сворачивает на привокзальную площадь и останавливает велосипед возле фонтана. Фонтан не очень велик, круглая чаша отлита из бетона, серебряная краска облупилась и местами облезла. Посреди чаши установлена скульптурная группа в виде двух толстых зеленоватых рыбин. У рыб бессмысленные пучеглазые морды. Из губастых разинутых рыбьих ртов бьют струйки воды.

Марек садится на бортик фонтана. Мысли путаются у него в голове, навязчивые образы кружатся в бесконечном хороводе – козлы для порки и поломанные розги на дощатом полу, смеющиеся глаза Катаржины, окрошка в мисках, покрытых голубой, как небо глазурью, гладко выбритое лицо пана Пшевозьника, записи в дисциплинарном журнале, пшеничные волосы, рассыпанные по плечам панночки и торчащие из ведра длинные гибкие прутья…

Мареку кажется, что он сходит с ума. Он наклоняется, зачерпывает воды из фонтана и плещет себе в лицо. Но лучше ему не становится. Марек отчетливо представляет, как Катаржина, улыбаясь и пряча глаза, ложится на козлы, как она вытягивает длинные тонкие руки и упирается босыми ногами в пол. А майор в майке и галифе деловито затягивает кожаные ремешки, пристегивая запястья и щиколотки панночки к ножкам козел. Стиснув зубы, Марек представляет, как майор бесцеремонно задирает подол ситцевого платья, как он вытягивает из ведра тонкий прут и принимается хлестать Катаржину розгой, а панночка стонет и вертится на козлах… А еще Мареку приходит в голову, что дисциплинарный журнал исписан больше чем наполовину. Выходит, Катаржина ложилась на эти чертовы козлы едва ли не каждый день! У Марека не укладывается в голове, как она терпела подобное обращение. Он думает, что пана Пшевозьника следовало бы хорошенько поколотить. Но потом Марек вспоминает, что нынешним утром, покуда они ели окрошку, Катаржина не сводила с майора восторженных сияющих глаз, она казалась взволнованной и счастливой, и с её губ не сходила улыбка. А ведь четверть часа назад Катаржина лежала на козлах в той самой комнате с окном заросшим зеленым плющом, и майор охаживал её прутьями.

Все это совершенно сбивает Марека с толка.

Он сидит на бортике фонтана и смотрит, как закатное солнце, похожее на ломтик расплавленного масла, плывет между свинцовыми льдинами туч.

Но Марек не сдается, он снова и снова складывает эти путаные и глупые мысли у себя в голове, то так, то эдак, словно кубики с азбукой, чтобы получилось заветное слово. И кубики неожиданно складываются, и Марек получает ответ.

Катаржине нравится, когда ее секут розгами.

И Катаржина хочет, чтобы с ней обращались подобным образом.

Мареку сложно в это поверить, но другого ответа у него попросту нет.

Но порка, это, знаете ли, чертовски больно, и ужас как стыдно, это мольбы и слезы, и дрожащие губы, и страх, и чувство беспомощности и отчаяния! Марек знает, о чем говорит, пока он жил в Торуни его частенько наказывала старшая сестра, а когда переехал в Мажене, за воспитание взялась пани Фелиция. А еще был учитель физики пан Лисовский, который в течении учебного года порол поочередно всех учеников в классе, просто тем, кто ленился, доставалось больше других. Так-то оно так, но было в этом битье розгами кроме боли и унижения что-то еще, что-то неприличное и притягательное, что-то запретное, порочное, только Марек никак не может понять, что же это. Он снова представляет Катаржину с задранным ситцевым платьем, лежащую на козлах и замечает, что его член твердеет и поднимается в брюках.

Слышится гудок локомотива, и электричка, набирая ход, выползает из-за одноэтажного здания вокзала. Марек растерянно оглядывается по сторонам, словно позабыл, где он находится. Уже вечереет, а тетушка не любит, когда опаздывают к ужину. Марек поднимается с бортика фонтана и берет велосипед за руль. Низкое солнце бьет ему в глаза, Марек щурится, он не видит куда идет и случайно толкает велосипедом какую-то пани.

– Ой, простите! – извиняется Марек.

Женщина нагибается и растирает рукой лодыжку.

– Смотреть нужно, куда идешь, – говорит она сердито. – Ну вот, пожалуйста! Я об этот чертов велосипед чулок порвала.

Она хмурится, пинает туфелькой колесо велосипеда и идет прочь.

Марек смотрит ей вслед.

Пани, наверное, лет тридцать. Она худощавая, стройная, в черном коротком платье и черных чулках. Её рыжие вьющиеся волосы оттенка меди рассыпаны по плечам. Вечерняя прозрачная тень уже накрыла привокзальную площадь, и только последний солнечный луч, словно прожектор в варьете освещает ладные ножки пани.

Марек не может оторвать взгляда от точеных щиколоток. Стоит и слушает, как стучат по мостовой каблучки туфель. Возле пешеходного перехода пани останавливается и наклонившись с отчаянием она разглядывает порванный чулок, потом бросает взгляд на круглые часы на здании вокзала и быстрым шагом направляется к галантерейному магазину. Возле крыльца магазина стоит пара манекенов, одетых не по сезону и немного смахивающих на пугала. Пани поднимается по ступеням, толкает дверь и заходит в лавку.

И Марек идет следом, он ничего не может с собой поделать.

Он проходит под окнами магазинчика и видит сквозь стекло витрины рыжеволосую женщину в черном коротком платье. Пани стоит возле прилавка и выбирает чулки. Марек оставляет велосипед в проулке, поднимается на крыльцо и заходит в магазин. Он проходит к висящим на крючках картузам и кепкам и примеривает то один головной убор, то другой. Марек вертится перед зеркалом и видит, что пани выбрала, наконец, чулки и идет в сторону примерочных кабинок. Марек идет следом. Заходит в соседнюю кабинку, задергивает штору и забирается на скамеечку. Поднявшись на мыски, он заглядывает за край перегородки. Пани сидит на скамеечке и снимает порванные чулки. Марек, затаив дыхание, следит, как полупрозрачный нейлон сползает с белых стройных ножек. Вот пани сдернула чулок с колена, вот из-под чулка показались гладкая икра, следом щиколотка и узкая изящная стопа. Рваный чулок летит на пол. Женщина вздыхает, растягивает на пальцах и придирчиво рассматривает новый чулок. Потом собирает чулок гармошкой и, вытянув пальчики, принимается натягивать его на ступню. Марек взволнованно дышит, у него вспотели ладони. Горячий эрегированный член упирается головкой в ширинку. Неожиданно женщина замирает с чулком в руке. Марек стоит на скамеечке ни жив ни мертв и слышит, как грохочет сердце в груди. Он хочет спрятаться за перегородкой, но не успевает. Пани медленно поднимает голову и испуганно смотрит на Марека большими глазами.

Марек соскакивает на пол, одергивает штору и видит, как через зал к примерочным кабинкам идет вразвалочку толстая продавщица в синем халате, закрывая собой весь проход. У Марека всего пара секунд, пока пани в кабинке не примется кричать и не устоит скандал. Подчиняясь какому-то наитию, Марек поворачивается спиной к торговому залу, к этой толстой продавщице и спасительным стеклянным дверям и со всех ног бежит по узкому проходу между кабинок, бежит, сам не зная куда. Марек сворачивает за угол, подошвы ботинок скользят по линолеуму. Он с облегчением видит, что короткий коридор вовсе не оканчивается тупиком. В конце коридора дверь с окошком, и сквозь это окошко Марек видит забрызганную вечерним светом тихую улочку и зелень какого-то дерева. В два прыжка он оказывается на пороге черного хода. Марек поворачивает ручку, и толкает, и тянет дверь на себя, и дверь, наконец, распахивается, да так легко, что Марек едва не летит с ног. Тяжело дыша, он вываливается в проулок за галантерейной лавкой и видит свой велосипед, стоящий возле стены.

Марек не помнит, как запрыгнул на велосипед и как отъехал от магазина. Он помнит только, что крутит педали изо всех сил и несется по тихим улочкам городка, а ветер звенит в ушах, и волосы отлетают назад со лба. Марек увозит из Картузов трофей, воспоминание о ножках прекрасной рыжеволосой пани в примерочной кабине. Стоит Мареку закрыть глаза, и он видит, как вниз по стройной белой ноге сползает полупрозрачный нейлон чулка.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Поезд ползет все медленней и медленней и, наконец, с лязгом останавливается. Молчаливый заспанный проводник распахивает дверь вагона в сырую тьму, чуть разбавленную белым светом фонарей, и Казимеж Ивелинский выходит из тамбура на перрон. Три часа ночи. Накрапывает дождик, над зданием вокзала висит сочащееся влагой хмурое небо, подсвеченное городскими огнями.

С обтянутым черной кожей чемоданчиком в руке, в коротком плаще и сдвинутой на бок шляпе, пан Ивелинский не торопясь идет по перрону. Это сухопарый немолодой уже господин среднего роста. У него недоброе худое лицо с глубоко прорезанными носогубными складками, аккуратно подстриженная бородка клинышком, и маленькие, глубоко запавшие глаза, цветом похожие на перезревший крыжовник. Голова пана Ивелинского обрита машинкой, и когда он проходит под фонарем, становится заметен белый шрам немного выше левого виска. Шрам, прямо скажем, выглядит жутковато, он похож на паука с растопыренными лапками.

Все пассажиры, приехавшие в Гданьск ночным поездом из Варшавы, уже обогнали пана Ивелинского. Каждый спешит попасть домой, потому что час уже поздний, один Казимеж никуда не торопится и поднимается на пешеходный мост, проходящий над железнодорожными путями, самым последним. Он ставит чемоданчик на дощатый настил и, облокотившись о поручень, смотрит на горящие в темноте огни семафоров. Сунув руку в карман плаща, Казимеж Ивелинский достает пригоршню тыквенных семечек. Он грызет семечки и терпеливо ждет. Он стоит на мосту промеж двух висящих на изогнутых дугах фонарей, в густой темноте. Проходит минута, другая, и Казимеж Ивелинский видит этого пана. Казимеж уже давно приметил его в поезде. Пан выходит из-за газетного киоска, стоящего на перроне. Свет в киоске не горит, киоск до утра закрыт, на окнах опущены жалюзи. На пане черный бушлат и кепка, а из-под кепки торчат рыжие патлы. Рубиновый уголек сигаретки освещает его рябое лицо. Странное дело, но этот пан, как и сам Казимеж что-то не особо торопится домой.

В Варшаве Казимежа обложили, словно волка на охоте. Пришлось устроить пожар в собственной студии. Пожар вышел просто загляденье! Ничего не горит лучше, чем целлулоидная кинопленка. Всю нынешнюю ночь пан Ивелинский провел, пересаживаясь с поезда на поезд. От самой столицы его вели трое агентов в штатском. Казимежа Ивелинского бодрила это ночная погоня, металлический привкус опасности во рту. Настоящий художник свободен абсолютно, он не признает границ ни географических, ни жанровых, ни границ морали, а государственная машина не терпит свободы по самой своей природе. Все, что государство может дать подданным – это лишь жалкая иллюзия, бледная тень свободы, которой способны удовлетвориться только глупцы и невежды.

Казимеж Ивелинский знал, что рано или поздно ему придется бежать из Варшавы, но он и подумать не мог, что это случится из-за Розы. Роза была его сверкающим алмазом. Похоть сочилась из каждой поры на её кожи и словно невидимое сияние застывало на целлулоиде 35-миллеметровой кинопленки. Обиднее всего было то, что Казимеж успел снять Розу только в двух своих фильмах. Сперва Казимеж снял с Розу в коротком ролике без сюжета. Кроме панночки в этом ролике был задействован еще один актер – высокого роста атлетически сложенный австриец, а также его длинный слегка изогнутый член и черный флоггер, оставивший на округлых ягодицах Розы весьма впечатляющие фиолетовые следы.

Посмотрев проявленную пленку, Казимеж с кристальной ясностью осознал, что Роза станет одной из самых ярких звезд мирового порно. Панночка была рождена, чтобы сниматься в фильмах для взрослых, это было её призвание.

Казимеж не стал терять время попусту и через несколько дней снял с Розой часовой фильм. В этой ленте панночка играла ленивую школьницу, которая не желала учиться. На роли репетиторов пан Ивелинский выбрал двух немолодых, уставших от жизни шлюх. Для него был особенно важен этот контраст между свежей юной Розой и потасканными уличными девками. Чтобы вразумить ленивую панночку репетиторши сперва использовали кухонную лопатку, потом шотландский тоуз и, наконец, ротанговую трость. К концу фильма полные круглые ягодицы Розы были исхлестаны так, что цветом походили на вареную свеклу. У панночки дважды случался оргазм во время съемок, и тогда Казимеж останавливал камеру и объявлял короткий перерыв. Пан Ивелинский чувствовал возбуждение панночки, словно статическое напряжение, висящее в воздухе во время грозы.

В конце лета Розе должен был исполниться двадцать один год. Но ее лицо выглядело по-детски округлым, с румяными щечками и полными губками, вздернутым носиком и ясными невинными глазами. Для съемок фильма Казимеж попросил Розу собрать волосы в два хвостика и повязать белые банты.

Без всякого сомнения, это был лучший фильм Казимежа Ивелинского. Теперь он хотел видеть в главной роли только Розу. Посмотрев отснятый материал, пан Ивелинский прогуливался среди ночи по безлюдному бульвару. Казимеж грыз на ходу тыквенные семечки, роняя шелуху на тротуар, а в его голове крутились незамысловатые сюжеты новых фильмов – про полицейского и неумелого воришку, про кроткую падчерицу и жестокосердечного отчима, про неумеху горничную и строгую хозяйку и все в том же роде. Увы, обширным творческим планам пана Ивелинского не суждено было сбыться. Но, скажите, откуда Казимежу было знать, кто отец этой панночки?

Казимеж Ивелинский невесело усмехается и качает головой. Он стряхивает с ладоней шелуху и, взяв чемоданчик, идет через мост. Между последним поездом из Варшавы и первой электричкой, которая идет из Гданьска был почти часовой перерыв. Прежде чем спуститься на перрон, откуда отходят пригородные поезда, пан Ивелинский оглядывается. Рыжий как раз проходит под фонарем. Он оказался не таким раззявой, как другие агенты, но Казимеж все равно был ловчее.

Из забранного решеткой окошка в кассе уже льется желтенький электрический свет. Пан Ивелинский покупает билет до Везыцы, хотя сам собирался сойти раньше, в Картузах. Это такая игра, Казимеж бежит и путает следы, а за ним по пятам идут агенты в штатском. Казимеж знает, что ему не скрыться от полиции. Рано или поздно они узнают, на какой станции он сошел с электрички, и в какой глуши снял жилье. Но пожар, который пан Ивелинский устроил в студии на окраине Варшавы, уничтожил все улики, все негативы и проявленные пленки, все журналы с записями, все долговые расписки. Ищейкам придется начинать с чистого листа, а Казимеж Ивелинский тем временем продолжит дело всей своей жизни. Он будет снимать кино для ценителей настоящего искусства. Уточненное и брутальное, порочное, вульгарное и изысканное.

Чтобы скоротать время пан Ивелинский прогуливается по перрону и встречает двух полицейских в дождевиках и фуражках. Один совсем еще мальчишка – худощавый и высокий, как каланча, с усами, которые совершенно ему не идут. Его напарница – напротив, невысокая и полная пани с круглым щекастым лицом и съехавшими к переносице недобрыми цепкими глазками. Казимеж Ивелинский раскланялся с полицейскими. Полицейские пожелали ему доброго утречка. Остановившись в конце перрона, пан Ивелинский грызет семечки и смотрит в клубящуюся над путями промозглую тьму. Казимеж может только гадать, улыбнется ему удача в этой глуши или нет.

Переложив чемоданчик из руки в руку, он не торопясь идет обратно. Мокрый от дождя перрон поблескивает под фонарями, будто покрытый черным лаком. На лавках под навесом уже сидят паны с заспанными, похожими на бледные вареники лицами. Казимеж идет между лавок и внимательно поглядывает на ранних пассажиров. Дойдя до билетной кассы, Казимеж видит рыжего пана в надвинутой на глаза кепке. Он разговаривает о чем-то с полицейскими, которых пан Ивелинский раньше встретил на перроне. Агент говорит вполголоса и Казимеж не слышит ни слова, а потом рыжий достает из кармана фотокарточку. Пан Ивелинский уже видел такие снимки у других агентов. На фотографии Казимеж Ивелинский собственной персоной. Его худое лицо с профессорской бородкой ярко освещено косыми лучами солнца. Здание на заднем плане немного размыто, вероятно, снимали из автомобиля, стоящего на другой стороне улице, используя трансфокатор.

– Да, мы видели этого господина на перроне минут десять назад, – пани полицейская оглядывается на своего долговязого напарника. – Верно, Ежи?

– Это он, пани Беньковская, – кивает Ежи. – Как нам следует поступить?

Казимеж Ивелинский не спеша обходит билетную кассу с другой стороны. Рыжий агент его разочаровал. Обратившись за помощью к полицейским, он поступил неспортивно. С другой стороны, теперь у Казимежа развязаны руки.

Пан Ивелинский с чемоданчиком в руке идет к самому началу перрона. Навеса здесь нет. Под фонарем в рыжем пятаке света стоит блестящая от дождя скамейка.

– Постойте-ка, пан, – слышит Казимеж голос полицейского Ежи у себя за спиной.

Казимеж останавливается, ставит на лавку чемоданчик и оборачивается. Полицейские спешат к нему со всех ног.

– Что вам угодно? – интересуется Казимеж.

– Будьте любезны, предъявите ваши документы, – спрашивает его, запыхавшись немного от быстрой ходьбы пани Беньковская.

– А что собственно случилось? – Казимеж не может отказать себе в удовольствии и произносит эту сакраментальную фразу, которую слышал, наверное, в десятке кинофильмов.

– Ваши документы, пан, – настойчиво, вслед за напарницей повторяет полицейский Ежи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.