- -
- 100%
- +
ЮРИЙ КАЗАКОВ. АРБАТ, 30
Одно из редких мемориальных мест в память выдающегося отечественного прозаика, автора "нежных и дымчатых рассказов", певца среднерусской природы, знатока северных мест, заядлого охотника и пилигрима – Юрия Павловича Казакова. Здесь, на Арбате он провел свое детство, в том числе – и военное: дежурил с друзьями на крыше дома во время немецких налетов. Был контужен, когда одна из бомб разрушила соседнее здание театра Вахтангова. Оставив "на память" будущему писателю лёгкое заикание. Именно отсюда родом – с Арбата – блестящий талант одного из лучших представителей русской малой прозы XX века, даровавший ему ещё при жизни звание литературного классика.
Интересно, что по соседству с мемориальной доской Ю. Казакова размещена ещё одна – выдающемуся русскому живописцу Сергею Иванову, также обитавшему в этом арбатском доме номер 30, но только гораздо раньше своего будущего литературного соседа. Судьба сведёт обоих и в другом знаковом для них месте – деревне Марфино под Тарусой, где С.Иванов будет оттачивать мастерство пейзажиста, а Ю.Казаков – новеллиста. Ещё одними выдающимися соседями Юрия Казакова а Арбатском дворе станут Святослав Рихтер и Нина Дорлиак. С Рихтером Юрию Казакову в 60-ые годы также доведется нечаянно соседствовать в Тарусских весях: великий музыкант будет оглашать звуками рояля из своей дачи-башни живописные окрестности Алекино, а выдающийся писатель – сочинять свою бессмертную "Осень в дубовых лесах" в маленьком домике в близлежащем Марфино.
ТАРУССКИЕ АДРЕСА ЮРИЯ КАЗАКОВА
Юрий Казаков был связан с Тарусой довольно долго – около 14 лет. Впервые оказался здесь с легкой руки Фёдора Поленова в 1958 году. И потом периодически наезжал сюда и в близлежащее Марфино вплоть до 1972 года: писать, работать, рыбачить, охотиться, общаться с друзьями и, конечно, с мэтром Константином Георгиевичем Паустовским. Короче, вполне стал тарусянином, хотя сам заштатный этот городок в письмах своих особо не жаловал. Зато был очарован Окой, природой и людьми.
Таруса ответила выдающемуся русскому писателю взаимностью: никаких упоминаний о Юрии Казакове сегодня в насквозь , казалось бы, литературном городе не найти. А поводов таких у Тарусы, кстати, предостаточно. И даже их, эти поводы, можно сегодня точно пересчитать. То есть отыскать те места в этом "русском Барбизоне" на Оке, где в разные годы жил и работал Юрий Павлович Казаков. А если и не работал, то просто гостил и наслаждался общением со своими друзьями.
Дом Паустовского в Тарусе
Мы взялись все эти дома навестить. Во-первых, конечно, дом Константина Георгиевича Паустовского по ул.Пролетарской, 2. Здесь не единожды тепло принимали молодого и даровитого прозаика Казакова. Мало того – читали его шутливые предложения почитаемому им мэтру – купить у него этот старый неказистый дом в обмен на совет заново построиться в очаровательном Марфино.
Дом Оттенов в Тарусе
Чуть поодаль от пристанища Паустовского – на ул. Садовой, 2 – ещё одна "мекка" таруссих литераторов – дом Оттенов. Хозяин дома – Николай Оттен – писатель, драматург, наряду с Паустовским – один из соредакторов"Тарусских страниц", в которых так блестяще отметился Юрий Казаков. В отличии от дома Паустовского – дом Оттенов сегодня не выглядит живым, хотя раньше там бурлила жизнь, и были слышны голоса Паустовского, Панченко, Кобликова, Балтера, Окуджавы, Слуцкого, Голышевых, Ариадны Эфрон , наверняка Казакова и даже Бродского.
Дом Терентьевых в Марфино
Не выглядит живым и дом Терентьевых в близлежащем Марфино, где Юрий Казаков в 1960 году изваял свою бессмертную "Осень в дубовых лесах" и начинал "Северный дневник". Правда на заброшенном марфинском доме пока еще держится памятная табличка в честь классика русской литературы. Зато никаких упоминаний о нём нет в тарусском доме Щербаковых по ул. Декабристов 2а, что угнездился в конце 50-ых под Воскресенской горкой рядом с домом Валерии Цветаевой, а теперь уже – и кенотафом её сводной сестры – Марины. Здесь Юрий Казаков писал ставшими знаменитыми рассказы "Нестор и Кир", "Двое в декабре". А было это в зимы 1962 и 1963 годов.
Дом Щербаковых в Тарусе
Всю жизнь Юрий Казаков пронес в себе любовь к тарусским далям. Был очарован Окой. Не единожды пытался навсегда обосноваться либо в Тарусе, либо в Марфино. Вынашивал планы постройки или покупки там домов. Увы, не сложилось. Не став по формальным признакам тарусянином, Казаков остался реально влюбленным в окские красоты навсегда. О чем не единожды упомянал в своих рассказах, письмах и интервью. Увы, влюблённость эта так и осталась безответной…
УРОКИ МОЛЧАНИЯ
Сочиненное им редким бриллиантовым блеском в череде советской литературной рутины, однако же не принесло автору ни денег, ни регалий, ни наград. Разве что – посмертную славу литературного классика. Волшебника слова. Обладателя редчайшего писательского дара: наряду с умением блестяще писать, талантом не менее значимым – по-писательски выразительно молчать. И то, и другое – и щедрый дар слова, и наложенная судьбой в середине жизни тайная печать немоты – сегодня в равной степени характеризуют загадочную уникальность этого человека.
Казалось, Казаков был всегда чего-то больше. Больше времени, в котором жил. Больше литературы, в которой вращался. Больше таланта, который требовался, чтобы угодить пристрастным критикам. Даже таким могучим и влиятельным, как, например, Твардовский. Даже больше размеров кадра, в котором мы сегодня разглядываем его старые фото. На каждом из них – большеголовый, строгий, лысый человек в роговых очках будто едва вмещается в формат своего, явно жмущего в плечах, портрета.
В Литературный институт он уже пришёл настоящим мастером. Не особо нуждавшимся в педагогах. Паустовский категорически отказывался давать Казакову уроки литературного мастерства, отмечая полную и законченную огранённость этого литературного алмаза. Кем, когда и как? – на эти вопросы никто толком не мог дать ответ. И сам Юрий Казаков – тоже. Господь Бог? Возможно… Ходили, правда, разные толки о якобы скрытых аристократических корнях сына смоленско-московского сапожника. Но в них ли дело – никто не знает. Да и не в этом суть…
Когда из рядового семинарского задания в институте вырастает литературный шедевр – один из первых рассказов Юрия Казакова «На полустанке» – становится ясно, что в классической русской прозе зазвучал новый свежий голос. Голос этот стал брать одну литературную высоту за другой. Заполнил собой значительную часть пишущего пространства. Дал повод сравнивать себя то с Буниным, то с Хэмингуэем. Идеально ложился на партитуру свежей русской классики (на те же «Тарусские страницы» Паустовского). Многозначительно диссонировал с излишне громкими и заидеологизированными «гвоздями» оттепели (Твардовским и «Новым миром»). Быстро преодолел, казалось бы, непреодолимый «железный» занавес в СССР и после массовых переводов во Франции, Англии и Италии заставил говорить о себе во всей читающей Западной Европе.
Мир распознал в новом русском авторе тонкого исследователя человеческих чувств. Искусного литературного пейзажиста. Большого поэта короткой прозы. Нежного лирика суровых окраин. На Казакова неожиданно обрушилась мировая писательская слава, правда, в условиях довольно досадного замалчивания у себя на родине. Книжки, Казакова, конечно, издавали, и журналы кое-что печатали, но вылиться в широкое литературное русло произведениям Казакова в своей стране так и не удалось.
Главное из им написанного
пришлось на самый ранний период – конец 50-х – начало 60-х годов. Поздний – 70-ые и до самой смерти в 82-ом – был крайне скуп на публикации: два коротких шедевра за 17 лет. Многое, конечно, списывали на его сложный характер и пристрастие к спиртному. Вариант объяснения, конечно, самый простой. И, думается, не самый верный. Молчащий писатель – загадка не менее трудная, нежели писатель пишущий. И Юрий Казаков оставил её для нас неразрешённой. Хотя и – с некоторыми подсказками.
Их, этих подсказок, ровно столько, сколько произведений автора. В каждом рассказе, по сути, они есть. Начиная с «Полустанка», «Тихого утра», «Голубого и зелёного», «Некрасивой» и далее через «Запах хлеба», «Трали-вали», «Осень в дубовых леса» вплоть до щемящей до слёз и рвущей душу на части «Во сне ты горько плакал».
Держать однажды взятую лирическую ноту трепетности чувств, обворожительности неба, притяжения земли, запаха трав, блеска росы – держать на вытянутых над головой руках столь хрупкий и бесценный груз всю жизнь, ту самую жизнь, что каждый миг готова опрокинуть этот груз и сокрушить безжалостно и бесповоротно – задача для любого
человека непосильная.
Если по-честному, я бы Казакова посоветовал читать с конца. С
«Во сне ты горько плакал». С самого горького, самого светлого произведения. Где ствол ружья соседа-самоубийцы соседствует в сюжете с пугающими снами полуторогодовалого сынишки автора. И каждому из них плохо. Первому – в последний раз. Второму – в самый первый. Когда только лишь появившийся на свет малыш уже научается оплакивать свою будущую жизнь. Ещё не прожитую. Но – приближающуюся. Как с этим быть? Как помирить волшебную красоту мира с его концом? Никак.
И Казаков, скорее всего, это осознал, нарочито рано сойдя с Олимпа вдохновенного лирика трепетных чувств, коим он щедро, одним ранним махом, выплеснул в дар весь свой могучий талант певца. И горько замолчал. Не перестав при этом быть писателем. То есть смолк весьма красноречиво. Когда нет смысла говорить. И смыслы в сказанном, скорей всего, чужие. Такие времена, увы, бывают. Иногда. А может чаще. Когда молчание – слова. И даже более порой
– молитва…
ЯКОРЯ ТАРУСЫ
Пожалуй, самая литературная пристань России. Пусть малая, но для Тарусы как раз: в сезон – бойкие речные маршрутки в Поленово и вокруг. В несезон – скукота. Некий антураж речной романтики всё-таки есть: рукодельные расписные плоскодонки, якоря, водолазные костюмы, рыбацкая избушка, шум речных извозчиков, ресторанчик опять же с морской тематикой, официантками в тельняшках и подгорелым хлебом к свекольному борщу. Всё рядом: литературные святыни, храмы, модные выставочные центры, променад, вокзал, природа…
Главное – божественные виды на Оку. Те самые, по которым до конца жизни тосковал Казаков…
ЮРИЙ КАЗАКОВ И АРИАДНА ЭФРОН. НЕЧАЯННОЕ СОСЕДСТВО
Судьба столкнула их случайно – двух, по сути, литературных отшельников. В начале 60-х, на высоком берегу, Оки, в Тарусе , на так называемой Воскресенской горке.
Юрия Казакова на две зимы приютили в доме театральных деятелей Щербаковых – Юрия Борисовича и Татьяны Владимировны (Правдивцевой). Ариадна Сергеевна Эфрон обосновалась и стала строиться после ссылки поблизости в соседстве со своей тёткой (сводной сестрой её матери) Валерией Цветаевой. В обоих случаях ключевую роль в появлении этих домов в Тарусе сыграла именно Валерия Ивановна Цветаева.
Юрий Павлович гостил у Щербаковых вместе со своей матушкой, писал прозу. Его навещали здесь Марина Литвинова, Алексей Шеметов. Наверное кто-то ещё, но скорее всего, круг общения писателя был ограничен. Как, впрочем, и Ариадна Эфрон в последний, тарусский, период жизни искала замкнутости.
В письмах Ю. Казаков никак не упоминал имя своей тарусской соседки. А вот А. Эфрон оставила небольшой комментарий пребывании писателя в доме Щербаковых по ул. Декабристов, 2а. Он обнаружился, похоже, в ранее неизвестном письме А. Эфрон в адрес хозяйки дома Т.Правдивцевой (Щербаковой). В нём есть и другие любопытные подробности тарусской жизни тех времен. Письмом любезно поделились в доме Щербаковых.
НЕИЗВЕСТНЫЕ ТАРУССКИЕ ПИСЬМА
С Тарусскими весями Юрий Казаков был связан более 15 лет: с весны 1958 года и до 1973 года, как минимум. Периодически приезжая для работы то в Поленово, то в Марфино, то в Тарусу. Останавливался, когда на день-два, когда на месяц, а когда и на осень, зиму и весну впридачу. Как это, было, например, в 1962-1963 годах. Писателя с его мамой привечали в доме театральных деятелей Щербаковых – Юрия Борисовича и Татьяны Владимировны.
Дом под Воскресенской горкой с живописными видами на Оку долгое время был точкой культурного притяжения. Хозяева слыли интеллигентными, открытыми и приветливыми людьми. Что, очевидно, и заложило основу многолетней тесной дружбы Юрия Казакова с хозяином дома Юрием Щербаковым. И одним из поводов тесного общения и переписки стали не только культурные явления в Тарусе, но и чисто бытовые, связанные с длительным проживанием писателя в доме Щербаковых на ул. Декабристов, 2а.
Дом Щербаковых в Тарусе
Внучка Татьяны Владимировны и Юрия Борисовича Щербаковых – Катя показала нам ранее неизвестные письма Юрия Казакова своему дедушке – Юрию Борисовичу. Приведем с её согласия некоторые из них:
Письмо первое:
«Дорогой Юрий Борисович!
Как-то Вам работается на новом месте? Был в, Крыму, в Одессе, в Измаиле, в Вилкове, опять в Одессе, а теперь вот в Пицунде. Впечатлений масса и отогрелся я здесь за всё лето.
Теперь о деле. Мама пишет из Тарусы, что плотник кухню недоделал, с тех пор, как вы уехали был один раз и больше не появлялся. Мало того – в доме не закрываются рамы и осели двери (двери Вы ещё тогда просили его подстругать). А насчёт рам дело обнаружилось только теперь, когда пришла нужда их закрывать. Потом я заметил один важный недостаток – во всём доме, кроме одной комнаты нет форточек. Как же это Вы недоглядели? Но это так – к слову. А вот, как быть с плотником? Мы не знаем, где он живёт. Вы знаете? Напишите в Тарусу.
Мама начала выкапывать гладиолусы, потом будет прикрывать розы. Так что в этом смысле – всё в порядке.
Дров так и не привезли. Мама договорилась с Промкомбинатом. А вас (неразб.) надули с Борятиным – дороги туда не было всё лето и осень, т.к. поднялась вода в Таруске.
Итак пишите. И вообще – как жизнь, как устроились, как Ваш сценарий, какова квартира.
Ваш Ю. Казаков.
В Тарусе буду в конце октября.
Будьте здоровы, успехов Вам и привет Т.В.»
Письмо второе:
«Дорогой Юрий Борисович, я в Тарусе. С домом всё в порядке, был в отпуске папа и всё сделал, т.е. двери и рамы – всё уже закрыто и заклеено. В Тарусе всё были дожди, грязь, конечно, наступает самое тёмное время, отпуск мой прошёл, опять надо работать, чего-то писать.
Дров ещё нету, но после праздника я переберусь окончательно и буду надоедать всем пока не выбью дрова.
Розы закрыты, луковицы выкопаны. Яблонь и сирени не привозили, верно уж и не будет – зря, значит, Вы копали.
Ну, будьте здоровы, всего доброго. Привет Т.В. Пишите.
Ю. Казаков.
27. X.62.
Плотник так и не появлялся».
Юрий Щербаков
Письмо третье:
«Дорогие Юрий Борисович и Татьяна Владимировна!
У нас всё в порядке. Дом пока не сгорел и не развалился. Единственное разрушение Т.В. наверное видела: на кухонной плите возле дверцы отвалилась штукатурка. Но это она сама, подлая, мы ей-богу, её не отбивали. Больше пока с домом ничего не произошло.
Но этот дом ваш ужасно холодный и сырой. Сырой наверное потому что стоит на сыром месте, и всё лето и осень лили дожди. А холодный – потому что полы не утеплены и очень дует из подполья. Но пока терпим. Это я вам говорю на будущее, чтоб вы знали.
Дров ещё не привезли. Только те, что от вас остались, да ещё маме осенью привезли воз отходов из промкомбината – тем и топим. Обещают со дня на день, но не везут.
Зимы не было до конца декабря почти, а потом повалил снег и стукнули морозы – до 25. Дней пять уже солнечные дни, мороз и полно лыжников за окном, а я корплю над машинкой.
Розы ваши мы завалили снегом совсем, их теперь и не видно. Ходит в гости к нам некий кот. Чтобы он не гадил ночью в доме, я его выпускаю. Но он никуда не уходит, а сразу же лезет в дыру под террасу, всю ночь сидит под домом и гоняет мышей.
Мышей теперь вроде не слыхать, а то сперва здорово взялись за дело и многое погрызли (в тамбуре) и попортили.
Дела мои идут пока хорошо, чего и вам желаю. Рассказы – несколько штук старых, давно написанных и нигде не шедших – рассказы эти теперь помаленьку расходятся. Один даже в «Правде» напечатали, а ведь ему шесть лет уже, этому рассказу. Даже в Тар. страницы побоялись почему-то взять его.
Новый год встречали мы в Тарусе. Я замешкался, не успел купить ёлки в культмаге, пришлось мне, яко тати, идти на курган за ёлкой, пилить её там и потом тащить через весь город. Но ничего, всё обошлось, не остановили. Зато теперь ёлка в доме, не чета культмаговским.
В прошлом году я накатал ещё рассказик про тарусский апрель, про охоту и должен он пойти в «Огоньке» в номере 2 – если выйдет и если будет охота прочтите.
Ну вот пока и все новости.
С Новым годом, новым счастьем! Желаю вам всем здоровья и больших успехов.
4 янв. 1963 г.
Ю. Казаков.
P.S. Я не разобрал номер квартиры, поэтому посылаю письмо на театр».
Письмо четвёртое:
«Дорогие Юрий Борисович и Татьяна Владимировна!
Ах, и замучился же я с домом! И теперь раздумал покупать какие-либо дома. Весь январь и половину февраля здесь стояли сильные морозы, по ночам доходили до 35-40 градусов. Печи приходилось топить по два раза каждый раз по 2 с половиной! И всё равно по утрам всё замерзало, даже вода в вёдрах, и пар валил изо рта и страшно было вылезать из-под одеяла. Так что я теперь точно знаю, что такое дом. Сейчас правда морозы свалились и стало полегче.
Но не в том суть, а в том, что я всё-таки поработал здесь так, как не работал бы в Москве, за что примите мою признательность и благодарность.
Дело к весне, дров мы достали две машины, думаю, хватит, даже м. б. останутся. Дом в потом порядке. Я вас попрошу отвечать мне, а то я не не знаю, получаете ли вы мои письма. И попрошу заблаговременно известить нас о дне вашего приезда, чтобы мы смогли вовремя перевезти в Москву свои вещи и подготовить дом.
Снегу подваливает. Зима всё-таки была хороша – светлая и крепкая.
В начале марта недели на две я м. б. уеду в Стокгольм, но в это время тут поживёт мама, так что дом без присмотра не останется.
Как дела, Юрий Борисович? Как вообще жизнь в Минске? Напишите поподробней, не ленитесь.
В Тарусе всё по прежнему, все живы-здоровы. Паустовский сейчас в Переделкине, в марте хочет приехать в Тарусу. У меня оч. большой успех во Франции. Издали они там книгу моих рассказов и обалдели, такое дело, а я радуюсь, не всё же им нас обалдевать.
Пишите же, не забывайте меня грешного.
Самых больших успехов и здоровья!
Ваш Ю. Казаков.
P.S. Как Ваш желудок, Ю. Б.?
19.II.1963.»
«СПАСИБО ЗА ДНИ В ТАРУСЕ!»
Ещё одно ранее неизвестное Тарусское письмо Юрия Казакова из архива семьи Щербаковых – друзей писателя:
"Дорогие Щербаковы!
Как вы там поживаете в своей вотчине? И как ваш сосед-вор? И как рыба? И как погода? И как соловьи?
Нашли ли в столе (на кухне) 2 подарка. Это мы везли, думая застать вас и ваших ребятишек ещё в Тарусе, хотели ребятам дать, да вы уже уехали. Не удивляйтесь, если вскорости получите некоторую сумму денег, потому что какой нам интерес жить у вас, не платя за свет и прочие удобства.
Мы теперь в Малеевке, у меня нога ещё в гипсе, скоро будем снимать гипс, а там посмотрим.
Всего вам доброго!
Спасибо за дни в Тарусе!
Ю. Казаков.
1 июня 1965."
МАРФИНСКАЯ ОБИТЕЛЬ
Если у Пушкина случилась в жизни Болдинская очень, то у Юрия Казакова состоялась своя Марфинская. Та самая, откуда в начале 60-х прошлого века вышли знаменитые "Осень в дубовых лесах" , "Ни стуку, ни крюку", "Кабиасы", "Запах хлеба"… Где ложился на бумагу его "Северный дневник". Где черпалось вдохновение для большинства блестящих казаковских рассказов.
Сюда, в Марфинскую обитель, ему хотелось возвращаться всегда. Где бы не жил, где бы ни странствовал, а в душе всегда оставался здесь – на высоком берегу Оки, в маленьком деревянном домике на краю заглохшей деревни Марфино, окружённой величественной лиственничной аллеей и дубовыми рощами – единственным напоминанием о некогда царящем здесь до революции усадебном благоденствии.
О том, что в Марфино, что в 10 километрах от Тарусы, сохранился (пока сохранился) дом, где рождалась лучшая русская проза, похоже, сегодня не знает никто. Не знали и мы, отправившись в конце июля сюда почти на удачу – хотя бы пройтись крутыми тропами, описанными в рассказах и письмах писателя, полюбоваться окскими склонами, найти знаменитую лиственничную аллею Казакова, его "осенние дубовые леса".
В письме Марине Литвиновой он уточнял место, где тогда обитал: "в Марфино последний дом направо". Домишко, вспоминала, Марина Литвинова, маленький, скудный, без удобств, под соломенной крышей. Надеяться, что он может сохраниться по прошествии 60 лет, конечно, не приходилось. Никаких упоминаний о нем в самых широких краеведческих источниках нам также обнаружить не удалось.
Окончательный приговор безнадёжности восстановления памяти о Казакове в Марфино, казалось бы, вынес многоуважаемый Василий Михайлович Песков. В начале 2000-ых он с калужскими краеведами спускался по Оке и не преминул заглянуть сюда, в Марфино
, в поисках следов Казакова. Экспедиция оказалась безуспешной: никто из местных старожилов (которых, впрочем, из-за малости деревни не набралось и трёх штук) не помнил имени писателя. Соответственно, никто не мог указать и дом, где он когда-то останавливался. Мало того, расстраивался Песков, никто из местных никогда, оказывается, и не читал
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.